солёное солнце

Каждое утро, в семь часов утра, плюс десять по Гринвичу, Феликс спускался по скалистому склону. Проходя сквозь длинный перелесок, он шаркал босыми пятками по горячему песку и окунал пальцы в пенистое море, едва видя нужный спуск. Оставаясь один, он то и дело поднимал горсть мелкого пляжного песочка и давал ему сыпаться сквозь пальцы, возносил взгляд к солнечному небу, щурился и кротко улыбался пролетающим стаям птиц. Врач прописал ему соленый воздух, так что ходить сюда одному было хорошей перспективой, особенно, когда твои родственники уж слишком болтливы и не хотят молчать даже в самые чудесные моменты, когда море плещется о небольшой пирс, опрыскивая лицо солёными брызгами. В один из таких солнечных утр он заметил вдалеке деревянную лодочку и гребущего в сторону берега юношу. Спустя добрые пол часа тот наконец добрался до мели и, пришвартовав судно, слез, ощупывая пальцами твердую землю. Феликс опасливо забился в глубь пещерки, наблюдая за прибывшим из под забавного, больше похожего на петуха камня. Что-то в его чертах было знакомо. Феликс потёр глаза и затаился, но порыв ветра снёс с него панамку, неся прямо в руки, сидящего на песке юноши.       – Здесь кто-нибудь есть? Чайки надоедливо кричали, рывками опускаясь к плавающим на поверхности анчоусам. Солнце постепенно нагревало сушу. «Пора домой» – боязливо опомнился Феликс. Однако, юноша не спешил покидать пляж, он выудил из сумки обернутую в марлю буханку хлеба и кусочками раскидал ее по берегу, собирая вокруг себя толпы голодных и кричащих последователей, в числе которых скоро были не только чайки, но и только научившиеся летать птенцы бакланов с родителями. Они яро дрались за скопление крошек на земле, заставляя юношу усмехнуться и кинуть ещё одну крошку следом за первой. Феликсу строго настрого запретили общаться с посторонними людьми, тем более на и без того пустом и изолированном пляже, тем более с тем, кто прибыл с другого острова. Это стало понятно ещё по гербу на борту лодки, то был большой и упитанный кит, когда гербом острова, где жил феликс была крохотная золотая рыбка, гребущая по бескрайнему морю.       – Я тебя слышу, – за камнем послышалось шарканье тапков, и макушку Феликса окатило тенью затемнённой фигуры. – Почему прячешься? – его улыбающийся голос отдавался эхом в каменных стенах пещеры. Феликс медленно поднял лицо к верху, заглядывая в янтарные радужки глаз.       – А... отдайте пожалуйста панамку, – промямлил он, вжимая голову в плечи. Улыбка на лице юноши померкла, и он протяну руку, чтобы убрать разпушившиеся волосы с лица Феликса.       – Зелёный, – незнакомец натянул улыбку, выгибая уголок губы. – Нигде таких больше не видел, – он снял с себя панамку, закрывая теплую от солнца макушку Феликса. – Меня зовут Хван Хёнджин, – янтарные глаза засверкали на солнце, стоило ему повернуться в сторону моря.       – Феликс.       – Хочешь погулять со мной по берегу, Феликс? – ветер растрепал его длинные, собранные в хвостик волосы, а бежевая свободная рубашка, поддавшись солёным порывам, слетела в бок. «Хочу», – думал Феликс, наблюдая за манящими глазами.       – Нет, мне пора домой, – выдавил он, заглядывая в золотые наручные часы. Отец не любил, когда Феликс опаздывал к завтраку, а потому, скрепя сердцем и зубами, приходилось отказываться от любых планов. Он рос счастливым, здоровыми ребенком в ярком мире книжек с картинками, чистого песка, апельсиновых деревьев, дружелюбных собак, морских далей и улыбающихся лиц - так говорила ему бабушка, за посиделками у камина, когда закутывала ледяные ноги в махровый зелёный плед из пыльного шкафа Феликс учился дома, под надзором прекрасной учительницы из Италии, она днями ходила и шептала что-то на родном языке, временами дрожа и потирая холодные плечи, укутанные теплой шалью. Так и проходили дни юного мальчика: байки бабушки, ужин с семьёй и скучные уроки по выходным. Иногда его водили ко врачу, которого Феликс именовал мистером Птицем, потому что тот каждый раз приходил в панаме с новым птичьим пером, будто каждый день перевоплощаясь в нового пернатого. Так и сегодня, он натянул панамку ближе к лицу, и, закусив губу, побежал к тропинке до дома, оставляя незнакомца растерянно стоять у плескающихся волн.

***

Утро следующего дня обещало быть теплее обычного. Солнце нещадно палило уже с раннего утра, чайки прятались в выколотых дырах скал, а некогда плавающие и ловящие воздух рыбы больше не показывались в толще воды, предпочитая ловить пузырьки воздуха у крохотных кораллов на дне моря. Феликс старательно вышагивал меж острых камней, держа курс на самое спокойное и тихое, в его понимании, место.       – Ух, – он остановился, чтобы перевести дух и уселся, протирая каменную поверхность ситцевым платочком. Капельки пота стекали по его лбу, а мозг отчаянно просил окунуться в глубокое море с головой. Отгоняя все мысли о запрещенном купании, Феликс хлопнул себя по щекам и с неохотой поднялся с прохладного камня, желая поскорее расправиться с прописанной терапией. Незнакомца уже и след простыл. Феликс щурил глаза, вглядываясь в песчаные дюны, но солнечные блики отчаянно заглушавшие видимость, обрывали все попытки доглядеться. Он добрался до пляжа, улёгся на горячий песок и накрыл лицо шляпой, сладко потягиваясь после долгого сна. И всё-таки на море хорошо, думал он. Перед глазами то и дело возникал приятный образ юноши, мягкие черты которого казались до боли родными и любимыми, словно давний давний друг пришел навестить после долгой разлуки. Послышалось бренчание колокольчиков, и Феликс оторопело скинул панаму с лица. Недалеко от полноводной части берега, близ той самой пещерки, стоял мольберт. Колокольчики резво отзванивали ветровую мелодию привлекая и маня своим очарованием.       – Это... – Феликс приподнялся с песка и осторожно обошел мольберт со стороны, вглядываясь в золотую каёмку с подвешенным на ней кулоном из янтаря. Взгляд блуждал по камушку на верёвочке, спускаясь ниже к картине, захватывая и сбивая дух. Ещё никто и никогда не рисовал его так красиво, как этот художник, инициалы Х.Х, которого скромно уместились в углу полотна. На картине Феликс сидел на пляже, держа в руках ведёрко с собранными у берега камушками, но смотрел он на один единственный в его руках рыжего цвета драгоценный камень. Смотрел и улыбался так, как не улыбался никогда в своей жизни. Он вдруг понял, что никогда не видел свою настоящую широкую улыбку, будто он и не жил вовсе.       – To the most beautiful masterpiece, – прочитал он в обращение небольшого письма, смахивая с щёк подступившие хрустальные капли.

«Солнце, я всей душой рад видеть тебя в добром здравии! Как твои дела, как матушка? Прости, что не смог сказать этого лично, когда мы встретились на берегу. Радость так сильно меня пленила, что я еле сдерживал слезы. Только не смейся ;)

Ты всегда был моим ярким лучиком, освещающим любые грозы и ненастья, будь то цунами в синем море, или ураган в пустынной дали, сметающий всё на своём пути.

Отец передал тебе этот чудесный кулон из янтаря! Он безмерно скучает по тебе и твоей прекрасной улыбке, как и я. Просто знай, что я всегда буду рядом с тобой, пусть не лично, но и в этом чудесном подарке в виде скромной картины, на которую ты меня вдохновил.

твой Хван Хёнджин»

Лодки больше не было на месте, лишь вогнутая яма от тяжёлого судна, едва залилась мокрым песком. Грады слёз стекали по подбородку, падая на раскалённый песок.