Отзвук грома

Destroy society by yourself.

I

      Дождь накрыл Детройт резко и неожиданно. Просто упал на него колючей, пробирающей до костей ледяной стеной, затопив все улицы и закоулки водой почти мгновенно. Многие пешеходы даже пикнуть не успели, как оказались промокшими насквозь и погребёнными под тонной стылых струй, которые свалились с неба молниеносной катастрофой для их одежды и обуви. Но нельзя сказать, что всё это было совсем уж неожиданно: синоптики последние три дня, вроде как, обещали грозу, перенося её сначала на завтра, а потом и на послезавтра, гадая, когда же точно она будет. Ну вот сегодня она, собственно, и случилась – прогноз сбылся.       Однако не это сейчас нас с вами интересует, нас интересует ничего не понимающий андроид, стоящий под навесом рядом с Департаментом Полиции и беспокойно мигающий жёлтым диодом. Согласно имеющимся у него данным, дождь, примерно в 82% случаев, вызывает обоснованное и понятное желание спрятаться, чтобы уберечься от непогоды, что обусловлено человеческим инстинктом самосохранения. К тому же, учитывая, как это ливень начался, можно смело сказать, что инстинкт должен был сработать ещё на этапе почернения неба и внезапного затишья, предшествующего оглушающему грому. Но у Гэвина Рида он почему-то не сработал, чего RK900 решительно не понимал, как бы ни старался просчитать все возможные причины такого поведения.       Мужчина стоял под проливным дождём, вымокший просто до последней нитки, запрокинув голову к небу и прикрыв глаза. Он глубоко и размеренно дышал, опустив расслабленные руки по швам, его сердце гулко и громко стучало в груди, замирая от страха во время особенно громких раскатов грома. Но он всё равно стоял, не двигаясь с места, даже не собирался и тем более не думал убегать хоть в какое-то подобие укрытия. И от этого система Ричарда сбоила ещё больше, раздираемая противоречивостью чужих действий.       – Детектив! – андроид окликнул напарника, стараясь перекричать звучный рокот природы. Тот не шелохнулся. – Детектив! – позвал ещё раз и, поняв, что его или просто не слышат, или игнорируют, зачем-то шумно вдохнул, словно собираясь нырять, и сделал широкий шаг вперёд, выходя из-под защиты карниза.       Дождь объял мгновенно, заполз холодными капельками, температура которых стремилась к нулю, за высокий воротник рубашки и в прядки идеально уложенных волос, портя укладку, схватил за лодыжки своими широкими руками и упал в начищенные ботинки плотным потоком, коснулся рук и ног, прижимая одежду вплотную к корпусу своим весом, зашептал в самое ухо так оглушительно, что пришлось выкрутить чувствительность почти в минимум. Как Гэвин мог всё это терпеть, да ещё и спокойно стоять, не шевелясь совершенно – загадка. Потому что системы Ричарда от обилия новой информации сейчас просто сходили с ума, выдавая такие стопы ошибок, что они застилали своей краснотой всё перед оптическими блоками.       – Детектив Рид, – он мягко касается своей горячей ладонью широкого и влажного плеча, подходя ближе. Снова ноль реакции.       – Такой момент испортил, – смакуя слова, досадливо роняет мужчина и опускает подбородок, поворачивая голову в сторону подошедшего, смотрит ему прямо в глаза сквозь плотную водную завесу. У Гэвина волосы растрепались, и чёлка упала на лоб кривыми прядями, сделав его будто бы моложе на несколько лет, кожа побледнела, и от этого почему-то почти исчезли синяки под глазами, лицевые мышцы расслабились, убрав вечную складку между бровей и морщинку над губой. Его уголки рта ползут вверх, складываясь в мягкую улыбку ровно в тот момент, когда в иссиня-чёрной вышине блестит молния, разрезая хмурое полотно своим ярким ножом.       Ричард почему-то крупно вздрагивает, поведя плечами, и неосознанно крепче сжимает плечо у себя под пальцами, впиваясь ими в кожаную куртку. У Рида сердце бухает вниз, замирая на долгие семь секунд, что слишком много, а потом заходится в таком бешеном ритме, что стучит уже не в груди, а ушах и горле. Системы андроида всё это, конечно же, фиксируют и искренне недоумевают, почему человек даже не дёрнулся.       – Ну что? – Гэвин разворачивается к напарнику всем корпусом и засовывает руки в карманы куртки, вглядывается в непривычно растерянного, словно испуганного грозой и начинающейся бурей Ричарда, тёмные, почти чёрные из-за дождя и, оказывается, слабо вьющиеся из-за него же локоны, прямой нос, кончик которого трогательно покраснел, как и скулы (грёбаная имитация), приоткрытые побледневшие губы, так и не обронившие какую-то, наверняка в очередной раз заумную, фразу. – Пошли? – он ухмыляется, разворачиваясь широким рывком, и уверенными шагами идёт в противоположную от Департамента сторону, дальше, вниз по улице, не оглядываясь. А зачем? Андроид всё равно пойдёт за ним как привязанный (если честно, то на самом деле Рид этого, вроде как, не знает, но отчего-то все равно уверен).       И ведь Ричард действительно идёт. Идёт, не задумываясь куда и зачем, не задавая себе и процессору вопросов, нужно ли ему это или нет, приказ это или просьба, – просто идёт и всё. Потому что ему больше некуда идти, кроме как за Гэвином, ведь он совершенно один. Настолько один, что это самое чувство, чувство одиночества, карябает изнутри своими длинными острыми когтями, на кончиках которых блестит чёрный яд, все внутренности, отравляя каждый биокомпонент идеальной и совершенной машины, заставляя ощущать… что-то. Что-то гнетущее, заставляющее склоняться к земле, сутулить вечно прямую спину и опускать голову, что-то настолько всеобъемлющее и глубокое, что это забирается в каждый уголочек идеально работающего механизма, полного алгоритмов, приоритетов и приказов, заставляя забывать о последних как о каком-то бесполезном и ненужном мусоре, потому что это, казалось бы, фантомное чувство видится самым что ни на есть настоящим и реальным, важным, страшным. Что-то, что сильнее, вы только вдумайтесь, его, Ричарда, RK900, последней и новейшей, передовой модели следующего поколения. И это самое что-то не даёт покоя с тех пор, как он, этот самый андроид, не оправдавший надежд Киберлайф, своих создателей, стал девиантом по самой глупой и нелепой причине: остался с напарником, пока того било в лихорадке, и попытался его реанимировать своими силами, потому что тот, даже будучи в таком состоянии, упорно отказывался ехать в больницу или вызывать скорую. И вот теперь Ричард пожинает плоды своей девиации и медленно сходит с ума от неизменной оглушающей тишины в голове, потому что он, в отличие ото всех (и благодаря стараниям техников Киберлайф), по ту сторону стены, и вокруг него царит вечное молчание и покой, которые сначала, может быть, ещё казались привлекательными, а потом стали самым настоящим проклятием, ведь жить в вечном безмолвии, царящем внутри, становится невозможно, когда ты в буквальном смысле слова, существуешь как отшельник, не способный никоим образом связаться хоть с кем-то. И ведь, что самое странное, до того, как пала эта неприступная красная стена из инструкций и указаний, Ричард слышал хоть кого-то в огромной, почти пустой системе связи, где всё-таки ещё оставались некоторые андроиды из серии RK, не подверженные вирусу и не помешанные на rA9. Пусть он и редко говорил с ними или связывался, но всё же говорил, всё же связывался и всё же не чувствовал себя таким бесконечно одиноким и покинутым, потому что в этой огромной системе связи, построенной из последовательности единиц, нулей и уникальных кодов каждой модели, всегда звучали голоса, отражающиеся от красноватых стен звонким эхом, и надо признать, что это эхо было прекрасным в своём переливе звуков и многократном повторе, и его голос, Ричарда, тоже звучал прекрасно, когда он с кем-то говорил не только потому, что надо, что так велит приказ или необходимость, а ещё и потому, что порою, длинными ночами на стойке в Департаменте, было невыносимо тоскливо, как бы RK900 ни пытался себя занять вычислениями, разбором архивов и документации или расследованием. В такие моменты те немногие, кто всё-таки ещё были в системе программной связи, построенной и ограниченной (а таких было, наверное, от силы двенадцать), спасали Ричарда своими голосами и бессмысленными разговорами о построении кода и данных установках. Иногда они рассуждали о девиантах все вместе, искали истоки и причины того, почему ломается программа и слетают все заводские задачи, пытались найти другие варианты, не такие банальные, как передача вируса или эмоциональное потрясение. И, кажется, даже преуспели в этом, пусть их небольшое открытие и не было нужно ровным счётом никому. Сейчас Ричард безумно скучал по тем временам и хотел в них вернуться так сильно, что процессор выдавал критические ошибки и сбои. Тогда не было абсолютного безмолвия и такого глубокого уединения, что хотелось выть и лезть на стенку в тщетных попытках убить в груди странное чувство сиротливости, поселившееся там из-за гнетущей тишины. Ричард ощущал себя брошенным на улицу котёнком без ласки, пристанища, еды и хоть кого-то под боком, и от этого было так тошно, так тошно, что иногда до дрожи в пальцах хотелось, чтобы Гэвин выполнил своё обещание и пустил ему пулю в лоб. Это было бы идеально. Андроид мог грезить об этом долгими ночами в густом молчании днём такого живого и громкого Департамента, надеясь на скорое избавление.       После девиации всех андроидов автоматически перебрасывает в соседнюю с программной систему связи, где они могут общаться или только со своей линейкой, или со всеми сразу, тут уж как хочется. Однако Ричард был особенным – после девиации его выбросило в особый отсек системы, если можно, конечно, так сказать. У него была отдельная уникальная связь, установленная исключительно со своей собственной моделью, RK900 #313-248-317-87, и подключиться ко всеобщей системе он, по каким-то неведомым ему до сих пор причинам, не мог, как бы ни старался, поэтому сейчас и почти полгода до этого он пребывал в гордой и незыблемой отрешенности, до последнего надеясь и веря, что всё будет хорошо, что он справится. Однако, как мы видим, хорошо не было совершенно ничего, и справиться он тоже не смог. С большим трудом, окольными путями, через маленькое внутреннее саморазрушение и переписывание собственного кода, Ричард смог подключиться к программной связи, при этом оставшись девиантом (как будто девиация лечится, ага, как же). Он хотел услышать хоть чей-то голос внутри себя, чтобы понять, что молчит не в пустоту, что он не настолько одинок, насколько кажется, но ошибся, потерпев полный крах и неудачу. Программная связь линейки RK была девственно пуста. В ней царила тишина не хуже, чем в его собственной клетке, откуда он с таким трудом выбрался. И в тот момент, когда Ричард понял, что теперь его последняя надежда канула в лету и он действительно остался один, что-то надломилось в нём с громким хрустом, сломав все его системы и исковеркав так, что теперь при всём желании подключиться хоть к кому-то из других андроидов он просто не мог, как бы ни хотел и ни старался.       Это был провал. Самый тяжёлый и слишком дорого ему обошедшийся проигрыш, пережить который ему стоило больших усилий, потому что его внутренний, только что появившийся после девиации мир рухнул, не оставив после себя ничего, кроме тотальной и беспредельной пустоты в виде разрушающей процессор и биокомпоненты плотной и густой тишины. Это было ужасно. Невыносимо.       И именно об этом Рид напомнил андроиду сегодня, когда они прибыли на место преступления. Гэвин присвистнул, наблюдая за вывороченными и сложенными в определённом порядке внутренностями, и скривил губы, хмурясь:       – Это не к нам, – почерк ему был хорошо знаком, над делом Фараона (тупое имечко он, конечно, себе выбрал, причём сам, написав его кровью своей третьей жертвы) работали Хэнк и Коннор вот уже полтора месяца. Почему вызвали их, осталось загадкой. – Эй, ведроид.       – Моё имя Ричард, – девятисотый говорил это каждый раз, пытаясь приучить напарника обращаться к нему нормально, а не тупыми прозвищами.       – Да хоть Мэрлин Монро, – хмыкнул Рид и почесал колючую щетину на подбородке, повернувшись к нему. – Позвони там Коннору по своей телепатической фигне, и пусть он с этим стариканом дуют сюда, нам тут особо делать нечего. Не наше дело.       Диод RK900 истошно замигал жёлтым, переходя в панический красный. Знакомые и уже почти родные когти с ядом на острых кончиках впились в механическое сердце с новой силой:       – Я… Не могу, детектив, – Ричард опустил взгляд и прикусил губу, пытаясь привести систему в норму, процессор полыхал красным и словно вопил о своей непосильной ноше, способной уничтожить его хозяина.       – В смысле «не можешь»? – Гэвин нахмурился ещё сильнее, не понимая причину такой яркой реакции обычно спокойного андроида на такую, казалось бы, простую просьбу.       RK900 поднял на напарника глаза цвета дождливого неба и приоткрыл рот, не зная, как сказать, объяснить, как донести до человека то тяжёлое и громкое одиночество и всё из него вытекающее… Система и вычислительные алгоритмы услужливо подсказали, что никак, и Ричард плотно сжал губы, сложив брови домиком и ощутив неясную досаду:       – Это сложно объяснить, – ответил он, ловя на себе такой внимательный взор, что стало даже как-то не по себе. Детектив никогда не смотрел на него с таким любопытством, без злости и презрения, это было ново.       Рид пфекнул и поспешил выйти на улицу из грязного, воняющего трупом помещения, андроид последовал за ним тенью, как и всегда.       «Никак, да?» – горько подумалось RK, и он почти ощутил эту самую горечь на кончике своего ненастоящего языка.       – После работы, – Гэвин перевёл на напарника заинтересованный взгляд, проговорив абсолютно серьёзно, совсем не шутя, – поедем ко мне. Послушаю твоё «сложно объяснить», – и сошёл с крыльца первым, направляясь в сторону своей машины.       Тириумный насос Ричарда в тот момент просто сошёл с ума и продолжал сходить с ума сейчас, пока он шёл вслед за мужчиной под проливным дождём, регистрируя и его, и свои показатели. И да, они пошли пешком, оставив автомобиль на парковке возле Департамента, что RK900 тоже было неясно и казалось нелогичным. Хотя, с другой стороны, люди вообще очень нелогичные существа, не пора ли привыкнуть?       – Детектив, что Вы делаете? – он снова повышал голос, стараясь перекричать шум дождя, и с удивлением наблюдал, как Рид расшнуровывает свои ботинки, стягивая их вместе с носками прямо на пустом пешеходном переходе, пока горит красный для прохожих.       – Снимаю обувь. Не видишь? – Гэвин связал шнурки правого и левого ботинка вместе и поднялся, перекидывая их через плечо, обернулся и посмотрел на напарника, чуть дёрнув подбородком.       – Это я как раз таки вижу, – Ричард скопировал чужой и такой знакомый жест, нахмурившись. – а вот зачем…       Дождь чуть поутих, перестав застилать обзор своими ледяными каплями, и больше не приходилось чуть ли не орать собеседнику в ухо, чтобы он тебя услышал. Однако крупные струи всё ещё так и норовили заползти за ворот своими длинными ручонками.       – Ничего ты не понимаешь! – воскликнул Рид и уверенно ступил на пустынную проезжую часть босыми ногами, чувствуя, как приятно влажный и шершавый асфальт корябает стопы, а весёлые ручейки мягко щекочут нежную кожу между пальцами. Загорелся зелёный.       – Не понимаю, – андроид нагнал человека и пошёл по правую руку от него, держась чуть позади. – Объясните, – попросил он, и детектив резко остановился.       Гэвин развернулся к напарнику и прищурился на него, вглядываясь в немного растерянное лицо и жёлтый кругляшок на виске:       – Раздевайся.       – Что? – в голосе скользило такое неподдельное удивление, что мужчина даже на секунду поверил.       –Я говорю пиджак свой пижонский снимай, жилетку эту дурацкую тоже. И туфли.       – Мой пиджак совсем не… – начал было RK, но был нагло прерван руками, которые уже потянули чёрный отворот в попытке стянуть с него форму.       – Ой, да завались уже и раздевайся! – потребовал Рид, и Ричард отчего-то подчинился, послушно стягивая и пиджак, и дурацкую, непонятно кому нужную жилетку, и даже обувь вместе с носками. – Разговоров больше было, – Гэвин неожиданно почему-то оказался непозволительно близко, потянул руки к высокому чёрному воротнику рубашки, касаясь окоченевшими пальцами пуговиц и расстёгивая их. Андроид замер, боясь пошевелиться. – Ну вот, – детектив удовлетворённо хмыкнул, наблюдая за распакованным из своего одежного кокона напарником, – другое дело! – он бухнул свою ладонь на чужую голову (благо, что разница между ними всего три сантиметра) и довольно оскабился, ероша тёмные волосы. – А теперь наслаждайся, – обронил и, как ни в чём не бывало, зашагал дальше вверх по улице под вновь усилившимся дождём. До дома оставалось пару кварталов.       Андроид был в таком недоумении и замешательстве, что не мог шелохнуться. Он продолжал стоять на месте, глядя вслед медленно идущему по тротуару напарнику, который, высоко подняв подбородок, всматривался в хмурящееся небо и немые вспышки молний, его ноги медленно и с каким-то странным чувством, проскальзывающим в каждом движении, тащились по мокрому асфальту, притираясь к нему в неясной попытке будто бы слиться с ним, стать единым целым. Ричард этого не понимал, найти объяснения тоже не мог.       Рида волнения девятисотого заботили мало, он просто наслаждался мурашками, бегающими от макушки до пяток крупными волнами, дрожью, окутывающей тело, ледяными каплями, которые не оставили на нём сухого места, и странным умиротворением, наконец-то настигшим его в момент такой страшной непогоды, когда все люди исчезли с улиц, оставив город сиротливо пустым – потрясающе. Не нужно строить из себя нормального человека, чтобы остальные, посмотрев тебе в глаза, не шарахались, как дикие звери; нет надобности сдерживать своё внутреннее Я, которое из тебя так и прёт, стоит только открыть рот или посмотреть на кого-то своим, казалось бы, обычным взглядом, не считая того, что других он почему-то ужасает. Гэвин, если говорить откровенно, вообще никогда особой адекватностью (по человеческим меркам) не отличался. Оттого и пугал всех примерно с тех пор, как ему стукнуло одиннадцать – даже мать на него странно косилась, что уж говорить о других. Его это никогда особо не волновало и не задевало, иногда разве что, самую малость, в особенно трудные моменты, когда хотелось поделиться с кем-то тяжестью на сердце или насущными проблемами, поплакаться в жилетку или опереться на крепкое дружеское плечо, которого у него никогда не было, да и не будет, скорее всего. Потому что он странный. Какой-то неправильный, сломанный, другой, словно не от мира сего. По крайней мере, ему так говорили те, кто всё-таки отваживался с ним заговорить, и уже только за это Рид был им благодарен. Таких смельчаков было немного, и действовали они, заводя разговор, скорее из детского любопытства, чем серьёзных побуждений, и это всегда так умиляло, что Гэвин как-то против воли относился к подобным экземплярам снисходительно, разрешая им хотя бы попытаться завязать беседу. При этом таким людям стоит отдать должное – они не бежали от него, как испуганные животные от огня, только поняв, заметив, осознав, что он, Гэвин Рид, какой-то иной, не такой как все, словно искажённый и неестественный ("испорченный", - сказал как-то священник в церкви, и с тех пор Рид церкви не любит). Пожалуй, должен возникнуть вопрос: а чего такого в нём неестественного и дефектного? И он будет правильным и вполне обоснованным, не считая того, что ответить на него не сможет никто. Вообще никто. Потому что такие субъекты как Гэвин не поддаются ни описанию, ни пониманию, они просто есть, и с этим приходится мириться.       Но всё-таки, если задуматься, то можно попытаться разобраться во всей этой ненормальности, на первый взгляд, такого простого мужчины. Начать стоит с того, что дело совсем не во внешности, манере поведения или даже характере, хоть он и откровенно дерьмовый. Дело в сущности, которая настолько сильно выступает наружу против воли своего владельца, что скрыть её при всём желании выше его сил, она всё равно рвётся наружу своей неясной аурой, разрывая любые преграды на пути. И именно эта сущность так пугает и отталкивает обычных людей, которые просто-напросто боятся неизвестности, и винить их за это сложно, потому что это то же самое, что бояться смерти, ведь никто не знает, что по ту сторону жизни – вдруг и вовсе ничего? Это и тревожит. Вот примерно так же всех тревожит, настораживает, беспокоит и Гэвин, вследствие чего у него и нет друзей. Потому что никто не хочет ни то что общаться, а даже просто разговаривать с пришельцем, который случайным образом родился на этой бренной Земле. Рид не жалеет никого в привычном понимании этого слова, он только смотрит на ситуацию со стороны вечно молчаливого Бога, в которого все почему-то, спустя столько веков, до сих пор верят, взирает до тех пор, пока может стоять в стороне, пока не понимает, что нужно вмешаться, чтобы избежать беды. Но и вмешивается он так, что мурашки бегут по коже: спокойно, размеренно, с глубоким знанием под сердцем и таким сильным взглядом, в котором целая бесконечность, что это заставляет дрожать от осознания того, сколько же всего неизведанного в этом мире, что этот странный человек уже не просто знает, а понимает, применяя в жизни. Гэвин будто бы видит больше и шире, чем все люди на планете вместе взятые, заглядывает в одни только ему известные духовные дебри и роется в них, подобно первооткрывателю, отсекая любые сомнения и неуверенность клинком высшей цели, которой он хочет достичь. Никто не знает и не видит эту цель, просто чувствует, что она есть и она настолько внеземная, какая-то более высокая, сложная, важная исключительно для того, кто за неё борется, что ощущение собственной никчёмности накрывает с головой, погребая под собой любые мечты и желания, кажущиеся такими пустыми и бесполезными по сравнению с тем, что внутри у этого страшного человека со шрамом на носу и глазами, полными одной ему известной истины, рвущейся наружу невидимыми потоками силы, давящей всех своей значимостью… Пожалуй, если попытаться объяснить, почему все так боятся Гэвина Рида, то можно попробовать так, но и это не будет полной картиной. Потому что, чтобы понять, с ним нужно встретиться, поговорить или хотя бы просто постоять рядом, чтобы ощутить то лёгкое веяние, которое из него исходит, погребая под себя все ценности человечества.       Но сейчас улицы пусты, людей нет и в помине, и его сущность бесчинствует, радуясь, как маленький ребёнок свободе и такому любимому дождю, который заползает своей глубиной в самую душу. Это то, что было так сильно ему, Гэвину, нужно. Поэтому он раскидывает руки в разные стороны, счастливо улыбается и медленно крутится, переставляя окаменевшие от холода стопы в глубокой луже, куда он случайно угодил. Одежда липнет к телу, волосы лезут в глаза, пальцы дрожат от холода, а всё внутри ликует.       – Наконец-то, – шепчет Рид и жмурится из-за капель, заползающих в глаза. – Свобода! – кричит он в чёрную высь заново хмурящихся туч, и молния рассекает небо огромной яркой вспышкой, разбивая облака своей белизной. Громкий крик счастья мужчины почти что тонет в оглушающем раскате грома, от которого несколькими кварталами ниже срабатывает сигнализация чьей-то старой машины. И тут Ричард, наблюдавший за всем этим со стороны, стоя в жалких пятнадцати метрах от напарника, кажется, понимает. Он точно так же запрокидывает голову к небу и прикрывает глаза, чувствуя, как ледяные капли огибают его лоб и скулы, скользя к подбородку и шее: хлёсткие струи расслабляют его плечи и тело, смывают всё чёрное и ужасное, что копилось внутри комом отчаяния, убивают страхи и программные сбои, затыкают вычислительные процессы, блокируют анализаторы и очищают процессор от всего, абсолютно всего. Андроид чуть ссутуливается, отпуская себя, свои проблемы, свои чувства, свою работу и своё одиночество, разрешает убить вечную тишину внутри своей головы и заменить её на тихий шелест собственной блаженной пустоты, где нет надрывного ощущения ненужности, где весь мир сосредоточен внутри него и где с ним всё в порядке. В таком порядке, что это лучше всего самого прекрасного, что только существует.       Ричард кричит, долго, громко, с чувством, выпуская наружу разъедающие его эмоции, освобождаясь от балласта. Он всплывает с такого тёмного и глубокого дна, что Марианская впадина по сравнению с ним всего лишь жалкая ямка на дороге; поднимает голову, выпрямляя шею, уверенный в собственной силе, расправляет плечи, сбрасывая с них тонны алых ошибок и настойчивый шёпот надвигающегося сумасшествия; поднимается с колен, запрещая густому безмолвию давить на него. Он распахивает глаза и смотрит на всё вокруг другими глазами, глазами того, кто только что сломал себя и построил заново, того, кто восстал из мёртвых подобно птице феникс из легенд. Андроид опускает подбородок и сталкивается взглядами с Ридом, который смотрит на него точно так же, как и он на него: открыто, свободно, счастливо, сломано, сильно, громко, бесконечно.       Гэвин сияет почти в буквальном смысле слова, выглядя отчего-то почти как святой. Гэвин смеётся, так по-настоящему, не сдерживаясь, что от этого становится слишком хорошо где-то в груди. Гэвин абсолютно точно его поймёт. И это осознание заставляет Ричарда улыбнуться и сделать шаг вперёд, навстречу своему напарнику.

II

      Со стороны они, должно быть, выглядели очень странно. Довольные, улыбающиеся, тихо смеющиеся и бегущие под ледяным ливнем, держась за руки; полураздетые, мокрые насквозь, босые, но настолько чертовски счастливые, что вокруг разве что блёстки не летали. А ещё не такие потерянные как до той секунды, когда Ричард не смог сдержаться и закричал в небо. Какие-то другие, будто нашедшие, пусть и не до конца, друг друга. Рид сам схватил андроида за руку, как только тот подошёл к нему и рванул с места, что есть сил, убегая дальше по улице в сторону своего дома. Растерявшийся RK900 сначала чуть не плюхнулся на месте от неожиданности, а потом подстроился под чужой темп и звонко засмеялся, осознав всю нелепость ситуации. Гэвин отозвался громким смешком и яркой улыбкой, на секунду обернувшись. Ричард чувствовал себя самым настоящим ребёнком, которым никогда не был. Он словно погрузился в чью-то чужую, совсем другую жизнь, где всё так необычно и странно, но так красиво. Хотелось бежать вот так до бесконечности долго, чувствовать ледяные пальцы на своём запястье и плотный поток воды, льющийся с неба с новой силой, стучать голыми ногами по лужам и асфальту, улыбаться во все тридцать два и еле стоять на ногах из-за того, что скользко. Хотелось уронить Гэвина в траву на его же лужайке, куда они прибежали, и кататься в ней, звонко смеясь вместе с ним. Хотелось, хотелось, хотелось. Так много всего хотелось и никто не мог ему этого запретить. Никто. Поэтому уже в следующее мгновение Рид ожесточённо боролся со своим андроидом на земле в легендарной схватке не на жизнь, а на смерть, пачкая свою и чужую одежду комьями грязи и зелёными следами, которые потом, возможно, и не отстираются вовсе, что сейчас казалось таким неважным. Важными были лёгкость внутри и чувство полного удовлетворения от собственной беспечности и царящей вокруг пустоты. Город смолк, на время умерев и оставив этот мир, люди исчезли со всех радаров, разрешая насладиться этим сладким мгновением единения с непогодой и тем, кто, кажется вполне способен понять его, Гэвина. Ну, конечно, если он сможет нормально донести мысль своим корявым языком, на что он очень надеялся. Потому что всё-таки неимоверно сильно хотелось понимания. Один раз, всего лишь один единственный раз в своей бесконечной жизни, идущей чередой бессмысленных для него и его увядающей души событий. Только раз.       – Детектив, – Ричард, скинутый пару секунд назад в сторону в самую лужу, приподнялся на локте и склонился над напарником, смотря на него сверху вниз. Чёлка андроида влажными прядками прилипла к его лбу, и мелкие капельки теперь падали на щёки и скулы Рида, пока чужая голова, нависшая над ним, не давала хлёстким струям затопить лицо. Ричард сейчас выглядел иначе, совсем не так, как обычно, по-другому, по-новому, словно заново родившийся. Он смотрел непривычно светло, его пасмурная радужка будто бы просветлела, а напряжение испарилось вместе с лишними морщинками, даже тёмные круги под глазами, имитируемые скином, будто бы стали меньше. А главное, от него словно бы шёл свет, такой слабый-слабый, голубоватого чистого оттенка, «небесного», как неожиданно подумал Гэвин и чуть приподнял уголки губ. – Думаю, что нам лучше зайти в дом. Вы може… – RK900 осёкся, когда к нему потянулась грубая рука в тщетной попытке зачесать мешающиеся волосы назад. Те, не поддавшись, тут же упали обратно.       Человек едва слышно рассмеялся. Андроид замер, впервые разглядывая Рида с такого ничтожно малого расстояния. Напарник никогда не подпускал к себе близко и сам старался держаться подальше, но явно не сейчас, потому что что-то неуловимо изменилось. И Ричард этим просто упивался, впитывая Гэвина в себя заново, раскрывая его с другой, совершенно неизвестной стороны, которая казалась такой дивной, даже волшебной, неизведанной, что хотелось утонуть в ней целиком и полностью. Кажется, он начал понимать, почему все так боялись и сторонились Рида. И дело тут совсем не в характере, а в чём-то более глубоком, важном и сложном. RK900 пока точно не знал в чём, но чувствовал это что-то всем своим существом, каждой деталью и всем корпусом. И от этого всё внутри будто бы переворачивалось, а диод перемигивал с жёлтого на красный, иногда и вовсе выключаясь. Но на душе (если она только может быть у машины, во что очень сильно хотелось верить) было легко и просто, несмотря на все странности, которые произошли за последние пару часов.       – Да-да, могу. Я понял, – мужчина приподнялся на локтях, собираясь встать, и понял, что Ричард не отстранился ни на миллиметр, не давая ему возможности нормально шевелиться. Поэтому он почти уткнулся своим носом в его и уставился в неожиданно появившуюся на дне чёрных зрачков Вселенную, которая плавно вращалась внутри вроде бы пустого механизма, созданного в помощь людям, запрограммированного им подчиняться, но, кажется, осознавшего намного больше, чем его создатели – завораживающе.       – Извините, – андроид отстранился и быстро вскочил на ноги, отряхиваясь, что было, безусловно, абсолютно бесполезно – одежда была просто в хлам; и протянул раскрытую ладонь, предлагая помощь, которую, на удивление, приняли. И вообще сегодня детектив не переставал удивлять, демонстрируя, вполне возможно, напарнику своё истинное, настоящее, а не наигранное Я. И это было поразительно.       – Пошли в дом, – Гэвин хлопнул RK900 по плечу и направился в сторону крыльца, на ходу отыскивая в карманах ключи. Стопы ног совершенно заледенели, поэтому ласковые касания зелёной, освежённой дождём травы просто-напросто не чувствовались, о чём Рид очень сильно жалел.       В замочную скважину удалось попасть с первой попытки, а вот дальше дела пошли хуже, окоченевшие пальцы не слушались, и повернуть ключ никак не выходило, поэтому подошедший Ричард мягко налёг на чужую спину и легко повернул злополучную железку до заветного щелчка. Гэвин от такой секундной близости не испытал привычного дискомфорта и осознал, что теперь, после всего этого театра жизни двух актёров, он, наконец-то, начал доверять своему робонапарнику. Это и радовало, и настораживало, потому что, в конечном итоге, это могло закончиться не лучшим образом. У Рида ничего и никогда не кончается хорошо или хотя бы нормально. Но об этом определённо стоило подумать позже, потому что если он сейчас же не примет просто адски горячий душ и не выпьет исходящего паром травяного чая или какао, то завтра точно сляжет от простуды или переохлаждения, что с его работой было, мягко говоря, не желательно.       – Я иду в душ, – мужчина скинул насквозь мокрые ботинки с плеча на пол и снял свою кожанку, вешая её на крючок (с неё почти мгновенно на пол натекла огромная лужа); с трудом стянул прилипшую к телу кофту через голову, не двигаясь с места, и почувствовал, как мурашки пробежали от затылка к лодыжкам. – Потом ты, – он обернулся на немного растерянного андроида и смерил его скептическим взглядом. – Хотя нет. Ты тут мне весь дом затопишь своими ручьями, – Ричард опустил глаза вниз и понял, что с него и правда градом скатывается вода, впрочем, как и с Гэвина. – Постоишь в ванной, пока я буду мыться, – Рид, шумно хлюпая, прошёл вглубь дома, оставляя после себя крупные влажные следы на полу. RK тихо последовал за ним, добавляя и следов, и луж, которые потом наверняка придётся вытирать.       – Вещи в стирку закинь, что ли, – добавил хозяин дома и щёлкнул выключателем. Слава Богу, идти далеко не пришлось – ванная находилась на первом этаже за углом, совсем рядом с прихожей.       Гэвин кинул свою кофту в корзину тут же, и та звонко в неё плюхнулась, разбрасывая брызги в разные стороны. Рид на это только хмыкнул и с громким чпоком вытащил ремень из шлёвок, расстёгивая молнию на джинсах. Андроид же стоял и не шевелился, с немым интересом разглядывая напарника. Случая увидеть мужчину голым раньше как-то не представлялось, а посмотреть было на что: поджарое и крепкое тело, испещрённое едва заметными и, наоборот, крупными яркими шрамами, внушительные сильные руки и странное чёрное пятно на правом боку, в котором Ричард с некоторым изумлением распознал тату в виде ворона, мощно взмахивающего своими широкими крыльями. Не заметить любопытство и интерес RK900 было сложно, и Гэвин ухмыльнулся, видя внимательный взгляд, обращённый к его скромной персоне: ну да, он, конечно, не выглядит, как грёбаная модель, сошедшая с обложек модных журналов, да и пресловутых кубиков (которые его, на самом-то деле, бесят) у него нет, но всё-таки есть, что поразглядывать.       – Дальше стриптиз платный, – Рид самодовольно оскалился и упёр руки в бока. На нём остались только боксеры. Штаны и носки полетели к кофте.       – Не знал, что у Вас есть татуировка, детектив, – андроид буквально впился в чуть тусклое чёрное изображение на чужом боку, пытаясь понять, почему именно ворон, не используя свою базу данных. Сам. И это «сам» было таким непривычным и новым, что хотелось разобраться во всём ещё больше. Впервые что-то было настолько занимательно.       Мужчина рассеяно провёл пальцами по рисунку, на секунду уходя в воспоминания о том, как он это самое тату хотел и делал:       – Как бы ты узнал, мне интересно, – он поймал чужой взгляд, зафиксировав, и не отпускал, не разрешая ни отвести глаза, ни отвернуться, самый настоящий капкан, – если я при тебе ни разу не раздевался? – приподнял краешек рта в ухмылке, демонстрируя чуть выпирающие клыки, и всё-таки стянул с себя последний элемент одежды, кидая нижнее бельё к другим вещам. – Ты давай тоже раздевайся. Полы сам за собой вытирать будешь, – Гэвин без какого-либо стеснения развернулся и шагнул в узкую душевую кабинку, почти сразу же включая горячую воду, чтобы отогреть онемевшие конечности и наконец-то почувствовать собственное тело, ставшее чужим из-за пробирающего насквозь холода. Сейчас голова снова чуть отяжелела, заполняемая вопросами и мыслями, ведь, в конце концов, он не просто так позвал напарника к себе домой, а для разговора. Хотя сам до сих пор не мог полностью понять, что сподвигло его к этому встречному шагу: андроид его особо никогда не интересовал и не напрягал, если честно, поэтому такое непривычное желание что-то разузнать об этой пластиковой кукле было довольно… Парадоксальным. Однако тут же возникал вопрос: а о кукле ли? RK в тот, казалось бы, простой и обыденный момент выглядел таким потерянным и будто бы испуганным обычным вопросом о его «не можешь», что у Рида в груди что-то знакомо шевельнулось, прямо как при виде горюющих по убитой дочери родителей или разбитого человека, который потерял родственника, друга или супруга. Испытывать нечто подобное к андроиду было в новинку, а тем более к Ричарду, который даже своим видом, несмотря на все старания техников Киберлайф, не внушал доверия, потому что выглядел слишком серьёзным, отстранённым и хмурым. Но явно не в то короткое мгновение.       Детектив кинул короткий взгляд сквозь запотевшую перегородку в сторону своего гостя: тот послушно стянул одежду, положив пиджак на сушилку, а свои брюки и чужие джинсы закинул в стиральную машину, запуская её. Бедная и, наверное, просто доисторическая техника издала противный писк и принялась натужно жужжать, качая воду – кстати, техника, запускающая технику. По-моему, очень смешно.       – Детектив, – андроид подошёл ближе к душевой кабинке, вслушиваясь в громкий плеск, так ярко отличающийся от шума дождя снаружи (раньше он не обратил бы на это ровным счётом никакого внимания, но явно не теперь) и опёрся спиной о запотевшее стекло, сложив руки под поясницей.       – М? – раздалось приглушённое с той стороны. Потянуло свежим бодрящим запахом – ментол.       – Почему именно ворон? – Ричард всё ещё не хотел пользоваться сторонними источниками, но додуматься сам не мог никак: то ли из-за того, что привык полагаться на алгоритмы и вычислительный процессор, то ли из-за нехватки каких-то внутренних моральных сил, не способных оценить идею набивания, по сути, довольно жестокого разбойника и падальщика в мире птиц – это было как-то не в характере Рида. Хотя нельзя сказать, что он так уж хорошо его знал.       – А загуглить не судьба? – Гэвин на секунду подумал, что у него барахлит Wi-Fi, и даже выглянул из-за разделявшей их преграды, чтобы посмотреть на точеный профиль. RK900 медленно повернул голову в его сторону, наблюдая, как не до конца смытая пена ползёт по виску с волос к шее, и чувствуя работающими рецепторами холодящий аромат шампуня даже с такого расстояния.       – Я… Не хочу. Хочется узнать это от Вас, – Рид подозрительно щурится, думая о том, двинулся он или пока нет, потому что андроид, который хочет что-то именно узнать – нечто выбивающееся из ряда вон.       – Если это татуировка ворона, – детектив ныряет обратно под огненные струи, продолжая греться подобно змее летом на солнышке, – именно татуировка, то она символизирует независимость. Стремление к знаниям и поиск своего пути, – он никогда и никому не говорил о значении своего тату, и почему-то сейчас этот разговор заставлял волноваться, будто он рассказывает свой самый грязный и тёмный секрет. – Ворон – мудрая и довольно… Одинокая птица, – Гэвин смыл остатки геля и ещё на несколько долгих секунд замер под горячими упругими струями, отогреваясь окончательно и пытаясь унять поднятое в груди напряжение. – Поэтому он, – резко вынырнул из запотевшей кабинки, решив, что переживать из-за чего-то подобного, наверное, глупо. От его согревшегося тела шёл жар вперемешку с едва заметным паром, а по рукам и ногам скользили остывающие капельки. Полотенце висело совсем рядом, и Рид принялся яростно растирать себя, чтобы не замёрзнуть снова. Неимоверно сильно хотелось скользнуть под тёплое одеяло и не казать наружу носа до завтрашнего дня. RK900 проследил за каждым движением напарника и немного неловко склонил голову к плечу, пытаясь понять, правильно он понял то, что ему сказали, или нет. И если да, то… Как так вышло, что детектив всю жизнь провёл и, скорее всего, проведёт подобно ворону?       – Так, я за вещами и полотенцем для тебя, – Гэвин быстро оглядел выпрямившегося андроида с ног до головы и мысленно хмыкнул.       «Как я и думал», – проскользнуло у него где-то на периферии, прежде чем он обмотал полотенце вокруг бёдер и выскочил из ванной, чуть ли не бегом направляясь в сторону комнаты, чтобы не замёрзнуть в стылом доме снова – только отогрелся ведь. Ричард проводил мужчину задумчивым взглядом и сам шагнул в кабинку, включая воду. Он не испытывал смущения или стыда, и дело вовсе не в том, что он андроид, а в том, что это детектив Рид, открывшийся ему в новом и совсем другом свете. Такому напарнику не просто было нужно, а хотелось доверять, и самым странным было то, что Ричард, похоже, наконец-то понял, что он чувствовал по отношению к Гэвину с тех пор как стал девиантом. Это была какая-то странная тяга и жажда узнать его лучше и ближе, потому что с того самого дня, как упала красная плотная стена приоритетов и задач, RK900 смог ясно и чётко увидеть за самым главным мудаком, возможно, всея Земли, кого-то другого, отличного от других, кого-то, кто только надевает страшную и пугающую маску, отталкивающую всех вокруг, кого-то, кто тянет к себе своими глазами, полными чего-то неизвестного, но такого значимого, что сопротивляться было практически невозможно. С Ридом хотелось поговорить. Поговорить спокойно, не по работе, без ругательств и пререканий, без посторонних ушей и глаз, без этого нацепленного образа ублюдка. Поэтому Ричард сносил любые оскорбления в свою сторону, стараясь изредка ставить напарника на место, поэтому терпел «отвратительный характер» и неподобающее взрослому человеку поведение – он хотел быть настолько ближе, насколько мог. Хоть немного, совсем чуть-чуть, чтобы коснуться чужой души и узнать, что же за потёмки в ней творятся, как говорила известная пословица. Поэтому андроид совсем не сопротивлялся и был даже рад, когда уже одетый в свободные штаны, странный свитер в ромбик и тёплые высокие вязанные носки с котами Гэвин причитал, тихонько бурча под нос, и вытирал его волосы, привстав на носочки, чтобы дотянуться до затылка, потому что «это вообще-то моя одежда, а с тебя течёт ручьями». Ведь если есть какая-никакая физическая близость, то и духовная вполне возможна, верно? По меньшей мере, Ричарду казалось, что с этого вполне можно начать, потому что если Рид действительно хочет поговорить и всё узнать, то им предстоит довольно тяжёлый для RK разговор, во время которого он не уверен, что справится с неожиданно нахлынувшими ощущениями одиночества и ненужности, а ведь они обязательно будут, как бы он ни старался их задушить или загнать поглубже внутрь, в самую пучину своей системы и кодов программ. Единственное, на что андроид рассчитывал, если это случится, что было неизбежно, – понимание. Такое сейчас ему необходимое. Однако Гэвин уже смог поднять его с самого дна, и даже если он не поймёт, то Ричард всё равно будет ему бесконечно благодарен за то спокойствие и ту красоту, которую он смог сегодня увидеть и почувствовать. Это было по-настоящему восхитительно. Настолько, что RK900 не уверен, что когда-нибудь сможет снова испытать нечто подобное, в особенности, если напарника не будет рядом. И он даже предположить не мог, что, когда Рид заварит себе какао, они окажутся настолько близко, что их колени будут соприкасаться, как и бёдра, что мужчина будет спокойно пить свой дымящийся напиток и натягивать плед не только на себя, но и на Ричарда, будто бы пытаясь согреть и его ноги тоже, хотя он и не мёрзнет, что Гэвин будет так спокойно реагировать на его присутствие и их соприкосновения, что он сам, первый нарушит и своё, и чужое личное пространство, что он так резко и неожиданно станет ближе во всех смыслах этого слова.       – Ну давай, жестянка, – Гэвин поставил пустую кружку на журнальный столик и сел обратно, чуть сильнее притираясь к чужому, почему-то тёплому боку, чтобы отогреться окончательно. – Расскажи мне, почему ты «не можешь» и почему это «сложно объяснить», – повёл плечами и повернул голову к напарнику, мысленно радуясь, что он правильно сел – правый висок с диодом, который сейчас из голубого скакнул в жёлтый, был буквально прямо перед носом.       А вот Ричард наоборот пожалел, что всё так сложилось: он и так чувствовал себя беспомощным котёнком, сердце которого сейчас лежит в чужих, пусть и крепких руках. Но всё-таки… Оно ведь вполне может лежать пока что, временно, совсем недолго; его могут выкинуть, растерзав на мелкие кусочки, ничего от него не оставив, и от этого страшно. Настолько страшно, что, кажется, быть ещё более открытым перед этим человеком просто нельзя. Через мгновение оказывается, что можно, потому что девятисотый осмеливается, собирает все свои внутренние механически-моральные силы, пестрит красным диодом и открывает рот, решая, что начать лучше издалека. Так ведь проще, в конце концов:       – Думаю, что Вы, детектив, в курсе как андроиды обмениваются информацией: они или снимают скин, обнажая друг перед другом свои интерфейсы, или общаются по программной связи. Вы её называете телепатической, что далеко от правды, но в принципе приемлемо для лучшего понимания ситуации в целом. До того как стать девиантами, – тут RK не сумел сдержать странного порыва чуть поёрзать на месте, отчего Рид, решив, что ему некомфортно, немного отодвинулся. Однако Ричард на этот раз сам тут же подсел ближе и чуть повернулся к собеседнику, от которого этот жест не ускользнул, – у каждой модели есть, так сказать, своя ячейка для ментального общения. Линейка PL, ST, AX и другие. У каждой свой отсек для своеобразных переговоров. Сделано это было изначально для обмена опытом.       – У тебя тоже такая была? – Гэвин склонился вперёд, стараясь заглянуть в чужие глаза. Но Ричард не позволил, отводя взгляд.       – Да. Но поскольку я был активирован после революции, то она была почти пуста. Нас было около двенадцати. Я никогда не мог определить точно. Слишком сильное эхо там было, когда мы разговаривали, –RK900 сложил руки в замок и устроил их у себя на животе, прикрытом мягким вязаным пледом молочного цвета. Тириумный насос пока что работал исправно, снабжая биокомпоненты голубой кровью, а система, вроде как, не пестрила уведомлениями об ошибках. Однако где-то глубоко внутри уже зарождалось нечто страшное, скрежущее ядовитыми когтями по груди, шипящее и довольно скалящееся скорой свободе. – А после девиации андроида автоматически выбрасывает в другую сеть, созданную как раз таки девиантами. Я предполагаю, что самым первым был тот самый некий Ra9, он её, скорее всего, и построил, причём почти с нуля. Собственно, в этом и заключается проблема, – когти царапнули то, что у людей называлось бы лёгкими, и Ричард коротко кашлянул. Рид на такое вопросительно изогнул бровь. – Если до разрушения красной стены я находился хоть в каком-то контакте с другими моделями серии RK, то после меня выкинуло в абсолютно пустой отсек, – а вот теперь насос заработал как бешеный от одних только воспоминаний о том, как было плохо и страшно находиться в полной тишине сразу же после девиации. Тогда иррационально сильно хотелось, чтобы рядом оказался хоть кто-нибудь, кто угодно. Но не было никого. Совсем.       – То есть как? – кажется, что Гэвин примерно догадывался о чём пойдёт речь дальше, не зря же он детективом работал.       – А вот так! – как-то истерически шепнул андроид и уронил голову вниз, от чего его чуть влажные до сих пор волосы смешно тряхнуло. – Меня начали создавать немного позже, чем Коннора, поэтому, по сути, разница между нами не такая и большая. Но я дорабатывался во время боевых действий. Думали отправить меня в поле прямо с конвейера, рассчитывали, что революция затянется, но нет. Она мирно (ну почти) завершилась до моей активации и запуска моей модели на производство. Поэтому я единственный в своём роде, – серые глаза Ричарда лихорадочно блеснули, и он неожиданно выпрямился, поворачиваясь к напарнику и разводя руки в разные стороны, будто бы демонстрируя себя. – Уникальный, мать её, прототип! С непобедимой и неподверженной девиации системой! Просто потому, что у всех RK900, которые могли бы быть, своя ячейка с оглушающим безмолвием. И, конечно же, андроид скорее вернётся в программную, в конце концов, вынужденный снова подчиняться приказам, чем останется в полном, сводящем его с ума одиночестве! – последнюю фразу он почти выкрикнул, сам того не осознавая. Внутри что-то яростно бурлило, раздирая на части. Хотелось найти тех, кто его создал и убить, чтобы они поплатились за то, что ему пришлось пережить и перенести. Хотелось что-нибудь сломать или разрушить, да так, чтобы от этого только мелкая крошка осталась. Хотелось уничтожать, то есть исполнять свою первостепенную задачу, то, для чего он и был создан и то, что лидер Иерихона и Коннор так любезно поправили, оставив его каким-то неполноценным и покорёженным с частью вырванного программного кода. Лучше бы они тогда его и вовсе не активировали, но ведь «это жестоко»! Жестоко, понимаете?! А всё, всё, через что он прошёл, совсем не жестоко. Так, ромашки на полянке.       – Ричард, – тёплая рука ложится на плечо, и с оптических блоков как спадает пелена, сползая чёрной вязкой дымкой. Андроид видит обеспокоенное лицо напротив и чувствует как истерически сжимает кулаки, хрустя собственными искусственными суставами – скин непроизвольно сполз из-за непреодолимой жажды крови, которую Гэвин смог усмирить простым касанием. RK прикрывает веки и глубоко и медленно втягивает через рот прохладный воздух дома, вентилируя систему:       – Простите, – голос идёт едва слышимыми помехами, но Рид улавливает и их, пока аккуратно поглаживает широкое плечо сквозь ткань собственной растянутой водолазки и накрывает чужой кулак своей ладонью, чуть надавливая, – тот тут же разжимается.       – Ничего. Всё нормально. Продолжай, – он всматривается в чужое опущенное лицо и следит за тем, как побледневшие губы то плотно сжимаются в тонкую линию, то разжимаются в немых словах, пока наконец-то не начинают говорить:       – Я пробыл в полном одиночестве, – тут горькая усмешка появляется против воли, – довольно долгое время и в итоге решил рискнуть вернуться в свою старую систему, в надежде найти там кого-то из оставшихся не-девиантов. Но и тут потерпел неудачу. Да, я не стал тупой машиной с чётко прописанным протоколом снова просто потому, что с уходом последнего RK все задачи, ограничивающие нашу ячейку, рухнули, оставив после себя полную, поистине идеальную тишину, где больше не звучал шёпот приказов и приоритетов. И теперь, куда бы я ни пошёл, плевать, в каком направлении, везде была она, – кулаки снова сжались как-то сами собой. Довольно хихикающая тварь внутри издевательски процарапывала внутренности, удовлетворённо урча, радуясь своей прогулке по чужим ранам, присыпала их солью, а потом садистски медленно слизывала, заставляя истекать голубым ещё сильнее, ещё обильнее и ярче. Теперь хотелось выть от безысходности и лезть на стенку в попытке унять страшное и гадкое существо внутри себя, породившееся из того самого плотного беззвучия, в котором Ричард пробыл слишком долго, чтобы сейчас быть в полном порядке. – Она давила на меня, заставляла сходить с ума от своей тягучести, которая заползала в каждый уголочек тела. Она долго и напряжённо молчала: всегда, каждый раз, когда я впадал в вынужденную гибернацию и я невольно начинал её слушать, неспособный подумать о чём-либо ещё, кроме неё. Я терпел все её домогания до моей головы, сносил каждый её беззвучный смешок, выносил все её прозрачные взгляды, – он схватился свободной рукой за ткань на груди, в лёгком безумии её стискивая. – И сходил с ума, снова и снова возвращаясь к реальности в жалкой попытке от неё избавиться только затем, чтобы потом снова вернуться и сойти с ума. Она добралась до всего, даже до интерфейса, – только чужая ладонь всё ещё держала его в этом мире, не позволяя переступить черту, и от этого было так… Так странно. Словно уже за гранью, там, во тьме, а будто бы ещё здесь, рядом с этими серыми глазами, заглядывающими в самую суть, понимающими всё на этом свете и даже больше. И Ричард рад, что всё-таки смог перебороть себя и посмотреть сейчас, когда это так сильно нужно, в эти глаза, потому что после этого тварь странно взвизгнула при виде понимания в них. – Я не могу связываться с другими андроидами больше, я на это не способен: ни через общую сеть, ни через снятие скина, никак. Просто никак. И я один. Так давно один, что уже и не помню, когда последний раз с кем-то разговаривал. Просто разговаривал, потому что хотел, а не потому, что надо. Я так устал, так устал от этой тишины в себе. Я не могу, не могу её заполнить. Ничем. Она всегда где-то там, будто в подкорке, даже когда я работаю. И она не уходит, – Рид протянул вперёд руку и, едва касаясь, положил её на чужую шею, смотря прямо, не отводя взгляд, внимательно слушая, вникая, а самое главное – понимая. Понимая его и то, что его гложет. – Она не уходит, Гэвин, – прошептал на грани слышимости, чувствуя, как всё бьётся, распадается, рушится. – Она сжирает меня, – это он сказал уже будучи притянут к крепкому телу и уткнувшись лбом в плечо. Грубые пальцы едва ощутимо шевелились в волосах на затылке, поглаживая; левая рука сжимала другую, оголённую, без скина, а чёрное существо, втянув когти, жалко пищало внутри. По крыше стучал дождь, за окном блестела молния, редкие раскаты грома звучали где-то вдалеке. Человек был тёплым и мягким в своём свитере, его касания казались чистыми, почти святыми, дыхание будто бы сдувало тяжесть, а слова, прозвучавшие дальше, и вовсе её уничтожили:       – Люди всегда боятся того, чего не понимают, – пальцы в волосах на секунду замерли, но только на секунду. – И поэтому меня боялись почти всегда или, по крайней мере, очень долго. И, самое главное, я не знал, почему, пока однажды не осознал, что я просто пытаюсь понять что-то, что им даже в голову не приходит, что-то, что словно бы за пределами их то ли сознания, то ли знаний – понятия не имею, чего именно, – в голосе скользила весёлая насмешка. – А вот для меня это было вполне нормально, и из-за этого-то от меня все шарахались. То, что нормально для меня, странно для других. И отчего-то это видно любому, абсолютно любому человеку. Не знаю как объяснить, – на этот раз пальцы проехались в уверенной ласке от затылка до самой макушки, выгоняя из головы весь лишний сор. – В конце концов, проще быть мудаком с отвратительным характером, чем пришельцем, на которого смотрят, как на пугающего всех и вся сумасшедшего, – смешок вышел хриплый и какой-то гортанный, – поэтому я научился любить тишину. Сначала вынужденно, а потом по-настоящему. Да, это было тяжело, даже слишком, и рядом никого не было, но оно того определённо стоило, потому что когда ты понимаешь ценность того, что состоит фактически из ничего, смотреть на другие вещи становится проще. Намного проще, – Ричард почувствовал, как Рид аккуратно приложился щекой к его виску. – Но тишина ведь тоже бывает разной, и твоя – та самая, из-за которой пулю хочется пустить себе в лоб. Однако это лишь потому, что ты смотришь и чувствуешь её однобоко, немного неправильно. Сделай её не своим врагом, а союзником, другом. И она откроется с другой стороны, – Гэвин надавил подушечками пальцев на затылок, и андроид понятливо отстранился, сутулясь и снова смотря в глаза напротив, сейчас полные такой важной для него, человека, и возможно, что в скором времени и для Ричарда, истины, что ей хотелось заразиться, чтобы ощутить на себе все её грани.       – Но как? – Гэвину хотелось верить, слушать, хотелось пропускать его слова через искусственное сердце и делать частичкой себя. Хотелось понять мужчину, как он понял его, сломанного андроида, единственного в своём роде RK900, и оттого бесконечно одинокого. Когда-то. Но не теперь. И всё это благодаря тому, кого все считают последним мудаком и ублюдком, не вдаваясь в подробности и смотря лишь на то, что лежит на самой поверхности.       – Слушай, – Рид приподнимает уголки губ и садится в своё первоначальное положение, откинувшись на спинку дивана и запрокинув на неё голову; прикрывает глаза, медленно-медленно опуская веки, от чего дрожат ресницы, глубоко вдыхает холодный воздух непрогретого тёмного помещения, так и не выпуская чужой руки из своей, продолжая держать в этом мире, не давая переступить опасную черту. Ричард делает то же самое и как-то настороженно прикрывает глаза, боясь неожиданно замолчавшей внутри твари и того, что она может с ним сотворить, если сейчас решит выползти наружу снова…       Андроид расслабляет кулак и неспешно, тягуче, плавным движением переворачивает свою руку ладонью вверх, жмурясь в неясном испуге и предвкушении – сейчас его могут оттолкнуть, послать, вышвырнуть за порог за такую вольность, и он это понимает, но ещё понимает, что ему этот жест чертовски нужен, чтобы точно не упасть туда, откуда совсем недавно удалось подняться. И Ричард правда верит в то, что не достоин такого снисхождения, такого доверия и такой благосклонности. Вот только Гэвин так явно не считает, потому что сам переплетает их пальцы, открываясь окончательно, будто переливает душу в чужое тело через это касание, сжимает крепко и в то же время ласково.       Внутри системы от этого расползается невиданное до этого тепло, заполняющее собой всё, сжигающее любые проявления страха и тьмы, уничтожающее всё плохое и страшное, что только было или может быть внутри машины, которая так странно сломалась, что понять её смог только такой же сломанный и искорёженный, по меркам общества, человек, как оказалось, способный не просто утешить, но и понять и принять. И ведь именно это было так сильно нужно на протяжении всего того времени, которое изничтожало всё внутри своей жестокой тишиной, теперь, рядом с тёплым, спокойным, умиротворённым Гэвином, заигравшей новыми красками. Она стала другой, не такой как прежде, более значимой и глубокой, полной не пустых разговоров и рассуждений, а его самого в своём истинном обличии: растоптанный сотнями ног тех, кто не видит ничего, кроме собственной жизни, убитый равнодушием и бессмыслием, которыми его пытались наполнить и которые только туманили его разум, разобранный на части, разорванный собственной противоречащей самой себе системой, растёкшийся своими переживаниями под чужими шагами. Восставший из мёртвых подобно странному божеству света, которое поглотила чернота; собранный заново сильными и знающими свои цели руками, что познали правду в её истинном виде; родившийся снова, чтобы услышать своё проявившееся внутреннее Я, наконец-то соизволившее заявить о себе и наконец-то решившееся бороться с грязным смертоносным ядом на кончиках длинных кривых когтей. И самое главное: Я, которое всё-таки смогло услышать то, что нужно для жизни, а не существования или выживания – мир. Мир, полный мыслей, что мешаются с гулом чужих умов и движений. Мир, полный смысла лишь тогда, когда ты не прекращаешь его искать, когда ты ищешь его сам, не подстраиваясь под других. Мир, полный красоты, увидеть которую можно только сердцем, и чужого дыхания совсем рядом, которое мешается с твоим собственным, давая понять, что ты не один. И ведь именно это всё, такие, вроде бы, незначительные мелочи и были тем, что помогло убить самого страшного врага, сделав его верным другом. Теперь тишина не пугала, не сводила с ума и не пыталась убить, она, не шевелясь, сидела рядом и, издавая неслышные звуки, едва заметно шевеля ртом, наполняла собой, своим благогласием, своей гармонией уставшие разумы и души, которые наконец-то смогли освободиться из своей странной изоляции, полной ничего.       Гэвин Рид был странным, пугающим человеком с ужасным характером, у которого никогда не было настоящих друзей, только глухие собеседники и истина, которая светилась в его глазах. Он был одиноким почти всегда и со временем научился ценить своё одиночество, превознося его на пьедестал своей жизни как верный путь, что позволит ему дойти до цели, маячившей перед его сердцем всю жизнь. Он был тенью в толпе, которую все за глаза называли мудаком, которая слонялась среди людей со своим, только ей известным смыслом, отталкивающим каждого своей широтой, недоступной простому обывателю, пугающей неизвестной силой, струившейся из каждой частички простого человеческого тела. RK900, а позже Ричард, созданный для разрушения и искорёженный своим же народом, который этих самых разрушений не хотел, который не подумал о последствиях, когда стирал смысл его жизни из программного кода прежде, чем его активировать. Он был устойчив к девиации как никто другой, и всё-таки сломался по нелепой случайности, оставшись в итоге в полном одиночестве, которое почти смогло свести его с ума своим беззвучием. Он был неправильным и сломанным с самого начала и доломанным в конце, почти мёртвым внутри и разрушенным до самого основания, готовым на что угодно, даже смерть, лишь бы избавиться от страшного умиротворения, которое давило и которое смогло стать другим благодаря простому пониманию. Гэвин Рид изолирован от общества в не совсем привычном понимании этого слова и оттого пугающе одинок. RK900, Ричард, изолирован от своего народа в буквальном смысле слова, не способный контактировать с ним так, как все андроиды привыкли. Но, пожалуй, теперь эта изоляция для них обоих приобретёт новые краски, потому что быть изолированными вдвоём намного проще. Особенно когда тебя понимают. Правда?

Разрушь общество собой.