Карнавал Лоа

Маскарад в Houmas House and Gardens назначен на субботу — в день Барона Самеди . Джошуа по уму следовало остаться дома. Джошуа следовало вообще не приезжать в Орлеан. Сидел бы в Вашингтоне, слушал как Йован матерится на сербском, шумно курит и тихо сатанеет, отлавливая очередного маньяка. Но он тут и наматывает на голове тюрбан из тканого шелкового шарфа с длинной бахромой на концах. Поправляет на плечах багровый армяк, проверяет, хорошо ли легли румяна поверх болезненно-белых скул. Сегодня Джошуа в образе Байрона в его венецианский период, когда поэт учил армянский и посещал монахов на острове святого Лазаря. Джошуа, в отличие от гениального поэта, удручающе белобрыс, и глаза его светло-голубые, как лазурь на старинных, выгоревших от времени фресках. Поэтому их Джош подчеркнул чёрными стрелками и подкрасил ресницы. На нем нет маски. От масок он слишком устал на работе. Устал играть обычного человека, благоразумного и понятного, способного проанализировать любое дерьмо по первому зову. Пришло время побыть собой настоящим. Хотя бы немного, ненадолго, понарошку. Явить миру Джошуа Ловуа, истинного наследника крови и талантов Марии Катрин Лаво , величайшей мамбы своего поколения. Он так долго убегал от этого, что захотел вернуться сильнее, чем пересечь океан и забыть все, чему его учили. Вместо маски прикрывает нижнюю половину лица шарфом и крепит шелковые кисти в складках тюрбана золотой брошью в форме черепа с рубиновыми глазами, завершая образ великолепного повесы. «Да будет свет!» — Господь провозгласил, «Да будет кровь!» — провозгласили люди» . Ему даже сейчас казалось, что запах крови въелся под лунки ногтей, пропитал золотистые волосы, просочился в поры. Застарелой, несвежей крови. Свернувшейся и гнилой. Той, которая бывает на местах преступлений. Работа в ФБР приучила к смерти лучше, чем все материнские рассказы и синкретические видения. Это закономерно, что весь их род в той или иной форме служит смерти. С 1801 года, когда на свет появилась Мария Лаво, из поколения в поколение эта кровь дарила все новых Марий и все новых служителей вуду. Им всем покровительствовала Мама Бриджит и Барон Самди. А лично Джошуа — Гиде Нибо . Сын великолепного семейства лоа. Приемный, страшный, прекрасный и опекающий всех невинно и преждевременно убиенных. Великий психопомп. Франт в католической сутане, с ритуальным жезлом, сигарой и лицом ангела. Так его изображали на алтарях. Бабушка говорила: они с Геде Нибо похожи как братья. Бабушка была сибиллой куда в большей мере, чем жрицей вуду. И ее страшные сказки сплелись в душе Джошуа в ту странную узелковую письменность, расшифровать которую не получается до конца и по сей день. Он проверяет наличие оберега на шее, вешает на пояс антикварный кама . Разукрашенные гравировкой ножны тускло поблескивают. Широкий тканый пояс свешивается атласными кистями до самых колен поверх белых просторных шаровар, собранных у щиколоток завязками. Армяк позвякивает галунами. Руки ощутимо тяжелее привычного от браслетов и перстней. Тот, кто никогда не видел портрет Байрона в красном армяке, вряд ли поймет, в кого сегодня вырядился Джошуа. Скорее всего, на маскараде Ловуа примут за слишком реалистическую версию Алладина или безымянного персидского принца. На следующий неделе Марди Гра. Дом, оставленный без присмотра, смотрит на последнего прямого потомка Марии Лаво и сохраняет гробовое молчание. Портреты в гостиной ловят отблески фонарей из окон на паутинчатый кракелюр лака. Джошуа давно не был в отпуске. Давно не слышал тихий шепот с той стороны Великой реки. Не голос даже. Предчувствие голоса. Ему бы остаться дома и сидеть в темной библиотеке, читать опиумные записки хунган на пожелтевшей от времени бумаге, но Джошуа садится в такси и нервно стучит по сиденью рядом с бедром короткими черными ногтями. Джошуа игнорирует заинтересованный взгляд темнокожего таксиста в зеркале заднего вида и лихую мамбу из динамиков. Скоро Марди Гра. Орлеан лихорадит. Торговцы вывешивают в витринах гроздья пластмассовых и стеклянных бус, за которые в «жирный вторник» будут продавать поцелуи. Но сегодня только суббота. Houmas House and Gardens в конце длинной аллеи сверкает всеми окнами, старинный и чопорный, как старуха в ирландских кружевах. Гроздья сизого мха свешиваются почти до самой земли с узловатых корявых ветвей. Таксист притих и перестал вторить фальшивым свистом креольской музыке в салоне. Джошуа выходит у центрального входа. Поправляет скрывающий пол лица цветастый шарф. Звенит браслетами, пока поднимается по ступеням к застеклённой двери и улыбается сам себе, точно зная, что не будет замечен. Он скучал. По прелому, влажному воздуху, пряной кухне, по знакомым с детства улочкам и ощущению уюта, которое приходит вместе с сырым дыханием болот, каджунскими песнями и ощущением бьющейся прямо под кожей силы. В этой земле лежат кости всех его предков. Здесь Джошуа сильнее всего. Но здесь он и уязвимее, чем где бы-то ни было. Карнавал для избранных выглядит странно. Тут расшитые настоящим золотом и камнями одежды соседствуют с откровенным рваньём. Ухоженные локоны — с сальными дредами с душком травы. Юные голоса — со старческим брюзжанием. Женщина в белом платье до самого пола плывет к Джошуа из центра зала, и перед ней расступается пестрое море. Верховная мамба Луизианского культа величественна и очень старается быть похожей на креолку, которая улыбается с портрета в гостиной дома Ловуа. У Верховной хорошо получается. Пышные рукава, оранжевый платок, повязанный на голове на гаитянский манер. Женщине за сорок, но она двигается легко и бесшумно. На пластинке из темного золота, которая болтается на ее груди в ворохе цепочек, черной глазурью выведено веве Мамы Бриджит. Мать и бабушка Джошуа тоже поклонялись этой богине. — Джошуа! Мальчик мой! Ты пришел! Как я рада тебя видеть! — Верховная мамба раскрывает руки, как крылья и обнимает его, на пару мгновений прижимая к мягкой груди и табличке с веве покровительницы. Шею Ловуа царапает металлическое плетение, покалывает где-то под кадыком. — Тетушка Вероника, я тоже рад, что получилось наконец-то вырваться, — довольно мурлычет Джошуа, сквозь шелковую вуаль, вдыхая запах рома и кайенского перца, насквозь пропитавшие её. Супруга Барона Самеди, Мама Бриджит, любит ром, настоянный на перце, сигары и открытый огонь. Вероника когда-то училась у его бабушки, и Джошуа помнит ее молодой и тонкой, как хрустальный подсвечник на алтаре. Почитатели вуду Луизианы собираются раз в несколько месяцев. Но под масками — только в субботу перед Марди Гра. Чтобы праздновать и веселиться. Вероника вкладывает в руки Джошуа бокал сдобренного перцем рома, похлопывает его по плечу и оставляет в покое. Пестрая публика смотрит на принца луизианского культа вуду сквозь прорези в масках. Мария Лаво была королевой. Самой могущественной и самой знаменитой из жриц. Ее дочери, внучки и правнучки правили в Орлеане из поколения в поколение. А потом случился он. Мальчик с даром, но без желания им пользоваться. Мальчик, который в день своей инициации увидел не священного змея Дамбалы , не пса Папы Легбы , не черного петуха Барона Самеди и не черную лошадь Мамы Бриджит. Нет. К Джошуа пришел человек в черной сутане, с печальным прекрасным лицом и мягкими, словно у женщины, белыми руками. Геде Нибо стал его проклятием. Геде Нибо преследовал его долго. Духом во время ритуалов и оседлав глупого, невезучего chevals в мире реальном. Чтобы избавиться от внимания лоа, Джош покинул дом и уехал на другой конец страны. Избегал ритуалов, мест силы, всего связанного с культом вуду. Обвешался защитными оберегами и работал как проклятый, чтобы засыпать и не видеть снов, в которых к нему всегда приходит он, прекрасный юный лоа с печальными глазами в сутане католического священника. Но можно ли сбежать от себя, своих корней и своего предназначения? Прошлое смотрело сквозь маски на ряженного Байрона в шелковой чадре. Знакомые и незнакомые глаза. Кивки, улыбки сквозь веера поверх бокалов, мундштуков, сигар. Построенный в 1774 году дом опрокидывал время, как жертвенный треножник, рассыпая по коже угли и жар предвкушения. Здесь все казалось иным и волшебным. Не пугающим и опасным, как редкие ритуалы на работе, а мягким, словно пропитанная ароматным маслом замша, что ложится на кожу поцелуем и связывает ласково, как долгожданный любовник. Джошуа прошел главный зал наискосок. Выслушал приветствия от пары знакомых бокоров . Отсалютовал бокалом высокому, как жердь, чернокожему хунгану в цилиндре и с глухой белой маской на лице. Ни глазниц, ни прорези для рта. Жрец все равно заметил его, приподнял шляпу, едва заметно сгибаясь в учтивом поклоне. Его дом и его мир были всегда вот такими. На самой кромке между явным и скрытым, где властвуют лоа. Куда уносят души умерших Барон Суббота, Мама Бриджит и Геде Нибо. Работа в ФБР странным образом сочетала в себе тягу Джошуа ко всему новому: компьютерам и программам, реальности в самой обыденной ее форме и врожденный талант общаться с тем, что за гранью. Он находил закономерности там, где другие их не видели. Составлял профили убийц и жертв, делая это точнее, чем их личные психотерапевты. Находил тела, ведомый одной интуицией. Интуицией и едва различимым шепотком знакомого с юности печального голоса. Особняк в стиле греческого ренессанса интересовал Лавуа даже больше, чем сходка вуду. Рассматривать вычурные интерьеры и портреты офицеров-конфедератов было увлекательнее, чем искать старых знакомых среди пестрой толпы. Джаз настраивал на странный лад. Среди пышно одетых фигур то и дело мелькает силуэт. Знакомый и, кажется, полупрозрачный. Гнать его прочь из уголков своего обзора и собственных мыслей — так привычно. Джошуа в изгнании лоа черного петуха съел. Так что, оказавшись на втором этаже перед распахнутой настежь дверью, где среди свечей стоит черный митан до самого потолка, Джошуа улыбнулся ровному свету огоньков и шагнул за порог, снимая с лица край чалмы. Ром от Верховной мамбы успел прогреться в его ладони. Три глотка жгучего, с папричным душком алкоголя — и пламя сворачивается в желудке микропожаром, обещая дохнуть дымом опьянения в голову чуточку позже… И в этот же миг за спиной Ловуа дверь с грохотом захлопнулась. Сама. Опустевший стакан выпадает из рук, потому что пальцы панически тянутся к шее. Туда, где висел оберег, которого теперь нет. Джошуа бросает всего один взгляд на знакомое веве у основания столба и кидается к двери. Естественно, резные створки заперты. Естественно, на окнах по ту сторону от столба — решетки. Сознание мечется и ищет выход, ищет малейшую лазейку из западни, пока Джош колотит со всей дури в дверь и кричит, — Предатели! Вы все трусливые крысы! Я выберусь и прокляну каждого! Суки! Как вы посмели?! На светлой древесине багровые кляксы. Стёсанные о резьбу на дверях костяшки даже не ощущаются. Боли нет, только паника и желание вырваться. Джошуа колотится в запертые створки, как умалишенный. Минуту. Другую. — Не надоело? — тихим, режущим, как гаррота, шёпотом. Обернувшись на звук, Джош жмется спиной к двери и коченеет. Это он! Его бессмертный преследователь. Непринятый покровитель. Юноша в черной сутане и колоратке , сверкающей ослепительной белизной в тусклом свете. Кисти тоже белые-белые, с нежными пальцами. Короткие русые волосы, печальные, полные тоски глаза. Он стоит, опираясь спиной о митан, словно вышел из него, как из распахнутой двери. Геде Нибо кажется устрашающе реальным. В истинном обличии, каким приходил в сны Джошуа. Смотрит пристально на одетого в красно-белые старинные одежды парня. Чего-то ждет. — Как ты?.. — начинает было Ловуа, но быстро осекается. Он знает, как! Все эти люди, собравшиеся на маскарад. Верховная мамба и те, кого он считал друзьями. Все они участвовали. Явно или косвенно. Провели ритуал, привели Джошуа сюда, как жертвенного барана. Он ведь восемь лет держался подальше от Орлеана. Твердо намеренный никогда не возвращаться. А тут вдруг проснулся с желанием вспомнить былое и приехать в дом своего детства! — Что ты им пообещал? Дорого за меня попросили? — севшим голосом спрашивает Джош, стараясь незаметно нащупать в заднем кармане штанов мобильник. Если удастся позвонить Йовану. Если это чудовище в человеческом обличии услышит хоть пару обрывков фраз, он поможет. Обязательно поможет! С Йованом Зоричем они не друзья, но старший агент едва ли не единственный, в силах которого противостоять Геде. Джош готов проверить. Готов рискнуть разозлить лоа, натравив на него серба-здухача . Седьмого сына, родившегося у седьмого сына в горской деревушке, всех жителей которой Йован еще мальчишкой похоронил, а теперь расплачивается за свое нечаянное преступление поимкой убийц и маньяков. Вот только в кармане пусто. Там нет даже ключей от дома. Бумажника. Гри-гри . Его обчистили! В зале, пока он со всеми любезничал! — Джош, послушай… — начинает в своей раздражающе-спокойной манере Геде, делая один шаг вперед. Лоа наступает на символ своего истинного имени. Становится материальнее, и даже звук его следующего шага слышится совсем как настоящий. Ловуа готов пробить головой дверь, к которой жмется. Вторя этому порыву, сердце почти проламывает ребра, трепыхается там, под обертками мембран, между ватных крыльев легких, как граната с выдернутой чекой. Вот-вот рванет. Вот-вот взорвется. — Не суйся ко мне, урод! — орет Джошуа и вытаскивает из ножен старинный кама. Тычет остриём в сторону лоа, словно тому может навредить человеческое оружие. Джош сейчас беззащитнее котенка. Без своих оберегов, без возможности провести ритуал. Не способный призвать на помощь духов рода и других лоа. Кто пойдет против Геде Нибо? Зачем им помогать глупому хунгану, давшему завести себя в западню? — Джо-ошуа… — на выдохе тянет Геде. Останавливается. Смотрит, как смотрят на глупого ребенка, решившего спросонья, что маму его подменили, и вот эта женщина в белой сорочке — замаскированное чудовище. Вот только лоа не похож на женщину. И он не чудовище. Он — хуже. Он — божество вуду, решившее, что ему нужен именно этот жрец. Настолько нужен, что Нибо вынудил всех служителей луизианского культа объединить усилия, чтобы пробить защиту Джошуа, чтобы привести его из Вашингтона сюда, на территорию, где Геде силен и может позволить себе явиться в хунфор воплоти, не вселяясь ни в кого. — Послушай! Я все сказал тебе тогда. Я не буду твоим хунганом! Не дам себя клеймить, как животное. Проваливай, Геде! Ты уже достаточно сделал. Я тебя не боюсь! — Боишься, — качнул головой мертвый священник, сделал еще шаг, позволяя стальному острию уткнуться в свою грудь. — Но ты все равно меня выслушаешь. И поймешь. И дашь еще один шанс Джошуа. Было так странно ощущать, что кама встретил вполне реальную преграду. Таким Геде Джош видел только во сне или в трансе. В реальности лоа приходил к нему в теле своей «лошади». — Ничего я тебе не дам! Проваливай! Джош храбрился и старался игнорировать ручейки холодного пота, текущие из-под чалмы. — Джош, успокойся. Послушай, мне жаль, что с Габриэлем все вышло так болезненно. Жаль, что ты привязался к его телу, не понимая, кто управлял им. Но иначе тогда было нельзя. Если бы я не отнял у этого бокора контроль над его тушей, он причинил бы тебе вред. Джош? Верь мне… Джошуа? Лоа зовет голосом плакальщицы на краю могилы. Протягивает к нему руки. Их длины не хватает, чтобы дотянуться до лица, обрамленного пестрым шелком чалмы. Между ними нож, увеличивающий расстояние. Антикварная рукоять в пальцах Джошуа намокла от пота и больно врезается гравировкой в горящую кожу — с такой силой он ее сжимает. Сейчас все разительно отличается от снов, которые Геде заразил собой, как зловредным вирусом. В снах Джошуа никогда ничего не помнил о прошлом. Они встречались словно впервые. Случайно или преднамеренно. Сотней разных способов. Встречались, знакомились, проживали пестрые фантики дней, как с рождественских открыток, где все счастливы и не случается ничего плохого. Геде был его одноклассником, учителем и парнем из бара. Геде был сослуживцем, соседом по комнате, библиотекарем и другом отца. Это с учётом, что отца своего Джошуа не помнил совсем. Теодор умер совсем молодым. Но треклятому Геде Нибо это не мешало наводнять сны Джошуа призраками давно почивших родных, красками, правдоподобными настолько, что, просыпаясь, Джошуа не мог отделаться от впечатления, что с его зрением что-то не так. Мир ведь не может быть тусклее и безвкуснее навеянного лоа сна? Лоа, о котором он вспоминал все, что он сделал, только под утро. — Ты оседлал моего бывшего, Геде! Ты вселился в тело моего первого парня! Человека, с которым мы учили ритуалы вместе, которого моя бабушка кормила выпечкой на кухне, а мать считала своим лучшим учеником! Ты обманул его, объездил его, сделал своим chevals! Ты трахал меня в его обличии! Ты торчал в нем так долго, что износил, как дешевый костюм! Ты убил его собой, ёбаный урод! Ты убил Габриэля! И даже умирая, он смотрел на меня твоими голубыми глазами! Как я мог забыть, что они изначально были черными? Ты заставил меня забыть это! Ты заставил меня!!! Голос срывается. Срываются руки. Кама падает к ногам лоа, как очередное подношение на жертвенник. Джошуа сжимает челюсти с такой силой, что прокусывает не к месту попавшую между ними щеку. Боль не отрезвляет. Ничто не отрезвляет. Потому что это не сотканный лоа сон. Здесь невозможно забыть, с чего они начали и как медленно выцветали глаза Габриэля, теряя невыносимо яркую в сочетании с темной кожей, печальную лазурь из глаз. Габриэль, совсем еще юный, едва-едва совершеннолетний, на больничной койке. Габриэль, у которого отказали все органы. Габриэль, который изменился, и никто этого не заметил. Парень вдруг начал признаваться Джошуа в любви на французском и где-то растерял всю свою кипучую гаитянскую ревность. Стал мягким и внимательным. Стал преданным и отзывчивым. Стал не собой. И был не собой долгих три года. — Он бы тебя убил, — непривычно сухо, чеканя фразы, выдыхает Геде и все-таки прикасается к Джошу, давая ощутить свою материальность, укладывая ладони на плечи поверх багрового армяка. — Зарезал бы из ревности. В день, когда умер сам. Если бы я не вмешался, не отнял его тело, этот мальчишка прислал бы твое вырезанное сердце миссис Лавуа. Ты же знаешь, я покровитель всех, кто умирает насильственной смертью. Всех, кто гниет вне могилы без обряда. Твое тело поглотили бы болота, а Габриэль скончался бы в тюрьме от проклятия твоей бабушки. Таким Джошуа Геде еще не видел. В реальности он преследовал его зыбкой тенью с едва различимыми чертами. Во снах был радостен и мягок, как тогда, в пору общей юности в доме Марии Лаво. А сейчас лоа действительно похож на существо, пришедшее из-за грани. На проводника мертвых, защитника заблудших душ и молчаливого свидетеля злодеяний. Только, как оказалось, иногда самый молодой в пантеоне вуду не стоит в стороне и не наблюдает. Он вмешивается и перекраивает судьбу, ведомый своими целями. Неожиданно. — Почему ты не сказал этого раньше? Голос дрожит. Мелкий тремор передается выше. Нибо пытается его стереть, как хлебные крошки, медленно поглаживая одеревеневшие плечи Джошуа сквозь армяк. — Ты бы тогда остался в городе. Принял меня и продолжил служение. Ты бы стал великим хунганом. И Вероника отравила бы тебя на одном из ритуалов, подмешав яд фугу в жертвенное молоко, — юное лицо с матовой кожей и болезненными голубыми прожилками у кукольных глаз склоняется к плечу, заглядывает глубже в Джошуа, пробирается через глазницы своим пристальным вниманием внутрь. — Изменять судьбы смертных сложно. Мои приемные родители Самеди и Бриджит помогали. Геде так близко, что видно, как сверкают печальные голубые глаза. Пламя черных свечей дрожит вместе с Джошем. Он сам не замечает, что стоит, вцепившись в жесткую ткань сутаны на груди лоа, словно боится его отпустить. — Мне нужно было, чтобы ты покинул Орлеан. И оказался там, где тебя не достанут другие служители культа. Чтобы защищался так, словно по твоим стопам идет сам разъярённый Дамбала. Такие яркие талант и сила, как у тебя, вызывают зависть, мой милый Джошуа. А завистники способны на многое. Лоа не могут лгать. Их слова истинны. Всегда. Принеси жертву, соблюдай ритуал, и они откроют все тайны, о которых попросишь. Джош ни о чем не просил, но ему уже страшно от цены, которую запросят за откровенность. — Нужно было ему… — бормочет, едва разлепив пересохшие губы. — А сейчас? Почему ты привел меня сюда сейчас? К людям, которые были готовы меня убить, останься я тут? Надоело меня спасать от моей же судьбы? Решил сам прикончить? Лоа несмело улыбается, качает головой, заглядывая в глаза человека, почти такие же голубые, как его собственные, пусть и лишенные пока нездешнего свечения в самой глубине. — В твоем новом доме стало очень опасно. Этот чужестранец, сборщик проклятых, ведьмак, которого ты прикрываешь, потянул за хвост злых псов. Они сегодня ночью пришли ко всем, кто причастен к расследованию вашего последнего дела. К тебе тоже пришли, мой милый жрец. Но тебя там нет. Ты в Орлеане. Ты со мной. В безопасности. Тут Красные Псы не имеют никакого веса. Тебя не найдут и не тронут. А я просто решил воспользоваться случаем. Прикосновение к запястьям пробивает новой порцией дрожи, только с другим оттенком. Джошуа оторопело смотрит на белые пальцы, нагло лезущие под антикварное серебро браслетов. Геде перехватывает его ладони. Подносит к губам и дует на разбитые о дверь костяшки. — Я так соскучился! Когда жаркие губы лоа прикасаются к ссадинам, Джош отворачивается, словно не в силах на это смотреть. Словно Геде Нибо, целующий его руки, это нечто настолько постыдное, небывалое и запретное, что подкашиваются ноги. Словно этого никогда не было. Но ведь было! Все у них уже было! В реальности и в тысяче прожитых навеянных снов. Почему тогда почти невинный и болезненный поцелуй по свежим ранкам пробирает до позвоночника и давит на глотку, словно петля? — Геде… — зовет Ловуа и смотрит на существо в сутане искоса, настороженно. Вспышкой выхватывает видение одухотворенного лица с полуприкрытыми веками, облизывающего его костяшки. Задыхается окончательно. Задыхается. Поворачивается рывком, чтобы попытаться отнять у бога свои ладони. — Гед, не нужно. Остановись! Здесь не место для… Короткое имя Нибо, которым он называл его только во снах, вырывается помимо воли и повисает между ними белым полотнищем-флагом-символом-знаком капитуляции. — Эта комната защищена лучше великого святилища. Хунфор я сам сделал. Показал Веронике, где в болотах лежит древний митан, и его сюда доставили. В мире таких осталось всего три. Ритуальных столбов, способных пропускать лоа в реальность. Его привезли из Африки вместе с рабами. И я могу побыть с тобой. Ненадолго и только в пределах святилища. Но я наконец-то могу к тебе прикоснуться сам. Без перчатки чужой плоти. Не в зыбком песке сна, — от лоа пахнет гаитянским табаком и ладаном, жженой травой, свежей кровью, сырой землей. Его сутана чернее черного, кажется постоянно влажной, как разрытая могила. И он медленно приближается, уменьшая расстояние между ними, пока не оказывается так близко. Прижимается грудью к груди Джошуа Ловуа, аналитика на службе ФБР, который никак не решит, что ему нравится больше: цифровые игрушки, кодить и поклоняться машинной логике или зыбкий мир вуду на изнанке реальности, где его на каждом шагу поджидает опасность и дразнящие воображение откровения. — Ты такой же, как я. Ты мой! Ты такой же, как я. Ты мой, — чередой поцелуев от костяшек вниз к запястьям. — Мой милый строптивый хунган, убегающий по тем тропинкам, которые я для тебя проложил. Мой будущий бессмертный возлюбленный. Мой золотой мальчик, коронованный цифрами. Ты наше будущее! Ты наш пророк! Ты наш проводник в новый мир, который так вдохновенно строят люди. Джошуа Ловуа. Мой Джош! Мой драгоценный хрупкий камертон. Я тебя не отдам никому из старших. Я тебя защищу даже от Дамбалы, если старый змей покусится. Ты только мой! Я первый увидел этот свет в твоих глазах. Я первый тебя полюбил! Эти старые боги не видят твою истинную красоту. Я вижу! Я знаю, что ты меня любишь! Любишь-любишь, Джош! Все эти годы. Избегая и прячась. Скрываясь за завесой цифр и за спиной того злого ведьмака-здухача. Ты любишь меня! Любишь меня с первой нашей встречи, мой мальчик. Посмотри мне в глаза. Лоа видят истину. Лоа никогда не лгут! Геде прижимает к гладкой щеке ладонь Джоша, раскрыв ее, как птичье крыло. Перьями-пальцами к нежной коже. Трется, блаженно жмурясь. Улыбается так радостно, словно божество, которому поклоняются и благосклонность которого вымаливают, тут Джошуа, а не он сам. — О чем ты, Гед? Что ты такое несешь? Ему сейчас должно быть страшно. Ловуа должен испытывать злость. Раздражение. Непринятие происходящего. Но ничего этого нет. Словно они провалились в сон, и Джошуа опять забыл всё неприглядное прошлое и годы бега по кругу. Геде совершенно точно прав — они слишком долго и слишком крепко связаны. Они почти одно целое. Они так похожи! Лоа ведь никогда не лгут. — Я был как ты, Джошуа. Человеком. Прожил огрызок своей жизни и умер. Но, в отличие от большинства смертных, не улетел за грань. Я стал лоа. Я всегда был лоа. Просто в теле человека это почти не ощущается. Так, лишь отдаленно. Тягой к сокрытому, подкожным знанием, талантом к магии. Намеками. У Геде трогательно-мягкие, почти девичьи губы, яркие, пухлые, и глаза святого с синкретических фресок. Он целует ладонь Джошуа у самого основания, на пересечении линий. — В тебе это тоже есть. Ты как я! Ты мой! Ты станешь лоа, когда умрешь! Ты приведешь всех нас в цифровой мир, будешь мостом между прошлым и будущим! Ты подаришь змею Дамбале цифровые крылья. Но я не хотел, чтобы ты умирал слишком рано. Как я. Это больно! Это жестоко! Это то, от чего я могу тебя уберечь. Вторую ладонь все еще держат горячие чуткие пальцы, но не крепко, без нажима. Дотянуться ею до щеки лоа не сложно. Он не противится и позволяет. С затаенной надеждой смотрит в глаза человека. Лоа никогда не лгут. — Почему ты не сказал все это восемь лет назад, Гед? Восемь лет страха и бегства. Годы в попытках заменить привычное вуду программированием и хакингом. Поиск себя там, где ему не было места. И все только ради того, чтобы услышать из уст мертвого бога признания, перевернувшие все с ног на голову. — Это бы не помогло. Барон Самеди показал мне твою судьбу. Смерть за тобой ходила тенью. Старшие слишком хотели поскорее тебя заполучить. Но я не позволил им! Самеди и Бриджит помогли мне. Мы смогли провернуть все это… Ты рад? Ты простишь меня? Слишком близко. Запах рома и табака кутает облаком опиумного дурмана. Горько-сладко. Джошуа сглатывает комок вязкой слюны, пытается кивнуть. — Что сейчас поменялось? Я скоро умру? Вопрос сам срывается и рождает на губах лоа улыбку. — Нет. Не скоро. Сейчас я смогу защищать тебя лучше, общаясь напрямую. Ты примешь меня? Разрешишь? Ему нужна передышка. Несколько глотков воздуха, не затопленных до краев запахами рома и острого перца. Джош отнимает не зажатую ладонью Геде руку от его лица и стягивает с головы тюрбан. Светлые волосы насквозь пропотели, рассыпаются, маслянисто поблескивая золотом. Геде смотрит на него, не отрываясь и не моргая, кажется, не дыша даже. — Гед, я… — они смотрят друг в друга. Стройная фигура в черной сутане прижимает к двери ненастоящего Байрона. Белые шаровары, короткий багровый армяк с серебряным шитьем. У его ног валяется шелковый тюрбан с брошью-черепом, и черные свечи по всему хунфору танцуют-дрожат-подмигивают молчаливыми заговорщиками. — Скажи это! Лоа наклоняется вперед еще чуточку. Между их лицами пространства на один вдох. — Я люблю тебя, Гед! Я приму тебя! Теперь да. Теперь я понимаю. Полупьяная улыбка с привкусом рома, перца и табака впечатывается в губы Джошуа. Сминает их и проталкивает внутрь нечеловечески длинный раздвоенный язык. Вжатая в щеку Геде ладонь наконец-то получает свободу, потому что лоа обхватывает Джоша за талию обеими руками, вклинивается бедром между его ног, надавливая на прикрытый складками шаровар пах. Там давно все готово. Там все окрепло и трется о ткань черной сутаны. Так привычно-знакомо-хорошо. В снах у них не было поводов ссориться. В сны Гед всегда приходил самим собой. Стройным юношей с короткими русыми волосами, глазами антикварной французской куклы и губами прирожденной куртизанки. Он всегда сосал как бог. Лоа, защищающий тех, кто принял жестокую беззаконную смерть, и человек, посвятивший свою жизнь поимке убийц и преступников, целуются у запертых дверей святилища. Все это время Джошуа, сам того не осознавая, продолжал служить своему влюбленному богу, даже убегая от него. И любить его втайне, даже от себя самого. — Мой мальчик! Мой единственный… — шепот лоа течет сквозь раскрытые губы, капает с его раздвоенного языка как, благословенный яд. Им можно захлебнуться. В нем можно утонуть. И Джошуа с благодарностью тонет, понимая наконец-то, как сильно устал убегать и скрываться. Как давила на шею цепочка фамильного оберега. Сейчас же все наконец-то правильно. Он вернулся домой. Гед проскальзывает рукой между их телами, накрывает нежной ладонью пах своего избранника, сминает и поглаживает, томно заглядывая в глаза готового разрыдаться от облегчения смертного. — Мне можно? Я хочу тебя по-настоящему. Живого. Можно? В тихом шепоте столько обещания и потребности, что ему сейчас не отказал бы даже великий Дамбала. Джош коротко кивает, разорвав поцелуй. Потом понимает, что может сказать это вслух. — Да! Да, Гед! Пожалуйста, да! Длинный раздвоенный язык облизывает пухлые губы в красноречиво-голодном жесте. Геде опять льнет ко рту Джошуа, словно пьет его душу, выплетая из нее кружева кончиком своего языка. Обманчиво хрупкие руки тянут завязки на холщовых шароварах. Заползают под ткань жаром липких прикосновений. Кончиками пальцев по члену, выбивая приглушенный стон в свои раскрытые губы и обхватив торопливо, вверх-вниз, расправляя отяжелевший от возбуждения орган под плавками так, что головка показывается над резинкой, влажно поблескивает капелькой влаги. — Пойдем, — сквозь поцелуй невнятно зовет Гед и отстраняется, увлекая Джошуа за собой. Его ведут, как жертвенное животное, не соображающего и опоенного дурманом божественных поцелуев. От двери к центру комнаты, к каменному черному столбу в грубо высеченных орнаментах и письменах. Лоа оставляет Джошуа стоять лицом к митану. Разрывает их поцелуй и обнимает со спины. Поглаживает шерстяное сукно армяка, прослеживая узоры шитья серебряной нитью и галуны. Медленно расстегивает мелкие пуговицы. Прислушивается к нервному и частому дыханию человека, как к самой прекрасной музыке. Джаз и пьяный смех с первого этажа тут кажутся призраками. Тенью чужого веселья. — Встань на колени вот здесь, мой милый… я все сделаю, — шепотом-мольбой прямо в ухо, касаясь кончиком точеного ровного носа завитков влажных волос. Джошуа вздрагивает, смотрит вниз. На прорисованное красным веве. Знакомое и понятное. Истинное имя Геде Нибо. Приходится разжать объятия, чтобы Ловуа выполнил его просьбу. Медленно, словно в нем еще остались сомнения. Хотя Геде знает, что это не так. Он душу своего избранника чувствует до последней крупицы ослепительного света. Довольно жмурится, нежась в лучах ответного чувства, наконец-то настолько сильного, что за него можно ухватиться, как за канат, и притянуть к себе новорожденное солнце. Геде опять прижимается со спины, трется пахом о крепкие напряженные ягодицы, даже сквозь сутану чувствуя, как нетерпеливо подрагивает предназначенное ему тело. Чтобы пробраться к липкой от пота шее под отросшими пшеничными волосами, Гед отводит их кончиком носа, целует загривок, получая в награду тихий, полный удовольствия стон. Руки опять забираются под ткань нагретого телом человека белья. Ощупывают там все, от головки до поджавшихся тяжелых яиц, и ныряют пальцами дальше к сухому, нервно дернувшемуся от прикосновения анусу. Реальность — не сны, где все происходит так, как они хотят. Так, как им нужно. Где тела готовы принять друг друга сразу же, гостеприимно раскрытые и растянутые, истекают желанием и смазкой, словно цветки имбиря соком. Реальность — даже не их первые сбивчивые попытки в юности, когда спешка и желание поскорее все узнать и прочувствовать вынуждали делать ошибки и задыхаться от удовольствия только от них, потому что впервые и до безумия остро. Сейчас Геде уже знает, как именно любит его избранный. Они прожили столько жизней в зыбкой полуреальности снов. Лоа прикусывает тонкую кожу на шее Джошуа у начала роста волос и толкает его вперед. Чтобы наклонился и оперся руками на митан. Открыл к себе путь, позволяя стащить белую ткань шаровар и белую ткань белья. Столько белого. Дамбала, кажется, намекает, что благословил их. Геде бегло осматривает подношения у ритуального столба. Бутылки рома и сигары, черные перья, порох, глиняные чаши с тертыми табачными листьями и перцем. Нужное находится почти сразу. Сладко пахнущая белесая масса. Слегка подтаявшая и маслянистая. Геде зачерпывает ее ладонью и щедро смазывает между ягодиц Джоша. — Что это? — парень запрокидывает голову, прогибаясь в спине, в его голосе улыбки больше, чем заинтересованности. Масса пахнет вкусно. Тает от тепла их тел, стекает по внутренней стороне бедер прозрачными струйками. — Кокосовое масло. Я знаю, что тебе оно нравится… Геде сосредоточен, массирует неподатливое отверстие, осторожно проталкивает в него средний палец на одну фалангу и сразу же вынимает. На каждое такое движение Джош уязвимо и чувствительно вздрагивает, переступает коленями по алому узору веве, стараясь пошире расставить ноги. — Пахнет, как бабушкино печенье. Помнишь? Шепот, словно в бреду. Он уже не отличает Габриэля от Геда. В памяти и сознании Джошуа остался только он, самый молодой лоа, пришедший на его инициацию в истинном облике, с жезлом в руках и сигарой, зажатой порочно-нежными губами. — Помню, — лоа прижимается со спины, толкается в жаждущее его тело глубже. Пальцы блестят от ароматного масла и погружаются в жилистое, прекрасно скроенное тело. Вначале один, потом два. На всю длину, влажно хлюпая, смазывая Джошуа изнутри кокосовым маслом, на котором бабушка Мари готовила гаитянские коржики. Уже тогда Геде знал, что они окажутся здесь, посреди великого хунфора и ритуала, который еще никто никогда не проводил. Медленная сладкая пытка. Внутри Джошуа горячо-тесно-хорошо. Внутри него шевелятся пальцы лоа, стараясь разработать отвыкшее от подобных ласк нутро. О том, чтобы к его любимому никто не прикасался, Геде позаботился со всей тщательностью. Последний член, который видел Джошуа вживую, принадлежал Габриэлю, и управлял им Нибо. Хотя это не одно и то же — чувствовать каждое движение Ловуа самому, вживую. — Гед! Гед, пожалуйста! Хватит надо мной издеваться, сука бессмертная… — в моменты возбуждения Джош всегда становится капризным и требовательным, язык у него развязывается, все напускное хорошее воспитание слетает, обнажая беготню по бедным кварталам с гаитянскими мальчишками и посиделки в лачугах каджун. Джошу, если он сорвался со своего поводка правильного умного мальчика, всегда мало и хочется все и сразу. Он в одном из снов просил Нибо трахнуть себя ритуальным жезлом, а потом увлеченно, очень предметно мстил ему в духе око-за-око. Лоа улыбается, смакуя свое имя, слетающее с губ любимого томно-пошлым тоном. Вот таким он должен быть, его прекрасный Джошуа Ловуа. Готовым и жаждущим, умоляющим взять его. — Сейчас, любовь моя! Потерпи еще немного. Здесь немного другие правила, и мы не можем просто засунуть в тебя член без подготовки, — Нибо как будто оправдывается, выцеловывая лихорадочный пульс сквозь влажную кожу за ухом Джошуа, быстрее и с большим нажимом трахая его пальцами. Вытаскивает их, набирает еще горсть подтаявшего масла и заталкивает внутрь блестящей дырки сразу три, по самые костяшки. В ответ бьет по нервам частая, почти паническая пульсация растянутого нутра, тесный плен гладких стенок обволакивает. Раздается сорванный хрип вжавшегося лбом в ритуальный столб человека. — Да мамашу твою Бриджит, хватит, несносный ты садист в рясе! Сделай это, или мы сейчас поменяемся местами, и в пизду пойдет твой злоебучий ритуал, сквозь который ты меня очень, блядь, незаметно пытаешься протащить… Шепот-шепот-шепот! Злой и рассерженный, как рой шершней. Жалящий аспидом. Сладкий, словно патока. И нетерпеливое движение узких бедер навстречу в качестве последнего аргумента. Джош пытается насадиться на пальцы лоа поглубже. Показывает, как сильно он его хочет. — Умный мальчик. Всегда знал, что ты магию чувствуешь кожей, в отрыве от гримуаров и предписаний культа… — Геде Нибо бормочет, задирая свою сутану. Черные полы одеяния тяжелы и неудобны. Облачение у него точно не для разнузданного секса предназначено. Джошуа тоже ни разу в этом не помогает. Шипит, — Все, что я сейчас хочу почувствовать, это твой член! И если ты, монашка пиздливая, сейчас же не!.. Угрожать ему безнаказанно позволено только вот этому прекрасному, златовласому, отлитому из чистой, настоянной поколениями силы человеку. Ловуа затыкается, оборвав свою тираду на полуслове, только когда пальцы внутри него заменяет вдавленная в разработанный анус головка. Геде сейчас что-то бы добавил насчет нетерпеливых самонадеянных мальчиков, но у него занят рот. Приходится закусить зубами жесткую ткань сутаны, придерживая подол, чтобы руки остались свободны. Ими так сильно хочется, просто до смерти необходимо огладить поджарые ягодицы, такие соблазнительные и упругие, блестящие от растаявшего кокосового масла. Нибо хочется своего выстраданного возлюбленного до смерти, и за ее гранью тоже хочется. За всеми гранями из возможных. Брать его сотней разных способов. Брать его тело и его душу. Окутывать собой и погружаться в самую мякоть. Туда, где Джошуа Ловуа беззащитен и чист, как первый луч сотворения в бесконечной пустоте Хаоса. Ухватив парня за талию, Геде медленно тянет его на себя, вдавливается в его нутро пульсирующим от возбуждения членом. Сразу и до упора. Медленно-неумолимо. Там, внутри любимого, так восхитительно тесно. Все происходящее так телесно и по-настоящему. Непривычно. Правильно. Хорошо. Руки в браслетах бестолково скользят по ритуальному черному камню, царапают грубую резьбу, хватаются за древний митан. Джошуа стонет на одной низкой ноте. Гортанно и радостно. Словно тянущая, распирающая боль в отвыкшей от члена заднице — лучшая награда, о которой он годами мечтал. — О! Мой! Бог! — захлебываясь воздухом, заплетаясь языком с каждым судорожным выдохом, как будто тот стал материальным и едва-едва протискивается сквозь глотку. Геде приходится выплюнуть подол сутаны, которая накрывает поясницу партнера черным пологом, словно под ней происходит великое таинство. — Да, любовь моя, — Нибо укладывает одну ладонь на кадык Джоша, ему так нравится чувствовать под пальцами, как вибрируют внутри горла хрипы и истерически бьется под кожей высокочастотный пульс. — Я твой бог! Я твой! Отныне и навсегда! Первый резкий толчок должен по ощущениям сопровождаться звуком гонга и триумфальным боем барабанов. Вместо этого единственный звук, это как Ловуа вскрикивает, запрокидывая голову так резко, что кадык впивается в подставленную ладонь лоа, словно жертвенный нож. Того и гляди прорежет кожу, выпуская на свободу бессмертную кровь. Соблюдать осторожность больше не получается. Они пляшут у ритуального столба над тщательно выведенным веве Геде Нибо, оглашая хунфор звонкими шлепками тела о тело. Лоа обнимает человека за талию, держит чуткими пальцами за горло, не надавливая, не стараясь отнять кислород, а только ласково поглаживая вдоль сонных артерий от челюсти к межключичной ямке, где раньше висел им же подсунутый глупому мальчику оберег. Он так юн по сравнению с Геде. Его двадцать с небольшим лет кажутся сущей шуткой. И Нибо готов пойти против всего пантеона, чтобы к этой цифре добавилось еще как можно больше. Чтобы он прожил свою жизнь, распробовал, накопил сил и перешел за грань во всей красе. Чтобы не подох в луже собственной крови девственником, глупым мальчишкой, не знающим, что делать со своей силой. Джошуа выгибается и толкается навстречу. Опускает голову, жмется подбородком к костяшкам его ладони и сипло стонет. По его телу струится пот. По его бедрам стекает масло. А внутри все так заполнено, что кажется, любой слишком глубокий вдох прорвет какую-то невидимую грань, смешивая все их сны, все воспоминания и реальность. — Гед! Гед, пожалуйста! Я хочу кончить! Геде Нибо! Пожалуйста! Сильнее! Я знаю, ты хочешь сильнее! Давай уже! Ну?! Шепот стекает по ладони Геде и обрывается, когда он проталкивает в раскрытый рот Джошуа пальцы. Сразу четыре, растягивая зацелованные губы до предела. Гладит кончиками пальцев беспокойный язык и щеки изнутри размазывая слюну. Вытаскивает и накрывает липкой ладонью член Джошуа. Сразу же набирает безжалостно-резкий темп. Член Нибо выходит из блестяще-розовой задницы почти полностью и рывком погружается до упора. Часто и грубо. Со звериной силой и амплитудой ударяющего о ладонь шаманки асона. Воздух пропах свечным воском, терпким потом, ромом и сексом. Джошуа стонет в том же ритме, в котором его трахает обнимающий поперек груди любовник. Закрыв глаза, отдавшись на волю знакомых рук. Предчувствуя подступающий оргазм, как животные предчувствуют землетрясение. Сжимаясь внутри от предвкушения. Джошуа вскрикивает, дергается, почти таранит митан лбом на особо сильном толчке, и ладонь Геде опаляет вязкое семя. Бьет пульсацией, брызгает на веве у них под ногами. Лоа протяжно стонет, как эхо изливаясь внутрь смертного тела, такого жадного и жаждущего, что кажется, это Джошуа может высосать душу и утащить ее за грань реальности, а не его бессмертный покровитель. Геде, который все это время прижимал ладонь к груди своего партнера, выдыхает чистое удовольствие, вдыхает любовь, ткнувшись носом в затылок наконец-то притихшего Ловуа. С его пальцев под ребра смертного сочится ласковая сила. Магия, которую Джошуа привык узнавать по первому оттенку аромата и привкусу горького перечного рома. — И что теперь? Джош нехотя открывает глаза, чтобы увидеть, как светится ровным желтым сиянием ладонь лоа над его сердцем. Это так красиво, что даже разбрызганное семя на полу не способно затмить или сбить фокус внимания. Геде тянет размякшего Ловуа на себя, обхватив второй рукой поперек живота, размазывает семя со своей ладони по распахнутому армяку и белой рубахе. Отголоски оргазма еще блуждают по их телам. Перетекают из одного в другое. Растекаются по стенкам сосудов и гулко стучат в предсердьях надрывным пульсом. — Жить? Ты будешь жить долго и счастливо. Пока старость не сделает твои волосы белее соли на алтаре Дамбалы, а глаза станут такими светлыми, что я увижу в их глубине день, когда ты наконец-то шагнешь за грань со мной рука об руку, чтобы разделить вечность… любимый. Губы на его шее такие трепетные и невесомые, словно лоа опять стал призраком, полупрозрачным, как крылья цикады. Но его грудь, о которую опирается Джош, тверже камня. Стройное, вечно юное тело в задранной до пояса рясе похоже на гибкий хлыст. Джошуа знает, какой Гед без этой сутаны. Как чувствительна кожа на высокой шее, привыкшей к колоратке. Как открыто и безмятежно улыбается Нибо, укладывая свои длинные стройные ноги на плечи Ловуа и принимая в себя его член. В снах они всегда были открыты друг другу. В снах не существовало ничего, что могло помешать им. А реальность оказалась ярче и слаще всех снов. — Как романтично, — он накрывает ладонью руку Геде на своей груди. Она уже не сияет. Она просто теплая и бархатно-нежная, как у девушки. — Если бы не член в моей заднице, я б расплакался от умиления. В комнате, где нет ничего, кроме ритуального столба, свечей и подношений, вдруг оказывается уютнее, чем в собственной спальне. Так мирно и хорошо. Гед трется носом о шею любовника, целует в линию челюсти и шепчет на ухо, пряча в глубине своего вкрадчивого голоса смех. — С моим членом в заднице тебе можно только стонать от удовольствия. Ну, или говорить о том, как сильно ты меня хочешь. — Если честно, сейчас я хочу спать, — сдув светлую прядь со лба, признается Джошуа и все-таки слышит, как посмеивается бессмертное божество. — Как удобно, что продолжить нам это не помешает, — беззастенчиво намекает Гед на то, что долгожданное примирение не отменяет их доброй традиции проживать в грезах отражения собственных жизней. — Бессердечное чудовище! — наигранно сетует Джош, уже чувствуя, как внутри него крепнет до конца не обмякшая плоть любимого, под новым углом надавливая сквозь стенку кишки на чувствительную железу. — Мфх… — томно стонет Ловуа. — Ладно, святоша, убедил. Сон отложим на потом… Нибо смыкает мелкие зубы на мочке его уха, зарывшись носом в растрепанные светлые волосы. Его руки неуклонно стекают вниз, поглаживают еще вялый, не до конца вставший член, перекатывая тонкую липкую кожицу. — Так вот как тебя на самом деле убеждать нужно! Буду теперь знать, мой возлюбленный хунган… *** Под утро, когда маскарад закончился, а Геде Нибо растворился, впитавшись черной дымкой в ритуальный столб, Джошуа вышел из хунфора на нетвердых ногах, пошатываясь, словно пьяный. Хотя да, к жертвенной бутылке рома они с Гедом приложились добротно в перерывах между очередным заходом. И с еще большим энтузиазмом пили стоны с губ друг друга, извиваясь на полу, как одержимые, переплетая тела и языки. Накачивая друг друга спермой, удовольствием, сбивчивыми признаниями сквозь вязкие всхлипы и конвульсии измученных тел. Это была самая длинная ночь, самая жаркая и самая разнузданная на памяти Ловуа. И обещания Геде горели на коже ярче свежих укусов, саднящих поцелуев и метки с веве в центре груди. Лоа сказал, теперь он сможет приходить в истинном обличии к своему избранному. Где бы Джошуа ни был. Нужно просто позвать Геде Нибо, и голубоглазый бог явится. Еще месяц тому назад подобная перспектива повергла бы Ловуа в ужас. Сейчас он сыто и предвкушающее улыбается, планируя проверить новые возможности уже следующей ночью. Только силы нужно немного восстановить. И немного отоспаться. Спустившись по витой лестнице, Джош осоловевшими глазами оглядел полупустой зал. Людей осталось пара десятков. Музыка едва скрипела. Блёстки, перья на полу выглядели неуместно глупо и ярко. Джошуа не верилось, что прошло всего девять часов. Казалось, он прожил жизнь за запертой дверью. Все перевернулось и переплавилось таким странным образом. Он добровольно принял того, от кого сбегал половину сознательной жизни. Позволял себя трахать, как последняя блядь. Раскладывал бессмертного, связав его руки размотанным в длинный шарф тюрбаном и закинув бледные ноги на плечи. Драл кукольно-красивого лоа, как портовую шлюху. Их первая брачная ночь больше напоминала пляску демонов среди свечей. Да и браком это язык не поворачивался назвать. То, что с ним сделал Геде — гораздо глубже и страшнее. Нет больше никаких «Пока смерть не разлучит». Да и смерти для них тоже нет. Так… шажок за зыбкую границу. Как переезд в новый город, где его будет ждать прекрасный Геде с печальными глазами и умелым податливым ртом. Вероника с неизменным бокалом рома наблюдала за его попытками идти по ступеням и не скулить от незабываемых ощущений между ягодиц. — Поздравляю, ваше высочество! Вы теперь принц вуду! — женщина, которая могла его убить, не вмешайся Геде в нити их судеб, улыбалась, как добрая тетушка из сказки. — Пошла нахуй, лживая сука, — процедил Джош и криво ухмыльнулся. — Если интересно, Гед попросил тебя не убивать, потому что той реальности, в которой ты это заслужила, так и не случилось. Но за попытку всем культом манипулировать мной я тебе все-таки скажу спасибо. С этого момента твои силы связаны. Можешь попробовать удержать власть в Орлеане без них. А я посмотрю, как быстро тебя тут сожрут вчерашние соратники. Он вышел из Houmas House and Gardens, остро чувствуя, как остатки семени Геде Нибо липко и жарко стекают по внутренней стороне бедра. Еще до того, как захлопнулась дверь, Вероника истошно завизжала.