Святые

У Гэвина есть теория, которая не даёт ему покоя, мешает нормально спать и есть, точит его мозг изнутри и грызёт своей недоказанностью. Поэтому неудивительно, что в конце концов больной идеей рассудок решает, что довольно и устраивает всё так, что тело бежит впереди головы, потому что когда топор опускается на тёмный затылок, Рид не уверен, что точно помнит о чём думает в тот момент. Не помнит он своих мыслей и тогда, когда белые волосы Хлои окрашиваются в цвет её крови. Самое удивительное, что ему искренне плевать на две эти смерти и, как оказалось, деньги, которые он всё-таки взял. Гэвин не чувствует ровным счётом ничего после этого события почти неделю, шатается по городу без дела голодный и задрипанный, смотрит на мир сквозь его материальную часть и думает. Думает, думает, думает. Так много и отчаянно думает, что не замечает ни того, что не спит три дня, ни того, что не ест ещё дольше. В конце концов его организм не выдерживает и просто валит своего хозяина в ближайшие кусты на сырую землю, где истощённое тело пребывает несколько часов в болезненном забытье, после которого Рида начинает так лихорадить, что он с трудом доходит до своей коморочки на другом конце города. И именно в таком состояние его находит Тина, всплёскивая руками и принимаясь трястись над ним как курица наседка, пока он не приходит в себя. После этого она ещё таскает к нему какого-то докторишку по имени Крис, который прописывает ему постельный режим и причитает, причитает, причитает. Жужжит над ухом раздражительной мошкой, мешая думать и анализировать, раздражает вечным говором и попытками поднять ему настроение. Бесит безумно сильно. А когда приезжают мать с братом, то таких жужжащих мошек становится три и никакой постельный режим больше не в силах удержать Гэвина в его комнатушке. Он просто сбегает от них на второй день пребывания под одной крышей в надежде развеяться, побыть одному и снова подумать (будто он не занимался этим всё это время). Ему не стыдно, ему не жаль, ему просто всё равно. Но ещё ему не легче и не лучше, теория всё ещё грызёт мозг, будто червь, не давая покоя. Мелькает мысль попробовать ещё раз. Но она тут же улетучивается – кандидатов нет. Рид пытается их найти сидя в каком-то захудалом трактире, где к нему подсаживается разящий перегаром старый мужчина, который почему-то неожиданно начинает рассуждать о том, как Гэвин на всех вокруг смотрит. И Рид в тот момент почему-то пугается Хэнка, как тот представился, потому что он словно бы читает его, рассказывая его мысли. Однако при этом Андерсон всё равно беспробудно пьян и отчего-то Гэвин не может его так оставить и тащит почти на себе по названному адресу. Надо признаться, что семья этого алкоголика живёт ещё хуже него и Рид чувствует такую жалость и боль, что находится в этой проходной комнате долго не может, удаляясь также быстро как пришёл. А дальше всё сливается в какие-то странные и непонятные ему события, центром которых неожиданно становится его тихий и прилежный брат Элайджа. Объявляется некий престарелый вдовец-Аллен, заявляющий, что любит его брата, и Маркус, говорящий тоже самое, но явно не любящий тихого Эла, а просто преследующий одному ему известные цели. В коморочку Рида начинает наведываться Коннор, якобы товарищ и друг Маркуса, всё наденящийся его тут застать и вечно радостно треплющийся о всякой ерунде. Потом откуда не возьмись появляется Саймон, которого Гэвин и видел-то до этого всего пару раз в компании Тины краем глаза и который почему-то слишком ярко и живо рассуждает о недавно произошедшем убийстве, интересуясь мнением Рида по этому поводу. И сразу же после этого Аллен начинает чуть ли не лезть в душу в попытке выпытать неизвестно что, рассуждает о вечном-бесконечном, но, что удивительно, находит нужный ключик и Гэвин даже не раздражается его обществу, а просто слушает пространные рассуждения. Весь странный переполох заканчивается, когда Рид неожиданно узнаёт о смерти Хэнка, которого переехала телега, и зачем-то спешит по его адресу, заставая последние минуты умирающего, оставляя свои последние деньги вдове на поминки и сталкиваясь в проходе с красивым высоким парнем, лицо которого однако имеет нездоровый желтоватый оттенок. Но это его отчего-то совсем не портит. Наверное потому, что Гэвин видит его серые, полные глубокого понимания и чего-то неизведанного глаза, падая в них на несколько долгих секунд, пока незнакомец не приходит в себя и не бросается к отцу. Рид уходит с мыслями о скоропостижной смерти и том насколько легко уходит жизнь, а ещё с ощущением призрачного покоя от воспоминания о взгляде серых глаз, с обладателем которых он снова сталкивается совсем скоро, через пару дней, на улице, и снова замирает как вкопанный, следя за приближающейся к нему фигурой. – Вы знали отца? – голос у парня приятный, обволакивающий и хрипловатый, даже грубый, но всё равно настолько завораживающий, что сердце ухает вниз. – Не совсем, – он не в силах отвести взгляд и почти в открытую пялится. Незнакомца это не смущает: – Тогда почему Вы оставили деньги? Суть вопроса доходит долго, с оттяжкой, как что-то тягучее: – Я не знаю, – только и может выдавить из себя Рид и видит как на скорбящем лице расцветает грустная улыбка: – Вы странный. – Знаю, – внутри буря резко сменяется штилем. – Ну хоть что-то Вы знаете, – парень тянет руку и Гэвин её зачем-то жмёт. – Ричард, – а, ну теперь понятно зачем. В любом случае после этого знакомства жужжащих над ухом Тина, Элайджа и Роуз не кажутся такими раздражающими, потому что теперь, когда Рид от них сбегает с утра, чтобы вернуться только к вечеру, он почему-то думает о Ричарде, его касании и его глазах. Отчего-то кажется, что он его поймёт. Должен понять. Такие люди не могут не понять. Поэтому когда они случайно сталкиваются, Гэвин смотрит на него почти как на ангела небесного и ему совсем неважно, что у этого ангела жёлтый билет, на который он живёт и кормится, да ещё и своих младших и мачеху содержит. –Здравствуйте, – тихонько и устало роняет Ричард и Рид понимает откуда идёт парень и что он там делал. – Выглядите бледным. – Не больше, чем вы. Ричард только грустно смеётся, а Гэвин понимает, что согласен слушать этот полуживой смех вечно. Потому что даже в нём будто бы скользит мудрость и знание. – Идёмте к вам, – Рид не думает о том как звучат его слова и как их могут воспринять. Он просто говорит, потому что начинать такую важную для него беседу посередине оживлённой улицы совсем не хочется. Парень дёргается и хмурится, до Гэвина доходит как звучали его слова: – Нет, нет. Не подумайте. Мне просто очень нужно... Поговорить с вами. – И о чём же? – Ричард вроде как расслабляется, но хмуриться не прекращает. – О том... Что для меня очень важно. Что никто не может понять, – сердце стучит как загнанное, ему правда нужно с кем-то поделиться и если сейчас парень ему откажет, то он точно сойдёт с ума. – И вы думаете, что я могу? – скептически выгибает бровь и даже этот жест кажется чистым и непорочным. – Знаю. Ричард действительно его понимает, его теорию, идею, чувства, слова, слушает внимательно-внимательно, а когда Гэвин замолкает, молча встаёт и отходит к окну, поворачивпясь к нему спиной. Рид почему-то боится повисшей в воздухе тишины и того, что ему могут сказать. – Ты знаешь, что поступил неправильно? – он не оборачивается, только руки за спину закладывает. – Нет, – на самом деле ему кажется, что он наоборот, поступил верно, даже хорошо, так твердит голова, но не сердце. – Но ты чувствуешь, что поступил неправильно? – всё-таки поворачивается, неожиданно отказываясь непозволительно близко, и смотрит сверху вниз. – Да... – Тогда покайся, – парень нависает над ним тучей, у него за спиной окно и из-за этого вокруг него ореол света, лица не видно. Он выглядит как икона. – Я... Не могу, – лёгкие жжёт, под левым глазом бьётся жилка. – Почему? – Потому что я поступил п р а в и л ь н о, – неожиданно всё успокаивается, внутренняя волна улегается, отпуская. Ричард отступает, отходя к окну, и снова отворачивается. Через полчаса молчания, в котором не было ровным счётом ничего и за время которого хозяин комнатушке не проронил ни слова и не издал ни звука, Гэвин уходит. Уходит, чтобы на следующий день случайно увидеть где-то в толпе знакомую макушку, которая мелькает рядом с каким-то старым толстым мужчиной под руку и которая исчезает в дверях гостиницы. Риду совсем непротивно и поэтому он приходит поздним вечером, почти ночью, по знакомому адресу и стучит в дверь. Ему открывают через несколько секунд, впуская внутрь помещеньеца, освещаемого одинокой свечой. На столе покоится раскрытая книга, которую Гэвин и берёт в руки, бездумно листая и совсем не вчитываясь. – Библия, – раздаётся совсем рядом, прямо над плечом, и он оборачивается, почти стыкаясь с Ричардом носами. Рид отдаёт увесистую и потрёпанную святыню хозяину в руки и садится на узкую жёсткую постель: – Почитай мне. И Ричард читает. Тихо, чётко, вдумчиво, со знанием, начав где-то в середине и закончив на воскрешеннии Лазаря. Он читал не по порядку, в разноброс, очевидно выбирая любимые части. Они снова долго молчат, слушая дыхания друг друга в темноте, щупая души глазами, перед которыми скользит чернота... Гэвин уходит под утро; бродит весь день по городу и не ночует дома, предпочитая провести ночь в трактире, куда в четвёртом часу утра заглядывает Аллен. Они говорят о чём-то, чём-то хорошем и плохом одновременно, потому что после прощания Рид понимает, что больше никогда его не увидит. Так и оказывается, потому что через пару дней Гэвин узнаёт, что тот застрелился прямо посередине площади на глазах у весёлой и равнодушной толпы, оставив все свои сбережения Элайдже. От этого совсем не легче, как не легче и от всё ещё не уехавших матери и брата, Тины, доставучего Маркуса, который теперь заявляется вместе с Коннором и Криса, проведывающего его переодически и весьма неоднозначно поглядывающего на Тину. Риду на всё это откровенно плевать. Он думает о Ричарде и ждёт того дня, когда снова пойдёт к нему: видятся они не так часто, два-три раза в неделю. В последнюю их встречу парень читал ему молитвы: «Отче наш», «Во спасение души», «Святый Крест»... Вкупе с блестящими в ночи от света луны глазами выглядел Ричард уже не ангелом, а всезнающим Богом. Гэвин был почти готов пасть перед ним на колени. Но случилось всё ровным счётом наоборот. Потому что сегодня Ричард завёл ту же тему, что у них была в самый первый раз и которую с тех пор они не трогали. – Ты раскаешься? – за окном сумерки, такие красно-алые, будто кровь, и бледная кожа парня будто измазана ей, что совсем не вяжется с ликом святого. – Нет. Не могу, – внутри пусто и холодно, ему всё равно. – Гэвин, – Ричард резко падает перед ним на колени, тянется к его руке, хватая её тепло в свой холод, припадает к ней губами крепко-крепко, затравленно дышит, отстраняясь, и целует снова, переходя в неясное сумасшествие. – Пожалуйста, Гэвин, признай свой грех. Прошу тебя. Рид широко раскрытыми глазами смотрит на своего Бога, который сейчас стоит перед ним на коленях и пытается осознать происходящее. А когда осознаёт, мягко убирает свою исцелованную, грязную, запятнанную алой кровью заката и людей руку. Ричард замирает на мгновенье и целует колено, чуть отползает и утыкается лбом в грязные пыльные ботинки, стоя на коленях и тихонько моля его, Гэвина, сознаться, чтобы отпустить душу. И Рид действительно идёт на следующий день в бюро, зная кто ведёт его дело, но передумывает в последний момент, круто разворачиваясь и выходя на улицу, где на него умоляюще смотрит Ричард. Гэвин возвращается. А через неделю оказывается на каторге, куда едет и Ричард, собираясь оставаться с ним, похоже, что теперь всегда. На него, этого парня, некогда жившего по жёлтому билету, все смотрят как на святого, внимая его чтению и молитвам, и как на беса на него, Рида, когда узнают почему он убил. Правда Ричарда это явно не смущает, потому что главу о воскрешении Лазаря и молитву о «Спасении души» он читает только ему, когда они одни, и никому больше. И однажды Гэвин просто не выдерживает этого ласкового взгляда, мягких касаний и нежного хриплого голоса; кидается в ноги своему Спасителю и плачет, плачет, плачет... Навзрыд, протяжно, громко, задыхаясь, утыкаясь лбом в колени, а потом и в живот, хватаясь за Ричарда как за последний предсмертный глоток воздуха, чувствуя как внутри всё рвётся, разрушаясь, оставляя после себя страшные развалины и руины. Ричард только по грязным вихрам Рида гладит и мягко улыбается, прижимая к себе его голову. Он поможет отстроить погибшую душу заново. Вместе они обязательно справятся, хоть это и будет тяжело. Но знаете... Это уже совсем другая история.