take your time on me

             Вопреки укоренившейся в нем врожденной горделивости и, возможно, легкому обилию самоуверенности, Дань Фэн никогда не выставлял больших сроков — как бы сильно ему этого не хотелось, чуть ли не до зуда, пробирающегося сквозь слой плоти к костяшкам. Он знал: не хватит ни года, ни пяти лет, ни дарованной бесконечности, если вдвоем они бы вообще могли в ней просуществовать. — Тогда ты проведешь со мной месяц подряд, — заверив как факт произнес он, надменно качнув головой. Будто такой запрос — абсолютная мелочь, которую кое-кто уже давно не может выполнить. Или долго спрятанный в чужом кармашке долг. Инсин глубоко вздохнул и бессовестно проигнорировал: только подтянул очки повыше к переносице и уткнулся в чертеж, выверяя линии остро выточенным карандашом.       С каких-то пор помимо усталых выдохов, звона стали и стуков кувалды; треска угольков и шуршания грифеля по полотну здесь стал слышаться его размеренный голос. Дань Фэн фыркнул и, подойдя ближе, легко ткнул в мужчину хвостом. — Ты же знаешь, что это слишком долго, — опустил он и, почесав загривок, вновь выпустил унылый вздох, рассматривая полотно и, сощурившись, осторожно подтер лишний штрих на схеме. Часы отбивали свой такт; легко отвергнутый Дань Фэн, усевшийся на деревянный табурет, смастеренный для него Инсином на скорую руку и учтиво поставленный близ печи, рассматривал циферблат и едва заметное в полумраке движение стрелок. Когда он стал скрашивать своим голосом рутинный шум кузницы, в его жизни впервые появились секунды. — Тебе и неделя — долго, — подметил после, сложив руки на груди. — Потому что у меня не так много времени, чтобы устраивать себе частые отпуска.       И возражать, впрочем, было бесполезно. Дань Фэн прежде почти не пользовался часами; существуя в бесконечном цикле, не подозревал, какая ценность для кого-то может крыться в обороте на триста шестьдесят — капле в море на фоне всех его веков. Сквозь полусомкнутые веки, мягко расстелившиеся длинные ресницы, он молча поглядывал и на Инсина: задумчиво сводящего брови к переносице, почесывающего лоб карандашом. Вновь щурящегося из-за недостатка света.       В теплых тусклых лучах огня он день изо дня разглядывал его; и когда в свету у молодого даже по человеческим рамкам Инсина серебрились проблескивающие средь густой синевы так рано поседевшие пряди, Дань Фэн думал, что они — разные часовые пояса. Однажды время перестроят, и один из них навсегда отстанет, застывши в неосязаемой бесконечности. В случайной точке галактики в невидимой форме тысячи атомов, которые отправятся исследовать безбрежность, недоступную тем, кого судьба одарила жить одним веком. Они — век и секунда. Но среди всех прочих Инсин в жизни Дань Фэна смог так случайно стать решающей, а не неисчислимой. Стартом в отсчете, тиком, заканчивающимся на «так», нулями с единичками, из-за которых время в одиночестве стало тягуче долгим; вместе — слишком быстрым, чтобы было хоть каплю достаточно. — Ты отказываешь мне и в обычных встречах. — Но, кажется, мы договорились, что на сегодня я в твоем распоряжении, — усмехнулся Инсин и обернулся. Дань Фэн вскинул подбородок и мотнул головой в сторону — уже давно знакомый жест верховного старейшины, пытающегося скрыть подбирающуюся к лицу удовлетворенную улыбку, от вида которого невозможно было не приподнять уголки губ в ответ.       Случайно столкнувшись взглядами, оба быстро отвернулись: как окунувшись в мимолетное ощущение неловкости с первых разговоров, оставшееся памятью в жилках. Инсин вновь погряз в работе; Дань Фэн продолжал тихонько наблюдать, подперев подбородок ладонью. Долгожители не любили торопиться, а дракон порой грациозно увиливал от своих рабочих обязанностей, чтобы пригреть хвост близ горна в кузнице, где один человек, который в удачном случае застанет лишь течение двух столетий, не смыкал своих глаз. Ведь сменялись времена года, но здесь почти беспрерывно горел огонь, пока шторы были плотно задернуты — кузнец когда-то отвечал на возражения о порче зрения, что степень накаленности меча лучше всего определяется по цвету.       Среди наполненных мастерскими переулков и повидавших не один век мастеров Инсин был маленьким, точно одна из отскакивающих от железа искр; однако с большими амбициями, которые держал в рукоятке. У него в глазах таились мириады мечтательных звезд, тихо разглядываемых Дань Фэном во мгле. Преследующий свои цели упрямец, не прекращающий стараться даже после сотен фраз о том, что ему не суждено ничего добиться. Мастер, достигший невообразимых результатов за свой короткий срок. Когда Инсин был сосредоточен, у него со лба скатывались капельки пота. Напрягались мышцы, когда поднимал тяжелые орудия. На лике рисовалась мирная улыбка, когда он был доволен своей работой.       Дань Фэн бы хотел увековечить все эти замечания, сохранить в точности по деталям хотя бы в своей голове. Он хотел впитать все его короткое «тик-так» в свою протяженность, но как бы этого не желал — не мог заставить отказаться от заставляющего гореть глаза, от которых у самого дракона закипает сердце.       Настоящая дилемма. Когда все близилось к концу, минуты начинали тянуться резиной; эти отношения не переставали открывать для верховного старейшины новые свойства времени. Делающие табурет неудобным и не позволяющие найти места рукам; его самого — порой куда-то торопящимся, что изначально не соответствовало натуре. Устало вздохнув, Дань Фэн приподнялся и подошел к Инсину. — Что ты так долго чертишь? — тихо спросил, уложив руки на его плечи и приподнявшись на носки — тщетная попытка узреть промежуточный итог.       Кузнец мягко толкнул его ладонью в лоб и развернулся, защищая чертеж от любопытных глаз. Дань Фэн дернул бровями и уже собирался возмутиться, как кузнец дал ответ: — Кое-что для тебя, — самодовольно улыбнулся и бегло свернул полотно, вновь переводя взор на дракона, — дам взглянуть, когда полностью закончу проект. — Лучше вручишь готовый результат. — А дождешься? — усмехнулся Инсин, чуть склонив голову набок, пока сокративший между ними расстояние Дань Фэн заставил прижаться к столу, — я рассчитывал, что помимо всего прочего ты оставишь замечания или пожелания по дизайну. — Нет нужды, — дракон подхватил его за воротник, придвигая ближе и пропаливая цветущие сиренью зрачки, добавил:       — Я полностью доверяю своему мастеру. И у него дрогнуло за ребрами; не переставало вздрагивать и переворачиваться на тоненькие иглы каждый раз, когда Дань Фэн выдавал что-то эдакое невозмутимым бесстыдным тоном с непринужденным взглядом, от которого хотелось скрыться. Спрятать зрачки в маленькую кладовую век, затушить огонь, остаться наедине с кромешной темнотой и едва уловимыми отблесками на радужках.       Дань Фэн поймал короткий момент, чтобы коснуться губ Инсина своими. Всегда так просто — нагло и без спросу; как врывался в кузницу без стука или заставлял сделать внеплановый перерыв в работе, схватив за рубашку и безмолвно поджав к себе. Не ходил вокруг да около, а в каждом намерении выражал прямую серьезность. И ему не требовались пустые разглагольствования, чтобы взять и поцеловать, когда без кузнеца во внутренностях становится промозгло.Инсин в очередной раз вздрогнул, однако не растерялся, быстро собрав в хват копны длинных волос и игриво, как невзначай, проведя пальцами по основанию отливающего лазурью драконьего рога. Растянул влажные от поцелуя уголки губ, когда Дань Фэн прикусил его нижнюю за то, что тот бесстыдно дотронулся до одного из самых чувствительных мест на теле. Впрочем, в части наглости, оставаясь наедине, они друг другу не уступали.       Его мастер. Свободной рукой обхватив тонкую талию, Инсин прижал старейшину ближе; распалившаяся грудь почти вплотную прилегла к такой же разгоряченной и пропитавшейся копотью ежедневного физического труда. Они целовались. Неустанно и мокро. Хватаясь друг за друга, как утопающий отчаянно пытается поймать единственный вдох; Дань Фэн не хотел от него отрываться, отчаянно гуляя языком по небу партнера, а Инсин не хотел, чтобы он от него отходил. Протянулась нить слюны, когда они разомкнули губы. В опущенных глазах Дань Фэна внезапно собрались клубки нежности и, без сопровождения улыбки, он уверенно поднял их на Инсина, мягко погладив по голове. — Закругляйся с работой, — коротко проговорил Дань Фэн, вильнув хвостом, — пойдем домой.       Старейшина развернулся, показательно шагнув в направлении выхода, — к несчастью, его остановила пара рук, вновь обосновавшаяся вокруг талии. Он было хотел схватить одну и принудительно потащить за собой, да те вцепились так крепко, что не отодрать, пока макушку окутал жар тяжелого мужского дыхания. Дань Фэну оставалось только растерянно замереть на месте, оставив позади попытки вырваться из неожиданного объятия. — Многоуважаемого верховного старейшину так легко застать врасплох? — с доброй насмешкой в тоне сказал Инсин, продолжая втираться носом в темные копны. Инициативу дракон брал на себя уверенно и без колебаний, да только чаша терпения слишком быстро иссушалась, если дело доходило до его касаний. И он, прознав суть, не любил пренебрегать своими возможностями, намеренно поддразнивая возлюбленного. Инсин опустился ниже, задев губами край вытянутого уха: — Я хотел спросить, не зайдем ли мы перед этим на ужин? И получил легкий удар хвостом по бедру, а после тихий вопрос: — Как обычно? — Как захочешь. Насытившись в излюбленной забегаловке, они медленно шагали по вымощенной камнем дорожке. Время было довольно позднее, и солнце почти передало бразды правления ночи. Только остатки оранжевого света расходились своим последним огнем по иглам маленьких сосен и томным лицам разбредающихся по домам прохожих. Дань Фэн молча смотрел, как блекнут лучи, проглядывающиеся из-за низких крыш.       Человек, идущий подле него, с костяшками которого старейшина мягко сталкивался скрытыми за длинным рукавом пальцами, был похож на эти растворяющиеся отблески. Когда-то он погаснет и закончится, как кончается вечернее солнце, но новый день за этим не наступит — все погрязнет в бесконечной ночи. И мысли об этом роняли представления о чем-то суровее тьмы за закрытыми веками. Инсин был сродни песчинкам, падающим с одной в другую сторону часов, пока у Дань Фэна этот песок просыпался водопадами меж пальцев. Он кончится как холодный ливень, когда ветер рассеивает дождевые тучи, а дракон останется прозябать в вечном сыром морозном послевкусии. Как бы сильно дракон не любил заполнять голову преисполненными трагизмом мыслями о будущем, периодически они наседали и отказывались мгновенно улетучиваться. Прямо как внезапно заслоняющие ясное солнце облака. Кузнец перевел взор на старейшину, состроившего до боли по-серьезному унылое выражение лица, и, легко улыбнувшись, украдкой сцепил до сего момента только мимолетно соприкасающиеся пальцы с его.       Поочередно начали загораться уличные фонари, обволакивая округу теплым желтым свечением. Когда Дань Фэн решился посмотрел на Инсина, в его итак горящих сиреневых зрачках зажглась еще пара маленьких золотистых искр. Он замедлил шаг. — Не часто ты выглядишь так угрюмо. Дань Фэн фыркнул и отвел взгляд. — Что-то случилось? В ответ старейшина только крепче стиснул его руку. Это была одна из тех немногих вещей, о которых Дань Фэн никогда не говорил вслух, вопреки своей обыденной прямолинейности. Да и прозвучало бы это до крайности глупо. Он же не явится к Инсину с претензией о том, что судьбой уготовано ему слишком мало лет. И не предложит нарушить запрет, воспользовавшись силой Изобилия, чтобы провести вместе бесчисленные часы под мириадами звезд. Долгожители скорее поверили бы словам шарлатанов из дешевой лавки с предсказаниями, нежели последней байке.       В сознании Инсин всегда хранил понимание того, чем были обоснованы некоторая расторопность старейшины и выдвигаемые им желания; излишние заботы и частые беспокойства о здоровье.Он говорил слово «долго» в открытую, но в глубине души тоже ощущал себя неуютно и чувствовал похожую обиду. И когда дело доходило до слов, ему, по натуре умеющему хорошо чесать языком, становилось не менее туго. Поэтому Инсин только высоко поднял уголки губ и произнес короткое «Сейчас все хорошо». «И что гордый верховный старейшина такого в нем нашел?». Дань Фэн часто слышал подобные фразы.       И не сомневался, что сейчас за их спинами кто-то из зевак думает что-то похожее на «Опять он с этим смертным прохвостом». Но при всем желании возразить и заставить каждого занять место в соответствии с номером, дракон даже не мог сформулировать четкий ответ на вопрос о том, что именно он нашел.       Ему казалось, что это невозможно выверить в одно; все соткано из эфемерных чувств, которые нелегко обронить с языка, и неисчислимых маленьких деталей, которые не перечислить и во век. Для него давно все перевернулось с ног на голову, а трата времени впустую приравнялась к ныне недоступной роскоши. Дань Фэн внезапно вспомнил одну из их первых встреч. Инсин тогда едва доставал ему до подбородка, а ребяческие черты не до конца покинули лик. Он был слегка застенчивым, но легко раскрепощался с каждой новой фразой, наращивая энтузиазм своей повести о том, чему он уже успел научиться у генерала Хуайяня. Его растрепанные, блестящие на свету синие волосы липли ко лбу из-за образовавшегося пота после очередной тренировки, когда он, растянув губы в широкой улыбке, гордо заявил о том, что однажды станет первоклассным прославленным мастером.       Еще тогда Инсин ступал ногами на твердую почву. Тогда в его глазах уже начали высекаться и оттачиваться железные искры, становившиеся все острее и выразительнее под накалом его упорства. И вот он стал идущим подле Дань Фэна молодым человеком, улыбка и амбиции которого не потухли, так и не посмев преклониться пред холодом всесторонних осуждений. Его мастер.       Это подходило лучше любых длинных разглагольствований. Внезапно дракон опомнился и резко потянул кузнеца за собой. На секунду опешив, в одно мгновение Инсин поравнялся с ним. — Куда мы теперь так внезапно спешим? — Боюсь, накинусь на тебя прямо посреди улицы. — Уважаемый готов пожертвовать честным именем в угоду чувствам? — провокационно произнес в ответ Инсин. — Мне никогда не было дела до того, насколько оно у меня чистое, — грозно добавил Дань Фэн и, не успел мужчина выдавить и слова из приоткрывшегося рта, заткнул его рукой, одарив партнера не менее сердитым взглядом. Что-то взрывалось. Как подожженные упаковки, набитые порохом. Что-то лопалось под давлением.       Так держаться и не желать отпускать, будто свою последнюю и единственную на целую жизнь надежду. Как скалолаз отчаянно держится за трос, зная, что если ослабит бдительность на секунду, то канет в бездонную пропасть, ведь забыл прикрепить подстраховку. Была ли у них гарантия? И можно ли было прицепить защиту на случай, если ты по нелепой случайности оступишься и сорвешься?       Было ли что-то, способное уберечь от удушающих чувств и, будь от них спасительная страховка, выдержала бы она вообще этот безудержный натиск? Если дело доходит до любви в истинном и непоколебимом ее проявлении, когда остается все или ничего, то не поможет никакой документ, лишний карабин или надутый спасательный круг. Все равно потонешь. И больше никогда заново так не захлебнешься.       Не успевшие и разуться. Едва ли не насильно прижатый к стене Инсин небрежно стискивал ягодицы жадно набросившегося на него дракона. От кончика хвоста, сталкивающегося с полом, до лазурных рогов — он весь был окутан обреченной похотью, срывающейся на чужом языке и неоднократно израненных его укусами губах. Они оба были готовы проглотить друг друга, словно ничего в мире не могло утолить их нескончаемый аппетит так, как липкий поцелуй. Первая и последняя — настоящая. Застынет в жилах, навеки повязав души, даже если тем однажды придется встать на разные стороны одной монеты.       Может, станет проклятьем, если ее все еще нельзя таковым назвать. Руки Дань Фэна, чуть ли не повисшего на Инсине, бесконтрольно гуляли, то втягивая в объятия и одновременно с этим протираясь о бедра партнера своим пахом, растрепывая волосы рваными потягиваниями, то вновь заставляя его прислониться к стенке.       Распространись слух о том, как высокомерный верховный старейшина «вечно водящийся со смертным прохвостом», вешается на него дома, вспомнив его строгий взгляд и невозмутимое лицо, окружающие бы посмеялись, а после, возможно, внесли эту новость в колонку анекдотов дешевого журнала; а кто-то бы счел эту сплетню достойной популяризации, которая со временем бы обросла тонкими подробностями. Едва ли найдется герой, которому будет не интересно побеседовать о том, что у незнакомых ему людей кроется за ширмой. А особенно, если это личность, итак находящаяся на слуху. Дань Фэну никогда не было дела до общественного мнения. И, впрочем, даже соприкасаясь губами с любимым человеком, его лицо сохраняло в себе ноты напущенной серьезности и едва меняло цвет, только кожа раскалялась под давлением жаркой атмосферы.       О том, как дракон падок до Инсина, куда лучше свидетельствовало его уже влажное исподнее. Когда в губы кузнеца ударил воздух вместе с едва слышным измученным рыком, он подхватил Дань Фэна на руки и, проворно улыбнувшись, глянул ему в глаза. Дракон смотрел сурово, крепко сжав копну его волос, намекая, что Инсину следует поторопиться быстрее опрокинуть его на кровать.       И, вопреки угрозе увидеть в чужой руке клок своих вырванных прядей, он нес дракона в спальню медленно, не отрывая от почти рассерженного взора своего игривого взгляда.       Может, для многоуважаемого долгожителя это было слишком мало, а для Инсина это была целая ночь. Ночь, укрытая смятой постелью и окутанная смесью запахов двух разгоряченных тел. Дань Фэн любил аромат Инсина. Налегая сверху, он вжимался в крепкую шею и, мягко покусывая, осторожно втягивал его, словно пытаясь распробовать как можно лучше — пресытиться, — да невозможно. Это был гербарий из въевшихся в кожу копоти и металла, отголоски пота, теплая пряность и ноты древесины. Он пах тем, чем сопровождал жизнь — своей наглостью и упрямством, жаром амбиций. Пол превратился в подобие небрежно использованной палитры, когда на него были беспорядочно сброшены вещи, а они столкнулись голыми телами. Утонченный и подтянутый стройный мужской силуэт вжимался в массивную широкую грудь.       Быть рядом — кожа к коже; покрытой дрожью, распаленной, чуть липкой. Дань Фэну, по своей сути любившему тепло, до грани безумия нравилось жаться к его мастеру; вечно теплому, как песок, разогретый полуденным летним солнцем; и Инсин любил ощущать суматошное биение сердца дракона, когда, крепко обхватывая, прижимал ближе. Резко он перевернул старейшину на спину; проведя пальцами по выгравированной талии, вцепился зубами в чуть набухшие соски. Дань Фэн обронил тихий взволнованный рык. Если задуматься, не таким плохим исходом было бы погибнуть под гнетом этого лихорадочного тепла.       Снизу нетерпеливо подрагивали ноги; нижнее белье стало сырым; движения рук — размазанные, случайные; в безудержной страсти крепко сцеплялись вспотевшие ладони. Кузнец наощупь отыскал баночку со смазкой, завалившуюся с прошлого раза в небольшую щель кровати за подушкой. Окончательно стянув остатки белья, закинул ногу дракона себе на плечо, мягко просунув пальцы внутрь, пока хвост, извиваясь, обвивал части его тела. Когда Инсин начал двигать пальцами, Дань Фэн легко прогнулся в спине, прикусив губу, чтобы сдержать вырывающийся изо рта всхлип. Верховному старейшине давно начало казаться, что его помешательство перешло пределы. Ему нравилось: нравилось быть с ним, прогибаться под ним, нависать над ним, видеть его, молча смотреть. Дракону эгоистично хотелось, чтобы этот «простой смертный», полную подноготную которого вряд ли хоть кто-нибудь еще сможет разглядеть, принадлежал только ему, тратил свой маленький жизненный срок только на него, позволив Дань Фэну в четкости до самых мельчайших деталей запечатлеть память о нем.       И, опять же, роскоши такой позволить себе не мог. Это слишком несправедливо по отношению к мастеру, к приобретающему все большую славу одаренному небесами кузнецу. Обернувшая в плотную упаковку нечистые помыслы любовь помогала ему сохранять остатки рассудка при виде крепко сложенного молодого человека. Не мешала продолжать хотеть его и мечтать. В момент, когда кузнец закончил, оттаскивая руку, Дань Фэн быстро перевернулся, вновь оказавшись сверху. На секунду он застыл, уставившись глазами с покрасневшими краешками в покрытые цветами сирени мужчины напротив, прежде чем приподняться и обхватить его покрытый предэякулятом член. Инсин опустил веки, вызывающе взглянув на него, когда Дань Фэн начал медленно насаживаться.       Всегда удивительным было явление, в котором дракон был способен хранить выражение собранности на лике в такие моменты. И только Инсин, крепко обтянутый хвостом, чувствовал нетерпеливый тремор его рук, чувствовал, как сильно он возбужден и даже так все еще сдерживает себя. В одну из их ранних встреч Дань Фэн сказал «Я знаю, что у тебя получится», пока подобные ему самоуверенно кричали о бесполезности этой идеи. Его высокомерный взгляд никогда не снисходил свысока; даже когда он нависал над ним так, беря на себя контроль. Он всегда был с ним наравне; даже если разница в выделенных сроках сильно перевешивала одну из чаш весов. Дань Фэн в него верил, и для этой веры ему словно не нужно было никаких косвенных подтверждений — только глубинное подсознательное и горящие фиалками глаза.       Неисчислимо количество случаев, когда он становился опорой для подростка, чувствующего себя чужим на земле, где остался совершенно один без родных. Дань Фэну не нужны были лишние слова и напускные обещания со стороны. Достаточно одной просьбы, чтобы достать для него редкую книжонку или поделиться пережитым опытом; и не понадобилось бы ничего, чтобы в знак поддержки хлопнуть по плечу или легонько ударить хвостом, а потом отвернуться, пряча слабую улыбку. Старейшине казалось, все это было несколько мгновений назад.       А подле него Инсин уже успел провести немалую часть жизни. Дракон начал скользить на члене, вцепившись острыми ногтями в плечи; дыхание стало неравномерным, и на почти белесой коже наконец выглянули отголоски нежного румянца.       Переполненную скомканными шорохами комнату пропитал мокрый звук столкновения ягодиц о пах. Дань Фэн наклонился, соприкоснувшись с Инсином губами, пока продолжал все быстрее двигать бедрами, крепче хватаясь за мужчину — до образования тонких лунок красных нитей на былых местах; а на его заднице рисовались персиковые следы от крепких слегка мозолистых ладоней с приятной шершавостью на подушечках пальцев. Рука кузнеца скользнула к темным локонам, а после к лазурным рогам, у Дань Фэна что-то блеснуло в глазах, и он оказался доведен до грани. Его длинные ресницы чуть подрагивали, когда он, не желая дальше терпеть, схватился за свой член, излившись Инсину на грудь за пару размашистых движений вверх-вниз.       Он не поднялся, наоборот, только глубже насел на член, вздрогнув, когда головка достала до простаты. Дань Фэн замедлился и почти остановил движение, вжавшись в шею кузнеца. Он водил по ней языком, посасывал, оставляя розовые лепестки едва заметных засосов, пока партнер мягко покусывал мочку его уха. Через несколько мгновений дракон прошептал тихое «Ты еще не кончил. И ты знаешь, что мне мало», завуалированно выказывая желания на то, чтобы Инсин перенимал контроль на себя. И намекнув на то, что хочет, чтобы его долбили подольше. Что разожглось меж ними, заставляющее настолько терять голову?       Крылось ли оно в случайном танце по спонтанному приглашению протянутой руки в потемках кузницу и спотыкающихся о посторонние предметы, которые не разглядеть без должного освещения, ногах.       В ночах, проведенных под свечением полной луны и совместном распитии вина, оканчивающимися, когда Дань Фэн начинал дремать на теплых бедрах возлюбленного.       Наверное, бесполезно пытаться вычленять объяснения. Спать в обнимку, делить одну кровать на двоих и заниматься сексом до изнеможения, пока сил не останется только на то, чтобы покрытые влажной пеленой глаза под звуки тяжелого сбитого дыхания опаливали друг друга взглядом, одинаково до краев заполненным любовью. У них было мало времени, но было ли его существо чем-то столь безжалостным, чтобы вычленять из души самое важное? Могли ли быть неподвластны глубоко укоренившиеся в сердце чувства этому всеобъемлющему явлению? Могло ли оно отнять то, что заставляет продолжать идти вперед; то, из-за чего высоко вздымается грудь?       Время способно набрасывать дополнительные слои, погружая в забытье; может подарить столь сложные испытания, что на фоне неоднократно израненной души былая память спрячется в склизких и темных глубинках подсознания за стеной воспоминаний о череде кошмаров. Но могло ли оно прямо сейчас взять и развеять их веру?       И имело ли возможность время утопить что-то важное в своем безбрежном потоке? Была ли их вера столь крепка, чтобы не потеряться в череде упавших на жизненную долю испытаний? Верили ли они в самих себе настолько, чтобы не быть унесенными безудержным воздушным потоком? Ведь может, однажды, мечты о совместной вечности обвалятся на них всеобъемлющим ужасом.       И копье, чертеж которого остался брошенным на ночь в потемках кузницы, обернется против его же творца. Но это все еще «может», пока у них есть потерявшееся в безгранной вселенной неуловимое иллюзорное «сейчас».       Пока у них есть непоколебимая вера в то, что они не потеряют золотой огонь, хранимый в бьющихся сердцах.