По каплям

— Чувствуй себя как дома, — Константин открыл дверь и отошёл в сторону. Александр ничего не ответил, медленно, как старик, проходя в прихожую. — Вы сможете установить нужное оборудование или это лучше сделать мне? — спросил врач, фамилию которого он так и не запомнил. — Делайте сами, — Уралов махнул рукой. Сейчас у него есть более важная задача. — Саш, ты как? — Нормально, — Ленинград медленно снял шляпу и пальто и повесил их на вешалку. — Я жив, в сознании, значит, всё в порядке. Константин только покачал головой. Он понимал эту манеру столиц никогда не сознаваться в слабости, но не одобрял. Сейчас Саша был похож даже не на труп, а на скелет. — Давай помогу разложить вещи. — Я сам. — Ты уверен? Саша вздохнул и повернулся к нему. — Я не хочу, чтобы мои вещи кто-либо трогал, особенно ты, Свердловск, — Санкт-Петербург почти шипел. — Ты точно уверен? — Константин поднял бровь. — Ладно. Поступай, как знаешь. Всё равно потом всё обыщешь, не так ли? — Саша отвернулся. Свердловск мог только тоскливо вздохнуть. Это будет непросто. Когда он сказал Москве, что Невского надо, во-первых, вывозить из города, и, во-вторых, он готов присматривать за ним самолично, Московский полминуты смотрел на него как на идиота, но потом махнул рукой и дал добро: у него было много других, более срочных проблем. У Москвы, безусловно, была своя логика: воплощение всегда лучше всего восстанавливается на своей территории, даже при блокаде, а приглядывать за Ленинградом смысла нет, ведь тот «слаб и бесполезен». Однако Константин был с ним совсем не согласен. Осталось только убедить Сашу, что он правда не желает ему зла, и что его привезли сюда не как заключённого, а как бывшего друга и благодетеля. Судя по шаркающим звукам, Саша осматривал его квартиру. Константин прислушивался секунд пять и понял, где он. — Ну что, как тебе? — Уралов открыл дверь в гостиную. — Пусто, — Саша рассматривал книжный шкаф. — Это служебная квартира, дома у меня гораздо уютнее. Санкт-Петербург ничего не ответил, и Константину ничего не оставалось, кроме как пойти разбирать его вещи. Позже он показал гостю, где тот будет спать, рассказал, куда положил его одежду и прочее. Когда он закончил, к ним подошёл врач и спросил, умеет ли Уралов ставить капельницу. — Нет, а зачем? — Видите ли, у пациента проблемы с желудочно-кишечным трактом… — Пожалуйста, говорите коротко и без врачебных терминов. — Желудок не работает, — Невский невесело усмехнулся. — Из-за блокады у меня в целом почти ничего не работает. Питаюсь теперь через вены. Весело, правда? — Нет, не умею, — Уралов не хотел слушать дальше измученный сарказм Саши. — Можете ли вы меня научить? — Разумеется. Пациент, — Ленинград поморщился, — не могли бы вы сесть, пожалуйста? Медик вытащил из портфеля иглу, катетер, банку с какой-то жидкостью, попросил Сашу снять свитер и расстегнуть рубашку. — Что вы делаете? — мрачно спросил Константин, рассматривая исхудавшее тело, по которому можно было считать кости. — При этом методе питательные вещества из раствора поступают прямо в кровь, а не через желудок. Видите эту вену? Это — подключичная, — врач ткнул под ключицу, где-то в первой трети, считая от центра. — В неё нужно вставить иглу. — А это точно безопасно? — Ну, людям такое пока не делают, — Саша усмехнулся, глядя в потолок, — но я ведь воплощение, я бессмертный, мне-то что? Ну забьётся у меня вена или порвётся, ну умру, так я ведь оживу через пару дней и всё снова по кругу. — Давайте я сейчас покажу, и потом вы попробуете с моей помощью, — медик протирал ваткой, смоченной спиртом, иглу. Когда толстая игла протыкала белую, аристократически бледную кожу и входила по самый конец, Саша даже не поморщился от боли. Он просто сидел и смотрел в потолок. — Теперь ваша очередь. Нет, вводить иглу нужно здесь, чуть левее. Вы взяли слишком влево, теперь правее. Когда Константин научился хоть сколько-то вставлять иглу с трубкой, на груди у Саши появилось с десяток маленьких синяков. — Как часто будут привозить новые растворы? — Свердловск разминал пальцы. — Раз в два дня будет приезжать медсестра, она же будет помогать вам ставить иглу, если у вас вдруг не получится. — Да ладно тебе, Кость, — Саша издевательски хмыкнул. — Я же бессмертный, что со мной станется. — Если ещё хоть раз скажешь о своём бессмертии, сдам тебя обратно Московскому. — Ну и что он со мной сделает? Опять казнит? Лишит даже той власти, что у меня осталась? — Ясно, — Константин развернулся. — Товарищ врач, вы свободны и можете идти. Давайте я провожу вас до двери. Медик понял намёк и, не задавая лишних вопросов, ушёл. — Что, спровадил свидетеля? — Санкт-Петербург смотрел на него с насмешкой. — Будешь меня убивать с особой жестокостью? — Я отправлю тебя к Московскому, если будешь себя так вести. — Как будто Московский в моей жизни самое страшное, что вообще может быть, — Саша попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и полной боли. — Костя, пойми одну важную вещь: Москве на меня плевать. Я для него уже пройденный этап. Всё. Он лишил меня всего, швырнул на дно, довёл до, до, — он поперхнулся, — до такого, а потом ушёл без слов и сожалений. Ему плевать. — Зато мне не плевать, и я не желаю тебе зла. Говорю это сразу, чтобы потом было меньше проблем. — Так я тебе и поверил. Уралов пожал плечами. Конечно, Саша не сможет довериться ему так быстро после всего того, что было в их отношениях, но всё равно чуть-чуть обидно. Ничего. Обида пройдёт, главное, вовремя её остановить. — Кстати, ты мог не тыкать в меня иголками, я научился делать это самостоятельно, — сказал Невский после паузы. — Что ж ты раньше не сказал? — Как будто ты бы меня послушал. — Ты меня даже не спросил. — Ну, это может пригодиться, если однажды я не смогу сам, — Саша рвано усмехнулся. — Заткнись, ладно? Настроение лежало в нуле по Кельвину. Они молчали. Константин стоял и смотрел в зарево заката, Александр — в потолок. — Каково это — быть в блокаде? — внезапно для себя спросил Свердловск. — Холодно, голодно и страшно, — Ленинград всхрипнул и засмеялся, тоскливо, болезненно. — Помню, двести лет назад я спросил то же самое у Кёнигсберга, когда его город вошёл в состав России в Семилетнюю войну. Он поморщился и сказал, что не хочет об этом говорить. Я спросил его снова, во мне играло детское любопытство. Вильгельм произнёс всего пять слов: «Очень холодно, голодно и страшно». Я только недавно понял его по-настоящему. Саша рассмеялся снова, обнимая себя, поджав худые ноги, будто стараясь закрыться от всех. Уралову в этот момент очень хотелось накрыть его пледом, сесть рядом и обнять, но он затушил в себе это желание. Саша его не поймёт. Так и проходили их дни. Константин приходил в час ночи, уходил в шесть утра, и так каждый день, без выходных, Александр же каждый раз встречал его, сидя на диване в гостиной, порой задавал пару-тройку вопросов, но обычно просто молча кивал. «Если немцы победят, они убьют всех» — одна эта мысль жила в их головах. Они не могут проиграть. В этой войне поражение и смерть — одно и то же. Свердловск жил будто в непрекращающемся кошмаре: туман в голове, страх в душе, ярость в кулаках, садясь в машину, он отключался, измотанный организм требовал остановки от бешеного гона, он не помнил, когда в последний раз спал больше четырёх часов, но когда Константин смотрел на Александра, перед глазами всё прояснялось, и он просыпался из кошмарного сна в кошмарную явь. Санкт-Петербург, некогда величественный, держащий себя воистину по-королевски, пробивающий одним холодным стальным взглядом, сейчас был похож на куклу-марионетку, которую швырнули в костёр, обуглив до железных спиц в конечностях. Он пытался улыбаться на отсутствие плохих новостей, но улыбка получалась деревянной и фальшивой. Со временем Саше становилось только хуже. Он перестал спрашивать, как дела, перестал ходить по квартире, перестал говорить вообще, пепельные глаза потухли окончательно. А Константин не мог сделать с этим ничего, только смотреть, как Санкт-Петербург медленно иссыхает, как истончаются пальцы и проступают сквозь кожу лица зубы. Однажды Александр не поставил капельницу. Ему было слишком всё равно. Он больше не хотел ничего, ни победы, ни жизни. Ему было слишком плохо. Когда Уралов вернулся с работы и обнаружил, что Александр не пошевелился ни на сантиметр с утра, он только стиснул зубы, расстегнул ворот рубашки, поставил капельницу сам, потом сказал, что вызовет медсестру, чтобы она делала это каждый день. Александр не ответил ничего. Ему было уже всё равно. Дни шли дальше. Константин чувствовал себя загнанной лошадью, главное в жизни которой — дойти до конца, но сил уже нет. Бессмертное тело начало давать трещины, он несколько раз падал от усталости, однажды выключился прямо на заседании. Хватит, он больше не выдержит, он больше не может, у его тела есть предел, хватит, хватит — но одна холодная, тупая мысль заставляла его вставать и идти дальше. «Если немцы победят, они убьют всех». Но одним утром он увидел, что Саша стоит у окна и смотрит на рассвет. — Саша, ты… — Константин почувствовал, что задыхается. — Блокада прорвана, — тихо сказал Ленинград. — Я чувствую это. Константин смог лишь обнять друга.