Карт-бланш

Молил ли ты о спасении в час, когда надежды нет?

Тот вкус вины и сомнений ощущал ли в ответ?

Изорванный множеством свинцовых дыр, обезображенный и сломанный, он шёл, охромев на одну ногу, рукой придерживая вспоротый бок. Тело немело, предательски подрагивая от слабости и боли. Но вопреки всему он продолжал сжимать в руке пистолет, обречённый на бесполезность. «Быстрее» — звучало в голове, но тело еле плелось, не поспевая за мыслью. Он выбрался из переулка, оказавшись на обочине широкого проспекта. Откуда-то издалека за спиной доносились крики грешников: ещё не стихли звуки пальбы, взрывов и борьбы. Он же, не способный выбирать направление, делал очередной нетвёрдый шаг с отчаянным желанием спастись, найти укрытие. Пока ещё не поздно. Выжить. Его повело в бок, словно им завладела неведомая сила или одолела слабость. Не сумев устоять на негнущихся ногах, он прислонился к стене ближайшего дома и медленно сполз вниз, оставляя кровавый след на бугристом бетоне. Кровь струйкой стекала из безжалостно вспоротых ран и капала на асфальт, растекаясь тёплой лужей. Противясь воле обессиленное тело сдалось слишком быстро. Широкая улица, обычно наполненная проезжающими машинами, спешащими прохожими и крикливыми завлекалами, теперь пустовала. Все двери закрыты, окна заколочены, вывески заведений погашены, и только изредка можно заметить редкие мелькания взволнованных и торопливых демонов. Но рассчитывать на их помощь было глупо. «Ты в Аду — значит ты один», — это первое, что он усвоил, оказавшись новом мире. Зрение предательски размывало очертания улиц, пока он сопротивлялся накатившей сонливости. Но слух не изменял, и он улавливал звук приближающихся шагов, который заставлял от волнения и страха крепче цепляться за рукоятку пистолета. Перед лицом пробежал встревоженный бес и резко открыл дверь машины, стоящей на обочине. — Босс, вы были безрассудны. Следом появилась высокая фигура и отчего-то остановилась, затмевая собой лучи красного зарева пентаграммы. Обессилевший демон уставился перед собой, пытаясь сфокусировать расплывающееся зрение, и увидел часть красного подола и чёрные лакированные туфли, носки которых были повёрнуты к нему. — Прошу, поторопитесь. Истребление начнётся с минуты на минуту… Босс? Эти слова — напоминание неизбежного — ввергали его в ужас. Он не мог себе позволить упустить свой последний шанс, вот так просто, без боя. Необъятная воля к жизни или же страх смерти подстёгивали, и откуда-то из глубины вырывались последние остатки воли. — По… помоги… Хриплый надломленный голос растворяется еле слышимым шёпотом. Высокий незнакомец взглянул вниз, заглянул в жалостливые глаза, в которых отражалась мольба, и, склонившись к изнеможённому демону, заговорил. Плывущее сознание не различало слов, но бархатный и мягкий голос звучал так обнадёживающе, что хотелось раствориться в нём. Чтобы исчезли все посторонние шумы, выстрелы и крики, и он остался наедине с обволакивающим голосом, который звучал как спасение. Ослабшие пальцы разжались, и пистолет упал на землю. Сознание зарябило неспокойными волнами, в глазах потемнело. Он неумолимо проваливался в бессознательный сон, ощущая, как его подхватывают и удерживают чьи-то крепкие руки.

***

Единственным, что Хаск считал терпимым в своей работе, были вечера, когда холл пустеющего заведения накрывала тишина и все исчезали из вида. Но эта блажь длилась не долго. Теперь, когда строители, закончив работу, собирались у бара, ему оставалось лишь смириться с ролью непредвзятого слушателя. Хаск, мягко говоря, не переваривал задушевные истории пьяниц. Оттого, утомлённый ожиданием окончания смены, он мог слышать только мерное тиканье часового механизма, так, словно больше ничего не было в его пустоте. Часы, висевшие над головой, говорили с ним, пока слова собеседника пролетали мимо, не достигая чужого ума и внимания. Кажется, сейчас время летит необычайно быстро… А Энджел около получаса сидел у бара, всё ещё не сделав заказ, и только говорил. О чём? Да Хаск и не понял. О чём-то будничном, незатейливом, неважном, а голос, весёлый и звонкий, заглушал стук часовых стрелок. — А эта сучка говорит: тебе пойдёт… Тоже мне, костюмерша! Платье с оборками — полный отстой, это я ещё молчу про отвратительный цвет. Где она такой только нашла? — голос с нотками возмущения за миг переменялся и смягчался, стоило ему обратиться к бармену. — Хаски, а ты знаешь, какой мой любимый цвет? Хаск окинул Энджела взглядом, подмечая его ожидание, и нехотя ответил: — Блевотно-розовый. — А ты не такой безнадёжный, каким кажешься, — Энджел заулыбался. — Кстати, а твой? — Мне похуй. Цвет? Форма? Вкус? Хаск считал эти вопросы бессмысленными. Он неприхотлив и всеяден. Ему нет дела до выбора. А там, где нет выбора — есть только приказ... — И вообще, чего ты припёрся? Проваливай, если не собираешься делать заказ. — Точно! Я же хотел кое-что проверить, — Энджел с затейливым видом уставился в телефон. Как только он заполучил номер Хаска у Чарли, появилось небывалое разнообразие: современные технологии позволяли не только писать, но и давали возможность возбудить воображение страстными голосовыми, обнажёнными фотографиями и видеосообщениями с пикантным содержанием. Вот только эта идея потерпела крах, поскольку он не нашёл ни одну соц.сеть, зарегистрированную на Хаска, и даже засомневался в подлинности его номера. В кармане зазвенело. Хаск потянулся, и взглянув на экран, недовольно свёл брови. Энджел с секунду, недоумевая, смотрел на устройство в руках Хаска. Теперь всё стало ясно, а ответ оказался до глупого простым, что становится смешно, и он без стеснения заливается хохотом. — Серьёзно?! Кнопочный телефон? — задыхаясь, воскликнул Энджел. — Хаск, чтоб ты знал, на дворе уже двадцать первый век! Хаск закатил глаза и от греха подальше спрятал телефон обратно в карман. Но Энджел уже распалился: — Я ни за что не поверю, что ты тоже приверженец этого старья. Котик, ты не думал прикупить себе нормальный смартфончик? Знаешь ли, у этих красавиц удивительные преимущества. Чего стоит один только вокстаграм! А интернет и мессенджеры?.. Нет! Только представь: горячие видео с моим участием в круглосуточном доступе прямо у тебя в кармане! А? Ну, разве не здорово? — Твои всратые видео мне нахуй не сдались, — отрезал Хаск и заглянул в глаза Энджелу. Неужели он не понимает? У Хаска были свои причины пользоваться кнопочным телефоном… По тем же причинам у Ниффти вовсе не было мобильника, а в отеле стоял древний ящик с экраном вместо плазменного телевизора. По мнению Хаска, ярая нелюбовь Аластора к современной технике имела под собой веское обоснование… Но возмущённое личико Энджела говорит само за себя — он ничего не понимает. — Детка, ты меня недооцениваешь. Между прочим, мои видео способны обеспечить незабываемый стояк даже самым ярым порнокритикам! — Энджел гордо приосанился, и неожиданная озорная идея отразилась весёлой улыбкой на его лице. — А знаешь что? Я попрошу сделать для тебя запись порнушки на кассету, дедуля! — Иди в жопу! Какой я тебе, нахуй, дедуля?! — Хаск начал свою яростную тираду из оскорблений и мата. В этот миг телефон в руках Энджела издал короткую трель и на экране всплыло новое оповещение. Он незамедлительно открыл диалог, уже не обращая внимания на всё, что происходило вокруг. ​ — Ты у меня доиграешься, засранец! Я тебе голову оторву!.. — Хаск замолкает, наблюдая за тем, как озорная улыбка собеседника начала медленно сползать вниз, пока уведомления продолжали приходить одно за другим. Энджел быстро набрал ответное сообщение, после поднял встревоженный взгляд на Хаска и снова улыбнулся, как ни в чём не бывало. — Хех, кажется, они совсем без меня не справляются! Ладно, котик, не скучай! — напоследок подмигнув бармену, Энджел направился к выходу. Хаск проводил его взглядом и хмыкнул, словно тотчас что-то осознал. Он заметил опрометчивую тревожность в сегодняшнем лукавстве Энджела. Тот обычно куда более осторожен, когда дело касается эмоций — он их прекрасно прячет, не подавая виду. Но что могло сегодня выбить его из колеи? Что заставило его забыться и продемонстрировать свое волнение перед Хаском? Конечно же, Хаск об этом не узнает и не спросит — всё, что связано с Энджелом, его не касается…   Зато — попытался отвлечься Хаск — он в очередной раз убедился в том, что ни один актёр не способен играть одну роль вечно. Даже Энджел не может противиться моментам, когда маска гламурной лжи сползала набекрень, показывая кусочки уродливой правды. Правды, которую Хаск с жадностью подмечал и с необъяснимым чувством удовлетворения складировал в уме. Благодаря этому — несмотря на то, что Энджел никогда не упускал шанса похвалиться статусом лучшей порнозвезды и, казалось, гордился своей работой — от Хаска не укрылось, каким уставшим и выжатым тот выглядел после смены, как прятал побои и синяки, оставленные на белой тонкой коже, и почти безупречно скрывал страх, изредка мелькающий во взгляде. Хаск не мог поверить, что Энджел добровольно позволяет совершать насилие над собой. Оттого он, тщательно сопоставив все факты, пришёл к неумолимому выводу: точно так же, как и он, Энджел — заложник контракта, и, будучи на коротком поводке у своего босса, он сделает всё, что ему прикажут. Хаск был уверен в своём суждении, но даже так, возможно, из-за схожести их ситуаций, вопреки здравому смыслу, он не мог всерьёз счесть Энджела своим врагом. Враг не он, а тот, кто стоит за ним. Поэтому Хаск так же не мог позволить себе расслабиться и потерять бдительность… Именно неосведомлённость и легкомыслие в своё время сыграли с ним злую шутку, поставив в безвыходную ситуацию, из-за которой он лишился свободы. Теперь же он старался быть рассудительнее и осторожнее. Тем временем ничего не подозревающий Энджел по обыкновению беззаботно дурачился, разбрасывался пошлыми шуточками, соблазнительно улыбался и заигрывал со всеми подряд, по-дружески подшучивал над ним (только над ним) и тут же лукаво подмигивал, напоминая о своём похотливом естестве. Казалось, он раздражал Хаска одним только своим присутствием: каждым жестом, каждым брошенным словом, каждым вздохом. Но каким-то удивительным образом, он научился улавливать настроение Хаска, словно своё; точно зная, когда стоит остановиться. Он более ни разу не переступал границу, не пытался перелезть через бар, не распускал руки и отступал в тот самый миг, когда до точки кипения оставался всего один шаг. В этой необыкновенной чуткости и в его шутках, в которых можно уловить нотки дружеской колкости, Хаск находил нечто загадочное, необъяснимое, что пробуждало интерес, почти азарт, заставляя кровь вскипать от злости и ненависти, но вместе с тем гадать, что он выкинет в следующий раз... и предвкушать... Хаск словно опомнился, когда Чарли с кипой бумаг в руках, пробегавшая мимо, бодро окликнула его, желая хорошего рабочего дня. Он бездумно смотрел на уходящую демонессу, на её весёлую улыбку, лёгкую, радостную поступь и абсолютно дурацкие рисунки. В этот миг он презрительно нахохлился, но в душе почти позавидовал её беспечности. То была роскошь, которую он не мог себе позволить. Особенно с Энджелом. Хаск, видевший картину мира более полной, понимал, что в нынешней ситуации достаточно всего одного приказа, чтобы стать врагами. А Энджел, не разбирающийся в политике, совершенно не догадывается об этом. Они словно жили в разных мирах: Энджел был на берегу блаженного неведения, спрятавшись за лоском дорогих костюмов и элитных клубов, за льстивыми улыбками богатых снобов; а Хаск — совершенно на другом краю, обременённый знанием уродливой правды, которое не давало спать ночами, вынуждая хранить нож под подушкой, заставляло смотреть на часы в нервном ожидании очередного гнусного поручения... Потому-то Хаск старался оттолкнуть его от себя, как от огня, как от ножа в спину, как от опасности, которая не должна его настигнуть. Будет лучше, если их миры никогда не пересекутся. Будет лучше, если этого несносного, взбалмошного, неугомонного парня не втянут в жестокие распри повелителей. Будет лучше, если Энджел Даст навсегда останется красивой картинкой, недостижимым слухом, повсеместной звездой Ада — тем, до чего Хаску нет дела. Хаск тяжело выдыхает: так будет лучше…

***

Дверь резко распахнулась, ударяясь об стену. Николас вздрогнул и обернулся к демону, бесцеремонно ворвавшемуся в комнату. — Хэй, что за мутки, а ебли нет? — Энджел осёкся, окинув взглядом Николаса: его крыло было обмотано бинтом, а багрово-пурпурный синяк растекался по всему предплечью. Получив сообщение от Ника, он надеялся нарваться на лёгкий шок, но ситуация выглядела более удручающей. Энджел закрыл за собой дверь и, пройдя в комнату, опустился на край кровати. — Что случилось-то?  — Я сорвался, — сухо сказал Николас и продолжил наводить порядок в спальне на четверых в общежитии при порно-студии. Среди разбросанных вещей, сценической одежды, яркой косметики и секс-игрушек падший ангел выделялся своей серостью и казался неуместным, лишним, чужим.  Он напрасно имитировал бурную деятельность в попытке отвлечься от случившегося… Уже продолжительное время Николас усердно готовился к этому дню: ставил танец вместе с хореографом, изнурительно тренировался, делал ежедневную растяжку, снова и снова повторял сложные элементы пол дэнса, пока движения его не были доведены до идеала.  Так уж заведено: с ростом популярности актёров выводили на сцену, где статусные демоны ими любовались, оценивали и при желании могли поиметь во всех вообразимых и невообразимых позах, выложив за это баснословную сумму. Всего-то очередной способ заработать на чужом самолюбии. В то же время для порнозвёзд пилон служил хорошей возможностью продвинуться в рейтинге самых желанных проституток, что давало больший доход, более комфортные условия и высокий уровень жизни. А Николас просто не мог упустить возможность показать себя перед боссом во всей красе, надеясь получить его расположение.  Но дебют с треском и грохотом провалился. С грохотом падающего тела. Руки соскользнули с шеста в самый ответственный момент, а последствия позорным напоминанием отпечатались на теле в виде синяка… Николас поднял брошенное на пол платье и мельком поймал на себе сочувственный взгляд.    — Детка, ты просто перенервничал, ну, — Энджел похлопал по обивке старого матраса, приглашая присесть. Ник перестал суетиться и замер, глядя на место рядом с Энджелом. И на миг что-то в его безучастном, стеклянном взгляде потеплело и вновь погасло, стоило падшему опустить глаза.   — Эх, наверное, моё выступление с самого начало было обречено на провал, — Николас осторожно сел на кровать рядом с Энджелом.  — Как ты можешь такое говорить?  — Я уверен, они намеренно смазали шест маслом.  Энджел, недоумевая, заглянул в глаза падшего, тот же впился взглядом в нарядное платье в своих руках, которое было явно велико и не принадлежало ему.  — Вот же суки! — не выдержал Энджел. — Это зашло слишком далеко! — он рассерженно и резко дёрнул Ника за руку, повернув того к себе. Платье заструилось вниз и блестящей тряпкой скомкалось у ног. — Кто это сделал? Падший виновато опустил взгляд вниз и покачал головой… Верно, откуда ему знать. Да, даже если есть подозрения, мог ли он позволить себе оклеветать того, чья вина не доказана? Но отчего-то Энджела не покидало ощущение, словно ответ спрятан где-то рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки.  — Это неважно, — Ник поднял упавшее платье. — Но я всё равно не понимаю — за что? Из-за того, что я был очень занят и мне пришлось пару раз отказать им в помощи? Из-за этого они обозлились на меня? — сказал Николас и легко улыбнулся, не поднимая глаз с переливающейся ткани платья, обшитого алыми пайетками. Было ли то защитной реакцией или плохой привычкой, Энджел так и не понял.  — Ну, не знаю, может они такие потому что они конченые, завистливые суки? — Энджел не сводил взгляда с падшего. — А ты зачем-то убираешь их говно, готовишь, всячески прислуживаешь, делаешь всё, что они скажут. Может, ещё денег им даёшь? — Энджел не понимал, почему Ник так себя ведёт, зачем продолжает строить из себя ангелочка, будучи в Аду, почему молчит и терпит унижения и издёвки соседей. Он не понимал и себя. Почему его так раздражала доброта и жертвенность Ника, и тем не менее, он хотел ему помочь. Может, это вздорное желание возникло от того, что Энджел воспринимал Ника, как кого-то меньше и слабее себя? Хотелось втолковать, где он находится и как стоит себя вести, чтобы тот мог постоять за себя; либо уже самому защитить его от зла и грязи этого мира. — Милый, они не заслуживают твоей доброты.  — Доброту, как и любовь, нельзя заслужить, — нашёлся с ответом Николас, — её можно только подарить. Повисла тишина. Двое смотрели друг на друга, пытаясь понять, кто сидит перед ним: участливый друг, которому можно раскрыть душу, или коллега, которого стоит выпроводить из комнаты.  — Мне кажется, тебе пора идти, — падший первым нарушил тишину и поднялся с кровати, расправляя платье, которое всё это время лежало у него на коленях. Энджел вскочил с места вслед за Николасом.  — Ты же сам видишь, что тобой просто пользуются!.. — О чём ты? Я помогаю им, потому что хочу. Никто мной не пользуется, — Николас потянулся к вешалке, словно не желая видеть изумлённое лицо гостя.   — Блять, брось ты это! — выйдя из оцепенения, Энджел шагнул к Нику и вырвав платье у него из рук, отшвырнул его на соседнюю кровать. — Я не понимаю, почему ты как последняя подстилка стелешься под них? Позволяешь им вытирать об себя ноги! Разве ты не понимаешь, что происходит? — Энджел сам не заметил, как схватил сжавшегося Ника за плечи. — Тебя хотят вытравить отсюда!  — И что с того? — впервые за весь вечер Николас посмотрел Энджелу прямо в глаза.  — Что с того?! — Энджел невольно усилил хватку. Николас дёрнулся, не сумев вырваться, и лишь поморщился от впившихся в больное плечо пальцев. — Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться? Тут тебе не летний курорт и не весёлый трахадром! Если не поставить этих блядей на место, то в один прекрасный день тебя найдут распотрошённым в чьём-нибудь шкафу! — Ник застыл с нечитаемым выражением лица, таким, которое Энджел никогда у него не видел. — А я не хочу этого, — смягчился Энджел и ослабил хватку.  — Это ты ничего не понимаешь… Я не могу иначе, — шёпотом начал говорить Николас, постепенно повышая тон. — И не надо смотреть на меня свысока, я не глуп. Сам понимаю, что нет у меня друзей. Как бы я не старался с добротой к ним относиться, все они меня презирают. И вряд ли это изменится, — Ник оттолкнул Энджела и отступил на пару шагов; его взгляд заметался от угла к углу. — Даже так, всё, что я могу, — делать то, что мне говорят. Ведь пока я полезен, меня не тронут. Теперь ты понимаешь?  — А это?! — Энджел приподнял забинтованное крыло, которое неподвижно-мёртвым перьевым одеялом висело за спиной падшего. — Это тогда что?! Твой план провалился, Ник!  Ник застыл: не в состоянии как-либо ответить и выглядел разбито, словно у него отняли нить, за которую он держался, лишили той опоры, что он находил во лжи себе. Энджел молча глядел на Николаса, пока в груди растекались дёгтем вина и сочувствие. А в следующий миг нежные ладони легли на локти падшего, скользнули ниже, и Энджел взял маленькие ручки в свои. Он не давил и не держал, позволяя в любой момент отстраниться, просочиться сквозь пальцы, как мелкий морской песок.  — Послушай, Ник, тебе нельзя больше здесь оставаться…   — Что? — вдруг Николас, словно опомнившись, тревожно и испуганно замотал головой. — Я не могу, мне некуда идти.  — Ник…  — Пойми же ты, я ангел в Аду! — Отчаянно, чуть ли не переходя на крик выпалил Ник, перебив Энджела. — У меня ничего нет кроме этой работы! Ангелы меня отвергли. Для них я чужак — мерзкий падший, заслуживающий смерти! А демоны смотрят на меня и видят не ангела и даже не падшего. Они видят во мне врага — гнусного убийцу! Для них я ничем не отличаюсь от истребителей. А я… я ведь никогда… — Ника трясло, голос болезненно подрагивал, а влажные глаза блестели от обиды. — Если меня уволят, куда я пойду? Скажи, что мне делать? Как мне выжить? Может, мне стоит оторвать себе крылья и приклеить рога? — неведомый порыв, вызванный то ли обидой, то ли давней болью, может, страхом и затаённой злобой, заставляли Николаса нещадно прямо изливать душу. Ты была ужасающая честность, которую никто не мог ожидать от скромного падшего. Энджела с замиранием обратиться во внимание, боясь спугнуть этот акт душевного эксгибиционизма.  — Знаешь, почему я оказался в рейтинге лучших порнозвёзд? Всё потому, что им подавай зрелище. Они хотят видеть, как падшего унижают, смешивая с грязью и мучают. Они хотят слышать крики и мольбы о пощаде, хотят безутешных слёз и страданий.  И самое большое удовольствие они получают не от головокружительного возбуждения, не от вида сексуальных актёров, не от красивой картинки и правильного света; они испытывают особое садистское удовольствие от жестокого насилия над шлюхой, так они ощущают силу, своё превосходство, словно доминирующее животное. Энджел и сам как никто другой знает, что нужно зрителям.  — Но лучше уж так в стенах студии, в рамках сценария. Чем там на улице быть пойманным и убитым озлобленным демоном… и… самое ужасное, — голос Николаса задрожал, — то, что никто не придёт на помощь. Тебя не будут искать. Никто даже не заметит твоего исчезновения. О тебе никто не вспомнит, — Ник жалостливо шмыгнул и пристыжено опустил голову вниз, пряча лицо за чёлкой, — Никто... Понурая макушка, сутулые плечи и перья, трепещущие от вздрагиваний и всхлипов. Энджел и сам уже не способен вздохнуть от пронзившей сердце боли, от чужой боли, которая ощущалась как своя. Ник вытер щёку, мокрую от слёз, и тут же почувствовал тепло: он растерянно поднял глаза на друга. Энджел опустил руку на затылок Николаса и притянул его к себе. Тот уткнулся в мягкий пушок и расклеился. Тёплые руки, добрые объятия, участие, с которым ему хотели помочь, тронули его: ковырнуло давно похороненную память о родном и близком, о чём вспоминаешь с улыбкой и грустью. Даже за годы, проведённые в аду, он не забыл этот вкус дружеской чуткости и сопереживания. Энджел же, сам того не осознавая, напомнил о ныне невозвратной жизни на другом краю смерти, где царило понимание, доверие и честность.  Энджел, как никто другой понимал, каково это — очутиться в совершенно другом месте, в другом теле; не зная ни законов, ни правил, которые могли бы помочь выжить; не имея друзей и вообще никого, на кого можно было бы положиться. Кстати, доверять тут тоже никому не стоит. Попадая в Ад, остаёшься один на один с жестоким миром.  Ник приобнял Энджела в ответ, уложил голову на его грудь и почти повис на нём, уже не пытаясь давить в себе всхлипы. То был откровенный акт бессилия, в котором Энджел разглядел неимоверную силу маленького ангела (едва доходящего ему до груди)… Для Энджела жизнь в Аду не сильно отличалась от его человеческой. Потому ему даже представить страшно, через что пришлось пройти маленькому ангелу, чтобы свыкнуться с адом и не сдаться, когда все разом от него отвернулись. — Ник, крошка, послушай, — сказал Энджел, когда Ник перестал всхлипывать. — Если тебе некуда будет податься… Я знаю место, где тебя примут. — Знаю, — Ник кивну. — Выходит, ты уже слышал про отель принцессы? — А? — Ну же, это и есть место где тебя примут. — Но место, где меня принимают — здесь. Оба недоумевая поглядели друг на друга. — Когда я пал и очутился в Аду, — спокойным, разъяснительным тоном сказал Ник, — не знал, что мне делать. Я скитался, не находя себе места… Тогда я почти отчаялся и был готов... совершить непоправимое. Но тут появился он. Считай, он спас меня — падшего. Принял. Дал работу и жильё. Именно он дал мне возможность жить в этом мире. — красные от слёз, потухшие глаза Ника вновь засияли. Внезапно Энджела ощутил нечто пугающее — до боли знакомое чувство восхищения, благодарности и безграничной верности спасённой души. Тому виной — затмевающая, сбивающая с толку харизма того, кому вручают всего себя и доверяют без оглядки, до самой смерти, и вечность после. Понять чувства Ника было нетрудно, куда труднее — забыть себя. Себя в прошлом — глупого, мечтательного, неуверенного юнца, жаждущего спасения… Энджел не мог избавиться от наваждения: глядя на Ника он словно видел прошлого себя. Их объединяли одни и те же чувства к одному и тому же демону, с разницей лишь в том, что в отличие от Ника, нынешний Энджел знал этого демона гораздо ближе, чем стоило бы… От этого понимания хотелось только отчаяннее побороться за друга, пока его не растоптали, пока ядро его личности не смешали с грязью и не уничтожили, пока его такого чистого и хрупкого не сломали окончательно. Спасти. — Ох, детка, я понимаю, что ты уже привык так жить, привык к этой работе. Но ты же не планируешь оставаться тут навечно. И ты не глуп, ты сам видишь, к чему всё это идёт, — Энджел кивком указал на крыло. — Лучше уйти сейчас, пока не стало слишком поздно. — Но как? Работа — это всё, что у меня есть. Он не сводил взгляда с Ника: на секунду показалось, что в его уставших, по-ангельски сияющих чисто-лазурных глазах, отразился отпечаток Ада. А Энджел по-прежнему отрицал неопровержимую силу слепого доверия. Он знал — чем яснее ощущалось их сходство, тем безнадёжнее были любые уговоры — и отрицал это. — Значит, будет ещё… — Чёрт тебя дери, Энджел! Ты чё на звонки не отвечаешь? — словно гром средь ясного неба в комнату без стука вошёл Филипп. — Я тебя уже везде обыскался. — Пупсик, видишь, мы разговариваем. Не мешай. — Я не могу ждать! Босс хочет тебя видеть. Сейчас же! — рассердился Филипп. Ник отступил вглубь комнаты. — Хорошо, понял, дай мне только минутку, — он легко коснулся плеча Ника — коротким, ободряющим жестом, — У нас нет минутки, — Фил схватил Энджела за руку и поволок за собой. — Мы уже опаздываем. — Хэй, а понежнее никак? Вообще-то, это твоя вина! Надо было быстрее меня искать. Фил просверлил его гневным взглядом и нарочно, до боли сжал пальцы на запястье проститутки. Выходя из спальни Энджел напоследок кинул взгляд на Ника, который с растерянным видом стоял в стороне. Он не проиграл, не сдался и не смирился, он не отдал Ника ему. Энджел ещё попробует склонить Ника на свою сторону, так же, как делал он: медленно, постепенно, по крупицам внедряя в голову новые мысли, незаметно меняя мировоззрение и убеждая в собственной правоте. Энджел слишком хорошо узнал его, его методы, приёмы и хитрости. Может, в кое-то веки оно и к лучшему... Нет. Энджел следовал за Филом, всё ещё не выдернув руку из его хватки. Стены, потолки, эхо шагов, нескончаемые коридоры и снующие туда-сюда бляди. Нет. Чёрная машина с тонированными окнами, профессиональный водитель, скорость сто сорок, улица с кричащими вывесками. Нет. Громкая музыка, свет, бьющий по глазам, пилон, полуголые стриптизёрши. Нет. Вип комната, предложенный дорогой алкоголь, пьяные заигрывания и лёгкие поглаживания. Нет. Бархатная аметистовая кожа, нет, хищные глаза, горящие огнём, нет, властный голос, нет, ядовитый поцелуй, пощёчина, крепкие руки на шее, удар. Нет. Не к лучшему... Возвращаясь в отель, ему как никогда хотелось оказаться на своём законном месте у бара, лукаво смотреть в золотые глаза, пропуская мимо ушей замечания о том, что он много пьёт и говорить: «Кто бы говорил?», а в ответ слышать «Я хотя бы умею пить». По правде, Энджел просто хотел забыться, чтобы стереть из памяти тот роковой день и ту судьбоносную встречу, которая должна была стать его спасением, но обратилась сущим кошмаром.

***

Комната в предрассветной дымке пахнет табаком и клубникой. Нет, не настоящей земной душистой клубникой — пахнет так, словно прям перед носом вскрыли упаковку дешёвых презервативов с химозно-клубничной отдушкой. — Проснулся? Он вздрогнул и обернулся на голос: бархатный, мягкий, почти заботливый. И он не смог ничего ответить, поймав на себе колкий, карминно-красный взгляд. Высокий силуэт, скрытый в дыму, двинулся, медленно приближаясь и приобретая всё более чёткие очертания. Вычищенные до блеска туфли, красный лоснящийся плащ, под ним классический костюм, а на шее золотая цепь — слишком броская; такую носят лишь те, кто хочет похвастать высоким статусом или создать его видимость. На запястье, под рукавом плаща, виднелся край циферблата — часы фирмы Piaget — подделка. Выходит, всё же второе. Ему не раз приходилось ужинать за одним столом с теми, чьё слово могло забрать больше жизней, чем пистолет-пулемет Томпсона с полным магазином в руках умелого стрелка. Он не понаслышке знал, как отличить влиятельных грешников от тех, кто им пародирует. Демон напротив — всего-навсего пародист, подделка. Это понимание утешает и одновременно разочаровывает. — Как ты, крошка? — незнакомец присел на край кровати, склонился и убрал выбившийся локон от лица. — Эмм… нормально. — Вот и отлично, — демон выпрямился и расправил край плаща: показалось, будто он сейчас встанет и уйдёт. — Зачем? — спешно выпалил он, приподнявшись на локтях. Неизвестно, желал ли он в этот момент остановить своего спасителя? — Зачем… — Захотелось, — незнакомец не дал ему закончить фразу, словно он собирался произнести что-то запретное. — Мне показалось, ты тоже этого хотел, — демон с чарующим взглядом пронзительно смотрел прямо в глаза: казалось, он мог без труда заглянуть вглубь него — в самую его суть. — Нет. Тогда, на грани, он отчаянно боролся, но теперь, находясь в безопасности, он не понимал, куда испарилась та часть его, которая цеплялась за жизнь — за бессмысленное существование в Аду, где каждый день наполнен бесконечными зноем, болью, смрадом; и где приходится из кожи вон лезть, чтобы просто выжить. Кровь, наркотики, убийства, выслуживание перед доном — и всё по кругу. Спрашивается: ради чего? Чтобы бесцельно существовать, как патрон без пороха — бесполезный, одинокий, ненужный. — В таком случае, я должен исправить свою ошибку, — незнакомец таинственно улыбнулся и вытащил из-под плаща серебряный пистолет неизвестного происхождения, протянул его и пояснил. — Не хочу брать грех на душу. Он удивился, но пистолет взял без колебаний. А этот демон не так прост, как кажется. Откуда у обычного пародиста настолько смертоносная вещица? И как он может сохранять спокойствие? Прямо сейчас он может убить либо его, либо себя... Неважно. Он поднёс пистолет к виску. Мало кому в руки попадает пистолет с ангельскими пулями – лучший и единственный способ прикончить своё бессмертное тело. — Как тебя зовут? — вдруг спросил незнакомец. — Энтони. Но хоронить меня не надо! — задорно сказал он, превращая всё происходящее в трагичную шутку и одним ловким щелчком снял предохранитель, ощущая холод и твёрдость металлического затвора. Почему-то курок кажется уж очень тугим, или просто внезапно его покинули все силы? Хах, забавно, походу дрожат руки, а может, это он весь дрожит и обливается потом. Ещё и дыхание спёрло. Неужели это страх? — Признайся, — сказал незнакомец, с жадным интересом наблюдавший за его терзаниями, — ты не хочешь этого. — Уверен, ты-то лучше знаешь, чего хочу я, — упрямо произнёс Энтони и крепче сжал пистолет в пальцах, с твёрдой решимостью совершить… Мягкое касание поверх его руки — безукоризненный жест, которому невозможно противиться. Незнакомец с лёгкостью разжал его пальцы и отобрал пистолет. А Энтони позволил это сделать, без всякого сопротивления, испытывая при этом почти постыдное чувство облегчения.  — Чего хочешь ты — я не знаю. Но мне было бы о-очень обидно терять такую красоту. Энтони с недоверием вгляделся в глаза незнакомца, тот откровенно прямо смотрел на него пылающим взглядом — он непритворно любовался им. Энтони захватило настолько, что он не мог оторваться от лукаво прищуренных, опьяняющих, маково-красных глаз. Даже когда незнакомец придвинулся ближе и без колебаний поцеловал его, он лишь поддался внезапно нахлынувшей страсти. Глубокий поцелуй выбил из ума все мысли, оголив желания. Мокрый язык — сладковатый привкус возбуждения. Разве может обычный поцелуй распались настолько, что начинаешь забывать собственное имя? Чужие руки заскользили под футболку, поглаживали кожу, пальцами задевая бинты на перевязанных ранах. Лёгкая боль заострила чувства, жар прошёлся вниз по позвоночнику и поселился в паху. Он тихо застонал, ощущая себя, словно раскалённый металл — податливый, гибкий, горячий. Пара рук, поглаживающая по бедру, двинулись вверх и его накрыло невиданным наслаждением. Удивительно, как просто Энтони сдался, вручил власть над собой демону, имени которого даже не знал. Он обнял незнакомца за шею, повис на нём и задрожал, требуя большего.  Всё пропало. Губы, руки, ласки. Незнакомец разорвал поцелуй и отстранился. Кто-то настойчиво постучал в дверь.  — Да-да, я уже.  Демон поспешно поднялся, отцепив руки от своей шеи, и вытащил какую-то цветную бумажку. — На случай, если тебе некуда будет идти, — сказал незнакомец и, с жалостью, не желая уходить, посмотрел на распалённого, готового ко всему Энтони. После всё же развернулся. — Ты мне определённо нужен, — уходя, произнёс демон скорее себе, но так, чтобы его без труда можно было расслышать.  Демон вышел за дверь. А Энтони остался лежать на кровати, с колотящемся сердцем, пытаясь прийти в себя и выровнять дыхание. Он поднёс картонку зажатую в пальцах и прочёл имя выведенное на визитке:  — Валентино.