Осторожно, Злая собака

У Кавеха была мечта.  Но у Кавеха не было денег.  Кавех всегда мечтал стать архитектором — сколько себя помнил. В детстве у него был конструктор — подарок папы на пятилетие. Он так радовался ему. Строил высокие башни, а когда те ломались, думал, как укрепить сооружение у основания, чтоб следующая не разлетелась по кирпичикам, как предшественница. Он хотел, чтоб его башни по высоте сравнялись когда-нибудь с Эмпайр Стейт Билдинг, а стойкость фундамента с Крайслер Билдинг.  Кавех рос, и отца уже не было рядом, но мечта оставалась. Он хранил ее в сердце как самое сокровенное, самое драгоценное. Она отвечала ему — давая силы жить. Как топливо работала — заставляла двигаться вперед. И даже когда он попрощался с матерью, уехав жить в Нью-Йорк, без денег и представлений о будущем, мечта помогла ему выжить.  Когда его одногруппники один за другим разочаровывались в профессии, Кавех продолжал гореть. Часами велись беседы с самим собой: о четких линиях интернационализма и его подчеркнутой отрешенности от мира, о том, как невозможное сочетается невероятным, как яркие краски фовизма сочетались с геометричностью кубизма. Искусство пропитало Кавеха. Искусство пропитало мир, а люди и не заметили. Перестали обращать внимание, считая его местом обитания — застывшие галереи и нафталиновые музеи. А меж тем оно пряталось у них под носом — в узких улочках и на пиках высотных зданий.  Но Кавех был просто человеком — маленькой точкой на смятой карте. Гуляя меж зданий-гигантов, он понимал — среди восьми миллионов людей, не только он гнался за мечтой. Каждый год в этот город-миллионик  приезжали такие же идеалисты как он. И где они сейчас?  Наверное, также давятся горьким кофе по утрам. Будучи на последнем курсе, Кавех смог устроиться внештатно в маленькую архитектурную фирму. Платили не слишком много, но он и не надеялся на лучшее, будучи студентом без опыта. Он работал на портфолио — и надеялся, что денег хватит на содержание квартиры в не самом ужасном районе города и на то, чтобы не голодать в течение месяца.  Он получал деньги за проекты. Проекты были разными, но это и нравилось. Не нравилось непостоянство. Поэтому, в конце концов, Кавех решил найти подработку, чтобы заполнить свободное время. Вначале, идея показалась гениальной. На деле — бедой. Он понял это, когда с его подноса слетел первый стакан. Разбился, как и его перспектива в этом итальянском ресторанчике. Все заработанные за несколько дней стажировки деньги ушли на то, чтобы расплатиться за единственный стакан. Когда он только устраивался, его предупреждали о стоимости посуды, но он и не думал, что это случится так скоро. С легкой руки, так сказать.  Кавех не отчаивался. Перебирая варианты на сайтах объявлений, он начал понимать — не всему стоит верить, работодатели не такие честные, какими хотели казаться. Завышали зарплату, чтобы было больше просмотров, а на собеседовании уходили от прямого вопроса: «ну, по-разному получается, кто как работает». Другой же вариант — устанавливали невыполнимые планы для сотрудников. А учитывая, что Кавех не выходил даже на полную ставку, это было бесполезной тратой времени.  Все это — вытягивало силы. Кавех не против и дальше бы чистить креветки в рыбном ресторанчике, если бы он не приходил под ночь домой со стойким запахом на коже и в волосах, который даже после душа преследовал его. Он ведь и с коллективом подружился, особенно с посудомойкой, — женщиной, около сорока, в смешной шапочке с уточками — знающей все последние сплетни. Пролистывая очередное объявление, он уже отчаялся найти что-либо приличное. Казалось, все нормальные вакансии требуют либо опыта, либо образования.  Перед глазами мелькает объявление. Выгул собак за сотню долларов в час. Окей.  Что? Он просматривает объявление, но не находит причин для такой завышенной цены. Смотрит отзывы на профиле — ничего, что зацепило бы. По фотографии нельзя что-либо сказать, обычный мужчина лет тридцати.  Кавеху и раньше попадалось подобное на сайте. Все таки, Нью-Йорк был одним из самых благоприятных городов для собачников. По статистике, Кавех читал, у каждого пятого жителя была собака. Инфраструктура для хозяев и их питомцев была настолько развита — что поражаешься, как кто-то готов отдать такие бешеные деньги за укладку пуделю на причинном месте. Сам бы он на эти деньги смог еще месяц прожить припеваючи.  Но это… Больше похоже на шутку. Кто в своем уме готов платить сто долларов в час за выгул собаки? Даже если учесть, что очередному шутнику захотелось попрактиковаться в юморе, Кавех не может успокоиться. Такие объявления, лишь кажущиеся остроумными авторам, на деле — раздражающие для остальных.  И вообще, он тут работу найти пытается, а какой-то придурок шутки шутит.  Возможно, на Кавехе сказались те несколько недель, которые он провел в поисках подработки. Возможно, Кавех немного устал. А возможно, он просто захотел высказать все, что думает об этом придурке, и подобных ему, а также плоском чувстве юмора, его рабочий стол и то лучше шутит. Он даже не хотел, чтобы ему ответили.  Но, какого-то черта, толком не успевший заблокироваться телефон, оповещает об уведомлении. Уведомлении от этого самого придурка.  «Цена настоящая» «Вы все еще заинтересованы в вакансии?»

***

Стоя напротив двери в манхэттенской высотке, Кавех понимает насколько погорячился.  Что высказать все в не самой лестной манере незнакомому человеку, толком не разобравшись в причинах, было не самой лучшей идеей. Вдвойне не лучшей, потому что теперь это его потенциальный работодатель. Наверное, все же стоило бы извиниться. Кавех этого так и не сделал в их переписке, сухой и слишком короткой, — не считая его гневной тирады в начале, от которой теперь щеки горят, как у священника перед обнаженной девой,  — поэтому надеется, что у него будет шанс сейчас. Слова застревают в горле, когда он видит человека, открывшего дверь.  Кавех думает, что понимает Пигмалиона, влюбившегося в статую, если она была также красива как человек напротив. Точеный профиль из мрамора, колкий взгляд — хризолитом инкрустация. Красота для греков — симметрия и четкость линий — идеал в статичности, который Кавех никогда не понимал, стоит перед ним, изучает. У человека напротив тело — кропотливая работа скульптора молотком и филигранная штихелем, над деталями. Видно даже через хлопок рубашки.  Хотя в профиле и была фотография, не примечательная и слишком плохого качества, чтобы можно было нормально разглядеть, она не могла передать и одной десятой от реального впечатления от этого мужчины.  Единство красоты тела и души, — какой утопический идеал — рушится, стоит человеку напротив открыть рот:  — Вы опоздали на пять минут. Серьезно? Первое, что он услышал от него, это упрек в опоздании?  Снизу раздается громкий звук. Собака, золотистый ретривер, все это время стояла перед хозяином, выглядывая за дверь с энтузиазмом. Но стоило хозяину бросить пару фраз, как ретривер отошел в сторону, освобождая проход.  — Пройдемте.  Квартира не такая, какой представляя ее себе Кавех, идя по дорого обставленному фойе с обязательной стойкой регистрации и стоя в лифте с ненавязчивой музыкой. Чего еще ожидать от недвижимости на Манхэттене? Кавех только радуется, что это не одно из новомодных зданий, оборудованных под сумасшедших собачников, со всеми удобствами для питомцев в подвальных помещениях.  Но вопреки ожиданиям, квартира не вызывает неприятия. Она отличается от всего остального здания. Не самая большая, в светлых тонах, с панорамными окнами, выходящими на солнечную сторону, из-за чего в самом помещении создается странная уютная атмосфера. Проходя за кухонный островок, — наиболее удобное место для переговоров — Кавех заметил светлый пушистый ковер рядом с диваном.  Собака, все еще недоверчиво посматривает на него, но не пытается приблизиться, слушаясь команды хозяина. Тот расположился на стуле с противоположной стороны островка, сложив руки перед собой.  — Аль-Хайтам, — представляется мужчина. — Собаку зовут Париз. Странная кличка. Ей бы подошло бы что-то более простое, как обычно называют собак в голливудских фильмах. — Кавех, приятно познакомиться, — в его случае поздновато распинаться в вежливости, но все таки нужно. — Прежде, чем что-либо сказать, я хочу извиниться за… Под испепеляющим взглядом, голос ломается, заглушается, в шепот превращается, да так в горле и теряется. Будто он сказал что-то совсем неприличное.  — Так вот, Кавех, расскажите, есть ли у вас опыт работы? Возможно своя собака? — по виду и не скажешь, что он что-то слышал.  Конечно, Кавех бывал не на одном собеседовании, и работодатели вели себя по-разному. Попадались и те, кто цеплялся к каждой мелочи, к каждой складке на одежде. Такие цеплялки — как божьи коровки. Когда одна-две — ничего особенного, когда целый рой — проблема. Хорошо, что у Кавеха иммунитет к проблемам.  — Нет, но у меня был опыт работы с собаками. Мой знакомый занимался передержкой животных некоторое время. Я помогал ему, когда требовалось. Выгуливал, кормил, даже пришлось купать одну чихуа-хуа.  Не то, чтобы Кавех врал. Он просто приукрашивал. Тигнари ведь действительно работал догситтером. Тогда ему срочно понадобились деньги на какую-то высокотехнологичную приблуду, и он решил задействовать все свои ресурсы для достижения цели. А работа с животными всегда ему давалась легко.  Вот только помощь Кавеха была несколько преувеличена. Он действительно ходил с Тигнари на прогулку — Тигнари, смешной до ужаса в своем поясе с пристегнутыми поводками, управлялся с шестью собаками, пока Кавех обсуждал с ним последние университетские сплетни, попивая свой латте.  Что касается той чихуа-хуа, так это отдельная история. Маленькая и вредная, ни в какую не хотела принимать ванну, из-за чего Тигнари криками пришлось просить Кавеха ее держать, пока сам он пытался смыть пену с шерсти. Подобие животного все время хотело его укусить, скалило зубы противно, и всерьез верило, что является собакой Баскервилей, а не комнатной собачкой. Когда же они закончили с купанием, это исчадие ада, как ни в чем  не бывало, закутанное в полотенце, наслаждалось теплом и высосанными из них нервами. После этого Кавех уверен, чем меньше собака, тем она злее.  Но глаза напротив сверлят, пробираются под кожу, выуживая то, что хотелось скрыть, и кажется, не верят ни слову.  — Правда? И как, вам понравилось?  Да никогда в жизни Кавех не позволит себя втянуть в подобную авантюру! Но вслух говорит: — Это было впечатляюще.  Собеседник, видимо удовлетворенный этим ответом, продолжает: — Тогда вам не составит проблем выгуливать Париза. Думаю, вы поладите.  Хоть это и было сказано достаточно дружелюбно, тоном, каким HR-менеджеры обычно говорят фразу «Мы вам перезвоним!», Кавеху становится не по себе. Возможно, он просто надумывает, но на мгновение, уголки губ его собеседника дрогнули, как-то недобро приподнявшись. Мягкий хвост золотистого ретривера непрерывно виляет из стороны в сторону, когда сам пес сидит чуть поодаль, внимательно смотря на них, словно вслушиваясь в разговор.  Собака не вызывает каких-либо сомнений или подозрений, в отличие от ее хозяина. Наоборот, она лучилась каким-то добродушным энтузиазмом каждый раз, когда слышала свое имя в их разговоре. Не специально, но она смогла расположить к себе Кавеха, который вообще предпочитал кошек.  — Если коротко, то вам нужно будет приходить сюда по понедельникам, средам и четвергам после шести. Обычно в это время мы и идем на прогулку, но из-за работы я не могу сейчас возвращаться домой раньше восьми, — Аль-Хайтам закатывает глаза, будто тема разговора его нестерпимо утомляет. — В общем, ключ я буду оставлять на вахте, вам просто нужно будет назвать свое имя. После прогулки также, нужно будет вернуть его. — А вы не боитесь доверять незнакомому человеку ключ от своей квартиры?  — И что вы сделаете? Снимите дубликат и обчистите тут все по-тихому? Тут камеры по всему подъезду, — спокойно отвечает Аль-Хайтам, но тут же — с насмешкой. — Хотя, возможно, у вас есть суперспособности человека-паука и вы сможете войти через окно. Но и тут проблема — у меня также стоит система видеонаблюдения.  Так и пышет самодовольством от собственной шутки, аж бесит.  С другой стороны, условия, озвученные Аль-Хайтамом, были на самом деле удобными. Обычно Кавех, вопреки всем стереотипам о творческих людях, любил работать в дневное время, предпочитая заниматься своими проектами в первой половине дня, оставляя вечер для отдыха. Кавех задумывается. — Меня все устраивает, но позвольте спросить, — Кавех смотрит, впервые за все время разговора, на Аль-Хайтама в упор. — Почему вы предлагаете такую завышенную цену? Вопрос, удар под дых, — застал его врасплох.  В воцарившейся тишине можно было услышать, как рвется чужое спокойствие.  Она длиться несколько мгновений, пока, наконец, Аль-Хайтам не выдыхает со словами: — Кавех, давайте отбросим формальности и поговорим начистоту. Я не смотрю на ваше резюме, мне абсолютно все равно был ли у вас опыт и прочее, что обычно спрашивают на собеседованиях. Я даже не упоминаю то, как начался наш разговор в сети. И поэтому, я прошу ровно столько же от вас — не интересоваться тем, что не касается вас напрямую. — Во-первых, я пытался извиниться, но мне даже не дали этого сделать, — Кавех задыхается от возмущения. — А во-вторых, это выглядело как развод. Более того — я даже сейчас не уверен, что это не он. Так что не нужно меня тыкать в эту оплошность! — Я заплачу авансом, за всю неделю. В первый же рабочий день. Кто Кавех такой, чтобы отказываться от подобного?

***

Катастрофа — определение ситуации.  Собака — адский Цербер на голубом поводке. При знакомстве, Париз казался ангелом. Разве только свечения нимба не было, и крыльев белых. Смотрел, — добродушным чистым взглядом — что пробирало необъяснимо, симпатией к псу. Казалось, собака понимает каждое слово, жаждет согласия. Роковая ошибка. Образ идеального пса идет рябью по воде, в первый же рабочий день, явив истинное обличье. Ведь стоило им только выйти за дверь, как Кавеха рвануло, со всей силы непреодолимой гравитации. Словно на американских горках — виляет из стороны в сторону, наклоняет, замедляет, только для того, чтобы на спуске ускорить, создавая нагрузку на вестибулярный аппарат. Пейзажи вокруг — картины импрессионистов — расплываются  перед глазами. Париз мчал со всех лап, забывая, что выгуливает его Кавех. Никак не наоборот.  За все то время, что они выходили на прогулки, Кавех собрал не один куст лицом, и плечом — не одну остроту угла. Приходил домой валясь от усталости, теряя все попытки к сопротивлению. Он и не думал, что выгул собак может так утомлять! Но сдаться — значит проиграть. И не важно кому, скорее всего себе самому. Кавех не мог допустить подобного, что-то на самом дне его, противилось, дербанило душу. Он помнит — когда мама готовила на кухне, отец учил его правильно расставлять опоры игрушечного моста, чтобы тот не падал. У Кавеха не получалось — детальки моста шатались, кривились и падали бесполезными кусочками. Тогда отец объяснял заново, спокойно и ласково, пока Кавех не начнет искриться понятливостью.  В этих воспоминаниях прячутся тепло и любовь, которые навечно останутся в памяти, чтобы в тяжелый момент жизни вокруг них обернуться, калачиком сжавшись. В конце концов, Кавех смирился. Принял ситуацию, научившись лавировать меж веток деревьев, и меж прохожих улиц. Признаваться не хотелось, но в итоге ему даже начало нравиться. Но что ему нравиться не начало, так это Аль-Хайтам. С ним все гораздо сложнее — как минимум потому, что он умел говорить. В отличие от собаки.  И как правило — ничего хорошего. Поэтому, еще в первый день, после их собеседования, в телефоне Кавеха значится новый контакт с именем «Злая собака». Он набирает его в тот же момент, когда выходит из дома этого придурка, направляясь в метро. Немного гаденькая, детская шутка, но Кавеху от нее было приятно на душе. Особенно это проявлялось, когда на телефон, с мелкой вибрацией приходило уведомление о сообщении — тогда Кавех злобно хихакал, довольный своей пакостью. Вообще, после одной неудачной ситуации, Кавех старается называть контакты своими именами, чтобы не перепутать, — по ошибке не отправить преподавателю сообщение с предложением попойки в двенадцать ночи — иначе придется с красным от стыда лицом, слушать нудную лекцию о недопустимости подобной фамильярности в стенах университета. Аль-Хайтам стал исключением в годами выверенной привычке.  Первое впечатление не такое уж и обманчивое. Если бы Аль-Хайтам вел себя так самодовольно и нагло только в их первую встречу — Кавех бы пару дней позлорадствовал, да и сменил бы имя уже на нормальное.  Но стоило только помыслить об этом, как Аль-Хайтам новым сообщением разбивал все благородные побуждения. Он злил, — своими словами, своим завуалированным сарказмом и своей открытой иронией — будто когтями по меловой доске проводил. Что палец дергался, да так и оставлял контакт без изменений.  — Да что вообще за наглость, тыкать меня в Матта-Кларка? Вот уже на протяжении часа Кавех жаловался в трубку Тигнари. Обычно, когда он был на прогулке с Паризом, окружающий мир требовал полной сосредоточенности на себе, ведь отвернешься засмотришься и вот уже твои зубы на свидании с фонарным столбом. Кавех не хочет этого испытывать снова — это больно и неприятно.  Но сейчас, когда они уже шли домой, Париз вел себя гораздо спокойней. Он вообще всегда становился намного послушней и тише, когда возвращался с прогулки вместе с Кавехом, будто вся гиперактивность, которая распирала его в самом начале, как бомбу замедленного действия, растворялась, оставаясь где-то в парке, и Париз становился обычным псом. Иногда, правда, дергал поводок в разные стороны, принюхивась к окружающему, но Кавех способен это пережить.  Поэтому он позволяет себе сделать то, что хотел на протяжении всего рабочего дня — позвонить Тигнари, и проораться. Тигнари только вымученно вздохнул.  — Как у вас вообще зашел разговор за него?  Это был резонный вопрос. Но у Кавеха на него нет резонного ответа. Потому что он сам не знает в какой момент их общение из сугубо рабочего перетекло в намного личнее. Это случилось незаметно, как падение песчинок в перевернутых часах, что Кавеху оставалось только гадать — когда время так утекло. Ведь еще недавно песок был в верхней части часов.  Просто в какой-то момент, Кавех начал отвечать на сообщения-подколы, которые вереницей за собой потянули другие сообщения. И все такие же заносчивые.  Но Кавеху неловко признаваться в этом Тигнари, — он точно примет его за идиота — поэтому он говорит максимально расплывчато:  — Он сам начал. — Ага. По тону Тигнари понятно, не верит и слову. — Ой, да какая разница, сейчас не об этом, — Кавех одергивает Париза, который остановился напротив зеленой клумбы у входа в высотку Аль-Хайтама. — Мы сейчас говорим о том, какая он злобная задница. На самом деле, это был грязный прием.  Удар по больному — любви Кавеха. Ведь вся концепция анархитектуры строилась на противостоянии капиталистическому интернационализму, чем был по сути своей Нью-Йорк — городом, слишком большим для маленького человека, только приехавшим в него, чтобы попытать свое счастье с Американской мечтой. В Кавехе было слишком много любви к этому городу, построенному людьми, в погоне лучшей жизнью. Нью-Йорк был контрастом между богатством и бедностью, красотой и уродством. Сюда съезжались люди с разных точек на карте — только чтобы увидеть, почувствовать этот город, и хоть на мгновение стать его частью.  Здесь элитные кварталы дорогой недвижимости уживались с трущобами ветхих домов. И пока некоторым приходится работать по двенадцать часов в сутки, чтобы выжить, на другой стороне люди зарабатывали прогнозированием непрогнозируемого — котировок акций и их ценой. Одни получают больше, другие — меньше. Но Кавех принимал это. Принимал, но не всегда понимал. И естественно, этот контраст не мог не отразиться на самом городе. Но может быть, это и к лучшему? Именно этот контраст дает жизнь, заставляет людей расти, развиваться, развивать. Контраст порождает мысль, люди начинают думать, начинают хотеть изменить. Так что да, Кавех знал о Матта-Кларке и был знаком с его творчеством! — Знаешь, это все мне напоминает типичные дергания девочек за косички, — слышится, как Тигнари делает глоток кофе. Кавех даже не сомневался, что это кофе, потому что Тигнари заработал эту зависимость еще на первых курсах био-химического, когда время на выполнение домашней работы превышало количество часов в сутках. — Только в этой ситуации девчонка — ты. Ты не думал, что просто нравишься ему? Вопрос как рояль на голову. Что Кавех спотыкается о порожек у лифта. — Ха, я сомневаюсь, что ему вообще нравится кто-то помимо самого себя. Это была правда. Аль-Хайтам не признавал ничьего мнения, кроме собственного, считая остальных людей слишком неразумными, копошащимися в собственных заблуждениях как муравьи под камнем. В нем не было желания им помочь выйти на свет правды и знаний, потому что вмешиваться в природную экосистему — себе дороже.  Каждый раз, когда Аль-Хайтаму удавалось заткнуть Кавеха аргументом в пользу своих выводов, тот расцветал пышной гортензией от самодовольства. В фазе цветения распускает свои лепестки, говоря после этого в снисходительном тоне.  На самом деле, хоть Кавех и работает на него, выгуливая его собаку, они редко встречаются с Аль-Хайтамом. Но если такое случается, когда Кавех задерживается, или Аль-Хайтам приходит раньше, то в тишине уютной квартиры, кто-то обязательно вскользь упомянет тему вчерашнего разговора. И тогда дискуссия разгоралась с новой силой, распаленная энтузиазмом.  В такие моменты, Аль-Хайтам улыбается, мягко, словно нежными лепестками соцветий касается сердца Кавеха. Смотрит, будто действительно с интересом, как Кавех доказывает свои слова, пальцы загибая на каждом новом доводе. У самого же Кавеха в груди расцветает розарий флердоранжей с незабудками.  — Ладно, но ты ведь явно словил на него краш, — Тигнари делает свои выводы из всего сказанного Кавехом. — Иначе, я бы не слышал от тебя столько всего о нем.  — Он меня просто бесит. Кажется, Кавех даже сквозь трубку может увидеть как Тигнари закатывает глаза.   — Кавех, я не осуждаю тебя за то, что ты вкрашился в своего босса, — Тигнари сделал драматическую паузу, чтобы его слова точно долетели до Кавеха. — Но за что я тебя осуждаю, так за то, что ты не можешь никак собрать все свои силы в кулак, и подкатить, уже наконец, к своему начальнику.  На самом деле, Тигнари дает дельный совет.  Но не то, чтобы Кавех хотел ему следовать.  Именно поэтому, у порога квартиры Кавех прощается с Тигнари. Занимается оставшимися делами — помыть лапы, накормить, напоить. Эта рутина была его любимой — Париз смышленный, всегда быстро понимает, что от него нужно, и что делать, чтобы Кавех мягко протер его лапу тряпкой и закончив, потрепал за ухом.  Одним из самых необычных открытий, которое узнал Кавех, — это любовь Париза к огурцам. Серьезно, Кавех даже не догадывался, что у собак есть такая слабость. Во всяком случае, у Париза точно была. Он был готов ради них на все.  Кавех узнал об этом совершенно случайно, когда пытался найти непонятное лекарство, по просьбе Аль-Хайтама, чтобы дать его псу. Схватил огурец с полки, чтобы посмотреть за ним, да так и замер. Потому что Париз неотрывно следил за движением руки с огурцом в ней, сидел загипнотизированно, словно Кавех был заклинателем, играющим на кларнете для своего змея.  Кавех даже провел пару раз  огурцом, из стороны в сторону, чтобы убедиться — не показалось. Париз даже протягивал лапу, забавно прося грустным взглядом.  Конечно Кавех не мог устоять перед такой милотой.  Закрывая дверь квартиры, и возвращая ключ на стойку охраны, Кавех только и думает, что Тигнари был чертовски прав.  Аль-Хайтам ему нравился, очень сильно. Уж себе-то он мог признаться в этом.  С ним было интересно — он заставлял шестеренки в голове Кавеха двигаться, немного поскрипывая с непривычки, гудеть. Он знал много, совершенно из разных областей, и Кавеху, чтобы ответить, приходилось подключать все свои дополнительные системы, иначе мозг грозился перегреться от нагрузки. Он был умен. Умнее, чем все знакомые Кавеха, исключая Тигнари — эту заучку не переплюнет никто. Хотя он бы посмотрел на того, кто попытался бы.  А еще он был чертовски красив.  Кавех помнит тот первый день, когда застыл на самом пороге, не способный и слова сказать. У него тогда все в голове смешалось, улетело мыслями из головы, оставив пустое гнездо после себя. Холодная отстраненность, которая обычно была на лице Аль-Хайтама, шла ему только плюсом, в баночку, где уже крышка не закрывалась из-за переполненности.  Но признаться в этом было сложно — ведь страх быть непринятым, был гораздо сильнее, чем все желания Кавеха. К тому же, не хотелось лишаться всего того, что между ними уже было.  С такими мыслями Кавех возвращается домой, подходя к своей квартире.  Он живет один, хоть и выгоднее было снимать общую с кем-то. Раньше он снимал пополам с Тигнари, когда они еще только зачислились на первые курсы университета — Кавех на архитектурный, Тигнари — на свой био-химический. Тогда они были молодыми и с ветром в голове — знали каждый бар, где готовят хорошие коктейли. Где можно было найти вкусный Секс на пляже, а где — отличный Би-52. Но Тигнари уже давно переехал к своему парню, с которым они встречаются уже несколько лет, а Кавех так и не нашел себе соседа.  Не то, чтобы он действительно искал.  Кавех шарит по карманам в поисках своих ключей.  Достает. Но не своих.  В руке зажата связка из двух небольших ключей, которую Кавех должен был положить на стойке охраны. Именно в этот момент, когда Кавех разглядывает чужую связку с ужасом в глаза, на телефон приходит уведомление.  На фото — связка с одним большим ключом и брелком в форме львенка. Кавех купил этого львенка на одной из ежегодных осенних ярмарок, где продавались разные безделушки, сделанные собственными руками мастерами со всего города.  Вслед за фото приходит сообщение со словами: “Что это?” Кавех резко разворачивается, попутно набирая сообщение:  “Никуда не уходи. Я буду через 30 минут” До дома Аль-Хайтама приходится нанять такси — повезло, что время ожидания было всего пару минут, и машина стояла поблизости.  Всю дорогу в голове происходит настоящая мешанина из слов, предложений, какими он будет извиняться перед Аль-Хайтамом за то, что оставил его под дверью собственной квартиры дожидаться Кавеха. Он не мог поверить, что так нелепо накосячил, просто задумавшись и погрузившись в свои меланхоличные мысли как в глубокий океан, из которого сколько руку не тяни — не вынырнешь.  Всю дорогу Кавех пытается успокоиться, отвлечься от гадких мыслей, окутавших его липкой нефтяной пленкой на поверхности. Такси ехало медленно, — ловило каждый светофор на дороге — что оставалось только сдерживаться, чтобы вымученно не вздохнуть, от безысходности.  Когда Кавех вбегает в фойе многоэтажки, Аль-Хайтама нигде нет. Кавех отбивает ему короткое сообщение, что приехал, и ждет.  Аль-Хайтам спускается к нему на лифте буквально через несколько минут. На нем все та же белая рубашка, что он надевал в первый день их знакомства, и брюки. Рубашка немного помялась в нескольких местах, как это обычно бывает когда работаешь сидячем положении,  а рукава были закатаны, чтобы не мешать.  — Только не говори, что у тебя есть вторые ключи? — Но они есть.  Кажется, Аль-Хайтам ни капли не сожалеет, что заставил проехать Кавеха пол города в бешеной спешке, чтобы только вернуть ему ключи, дубликат которых у него все это время был с собой.  Вот об этом Кавех и говорил Тигнари, об этой глупой манере Аль-Хайтама. Он же мог предупредить о второй связке, чтобы Кавеху не пришлось в панике возвращаться. Но нет, гораздо проще просто стоять истуканом, наблюдая копошение маленького муравья по имени Кавех.  — Зайдешь?  — Спасибо, я лучше домой. Просто отдай ключи и я пойду. Не то, чтобы у Кавеха были какие-то дела или что-то важное, но сегодня у него не было настроения на очередную дискуссию с Аль-Хайтамом, да и вообще единственное, что ему хотелось — это откупорить бутылочку вина, припасенную до лучших времен.  Но Аль-Хайтам тянет руку к его запястью, отмирая, хватает мягко, нежно, словно ветер колышущий лепестки цветов, и Кавех невольно замирает в ожидании. — Стой, ты обиделся?  Аль-Хайтам не смотрит на него — только на руку, которой касается. — Ты мог предупредить меня, чтобы я не переживал.  — Но ты ведь сам написал, что уже едешь, — Аль-Хайтам хитро улыбается. — К тому же, если бы ты попросил, я бы сам мог завезти тебе их.  Кавех вскидывает голову, пытаясь понять, шутит ли тот.  Почему-то, привести кого-то в квартиру, Кавеху казалось очень личным. Будто гость, осматривая комнату, увидит всю подноготную Кавеха, со всеми трещинами и неровностями, допущенными при постройке. Все ошибки в замерах, дыры в полу станут видимыми.  Кавех боится, что Аль-Хайтам увидев это, разочаруется в нем.  Но когда Аль-Хайтам вот такой, без надменности и своих выкрутасов, Кавеху кажется, что он может довериться, и быть принятым.  — Знаешь, иногда ты подаешь очень противоречивые сигналы. Я не понимаю. Аль-Хайтам смотрит на него, анализируя что-то, пытаясь понять смысл слов. По его лицу видно, какая сложна деятельность происходит в его голове — едва заметная морщинка на лбу только красит его. Наконец он говорит: — Тогда, полагаю, мне стоит внести ясность.  В следующее мгновение Кавех не успевает ничего осознать, как Аль-Хайтам приближается к нему, целуя в щеку.  Поцелуй выходит почти невесомым. Кавех только чувствует тепло чужого дыхания на своей коже, когда Аль-Хайтам задерживается на секунду рядом с кожей. У него губы сухие, но мягкие. Такие, которые хотелось целовать еще.  Аль-Хайтам отходит от него, направляясь к лифту, говорит: — Я схожу за твоими ключами и отвезу тебя, — тянет довольно. — Надеюсь, ты не боишься кататься на байках.  Кавех смотрит осоловело, силясь осознать происходящее. Где-то там, в глубине души его, куда солнечный свет едва попадает, прорастает ярким цветком странное чувство. Раскрывает бутоном лепестки свои. Тропическим гибискусом заполняет все свободное пространство, что в пору задыхаться от лепестков в легких, а от корней, что оплетают кости — упасть замертво.  Кавех хочет задать множество вопросов. Но единственное, что у него вырывается — совершенно глупый вопрос:  — Стой, ты взял меня на работу только поэтому? И прежде, чем двери лифта закроются, слышит:  — А ты разве не понял? Ты единственный, кто смог выдержать больше недели.