ты (не) один

— Извини, но так надо, понимаешь?       Ни слова, ни звука в ответ. Лишь шумящая из-под крана вода давала понять: это реальность. Однако та не слышалась ему, так как мысли были громче. Куда громче этой воды. Безрассудство.       Опять потерялся.       Вода холодная — он коснулся её дрожащими руками. И без того его замёрзшие руки оказались в ледяной воде. Морозец покалывал и обжигал кончики пальцев.       Это было страшно на самом деле. Было страшно прикасаться к этому лицу. Было страшно прикасаться к этому телу. Не человеку, а телу, что оказалось тут: в ванной, в холодной воде со льдом.       Но так надо же? Да.       Вообще, он не верил в то, что это могло быть хоть немного похожим на реальность. — Я знаю, что ты не ярый любитель моей стряпни, но за всё это время я неплохо преуспел в этом, ха-ха, — он посмеялся, вытерев мокрые руки о края грязной футболки, — она правда получается вкусной. Сёко нравится. Поэтому обещаю, что после этого мы с тобой хорошо… позавтракаем. Как раньше, помнишь?       Но он пытался зацепиться, дотронуться до реальности, до его ушедшей и такой давно забытой реальности — жизни. Он хотел почувствовать, что вот, он здесь, он стоит на этой земле.       Никогда ещё его голос так не дрожал, как сейчас. Никогда он настолько натянуто не пытался выдавить из себя что-то живое. Хэй, ты же понимаешь, какой ты обманщик?       А он понимает лишь то, что его человек знал его как облупленого, знал как никого другого. Он понимал, что если бы тут был этот человек, он сказал бы нечто в стиле: «Сатору, не ври».       Однако Сатору не врал. Он не врал, что преуспел в готовке за… за сколько? За семь лет, где-то? Ну или около того.       На самом деле не считал.       Он знал, что сегодня рождество. Он знал, что сегодня день смерти его любимого человека.       «Не ври, тут ничего хорошего нет, не обманывайся».       Его дни, недели, месяцы и года беспросветного одиночества превратились в одну тьму. В пустоту. В чёрную дыру, которая затягивала его и затягивала, где после он терял ход времени, кажется, окончательно, где он переставал чувствовать реальность, где пространство начинало казаться настоящей иллюзией, размазанными сюрреалистичесными пятнами.       Ретроспектива событий смешивалась, превращалась в сгусток разлитых ярких красок… а пятна эти продолжали смешиваться, стекая по холсту жизни; что-то теряло свой оттенок, что-то становилось ярче. Бред. Сюр. Чертовщина. Картины Сальвадора Дали. Бред, но очень символичный бред. Бред, который трактуется по-разному.       Вот только Сатору отнюдь не пытался вычленить что-то стоящее.       Прислонившись к холодной плитке спиной, он посмотрел в пустоту. Нет, ни на раковину, ни на стену, ни на свои руки и уж тем более ни на того, кто лежал в ванной. Или что. Это же просто тело… да, это лишь тело. Неживое.       Это было тело того человека, которого он так ценил. Чёрт возьми. Так любил. Замолчи. Так уважал. Тише. Так доверял. Не сходи с ума.       Ему оказалось страшно признаться самому себе в собственном прошлом. Точнее в их прошлом. Да. Точно. Прошлое. Их прошлое. Прошлое, которое не отпускало его даже во снах. Оно приследовало его и приследовало, оно ходило за ним по следам и пугало, оно жило совсем рядом с ним, не прячась в шкафу, оно нависало над ним, точно пришедшее чудовище из сонного паралича.       Но трезвость его сознанию моментально вернул резкий плеск воды, которая перелилась за бортик ванной.       Что он должен был сейчас сделать?       Сатору резко выключил воду, а потом также резко опустился на мокрый ледяной кафель, стукнувшись коленями и уставившись на лицо его человека. На лицо его человека, на котором больше никогда не расцветёт эта «глупая», — как скажет раньше, улыбка. — Ты знал, что не должен был умирать вот так?       Скорее, Сатору просто винил самого себя. Так не должно было быть. Его оплошность, стоившая жизни. Конкретной жизни.       Он дрожащей рукой потянулся к мёртвому лицу, на котором была холодная вода и пятнышки — капельки крови. Они перемешались и стекали по подбородку, следом на шею и сразу в воду.       А касаться было страшно. А Сатору не считал, что должен был касаться его сейчас. Однако… так ведь плохо. Плохо, когда идёт кровь. Надо стирать её, пока она ещё не засохла на коже, потому что будет больно стирать её после. Терпимо, конечно, но неприятно же…       Он натянуто улыбнулся, когда коснулся чужой левой щеки, где была кровь. Не рана, просто кровь от раны. Которую он не залечит. Которую никто не залечит.       Потому что этот человек мёртв.       Краешек губ дёрнулся. Тщетно. всё Глупо. Снова эта ложь и снова эта фальшь. Он же даже не старался скрыть то, что в душе разрывалось. Но Сатору коснулся этой щеки, на которой оказалась кровь, он начал её стирать с лица руками, однако он лишь размазал ту по мёртвой коже.       Сердце билось как сумасшедшее. Оно стучало так быстро, так громко, что он сам слышал его стук… вот-вот и из груди выпрыгнет. — Почему, — шёпотом, — почему не дышишь?