Вальс на столе

Сквозь тоненький проём одной из незакрытых дверей в комнату непринуждённо вползает сквозняк, насвистывая заунывную мелодию ночи. Гонимый извне, он вьётся среди гранитных балясин и худых колонн, неслышно разливается по большой зале, лишённой окон, колышет огоньки свечей в её каменных глубинах. Их сонное мерцание нарушает не только холодное дыхание стен, но и маленькая тень, деловито снующая от одного края комнаты к другому, звонко при этом громыхая серебром посуды.       — Не мельтеши так, шляпу подожжёшь, — раздаётся из полумрака равнодушное замечание.       — Я почти закончил! — извещает шляпа с негодованием. Шляпа эта, впрочем, не из самых обычных. Из-под подогнутых полей старомодной треуголки иногда показывается лицо молодого кастеляна — Рамона Салазара. Он пробегает ещё один круг и, убедившись, что всё готово, возвращается к овальному столику, что расположен меж двумя массивными креслами, так умилительно подчёркивающими его миниатюрность. На одном из кресел спокойно и немного устало сидит Альсина Димитреску - та, ради которой сейчас вовсю суетится кастелян. Её свободные от перчаток ладони лежат на пухлых подлокотниках, и чёрные ногти скребут по бархатной поверхности. Со скучающим видом Альсина наблюдает, как небольшой столик заполняется хрустальной посудой с выпечкой, десертными ложками и вилками да окольцованными льняными салфетками. Минуты её пребывания здесь томительно тянутся, за ними тянутся и часы, уже давно размыв всякое ощущение времени. Между тем, Рамон, никому не уступая в педантичности, заставляет столик с такой инженерной точностью, что на нём почти не остаётся места ни для чего лишнего. Как завершающие пазл кусочки подаёт он две мансерины, надёжно оплетающих в своём центре маленькие чашечки. К великому несчастью, налито в них вовсе не вино.       — Это горячий шоколад, — гордо презентует Рамон, попутно поправляя треуголку, что за время пробежек наползла на лоб. — На своей родине, в древние времена, он считался напитком богов, а когда прибыл сюда - стал излюбленным напитком испанской знати!       — А ты, должно быть, продолжатель экспансии. Альсина неторопливо берёт одну из мансерин и придирчиво осматривает обвитый ею сосуд, прежде чем дотронуться до него губами. Первый глоток даже приносит слабое удовольствие. Шоколад обжигает совсем как свежая кровь, но — увы! — дивные воспоминания тут же смываются волной гадкой приторности. Альсина небрежно возвращает чашечку на место, достаёт из кольца салфетку с кружевной каймой и протирает не испачканные шоколадом губы, больше для того, чтобы мысленно избавиться от его неприятного вкуса.       — Вы такое никогда не пробовали? — спрашивает Рамон невозмутимо, словно совсем не замечает брезгливости на лице Альсины.       — Я таким никогда не интересовалась. — передразнивает она неизменно равнодушным тоном, пока пальцы её неутомимо перебирают салфетку с пятнышком помады. — Почему бы тебе не оказать мне честь, — продолжает Альсина, завидев, как Рамон набирает в лёгкие воздуха, чтобы сказать что-то ещё, — и не угостить меня лучшим вином, какое только найдётся в твоих запасах? Насколько мне известно, среди знати добротный алкоголь ценится куда выше сладостей.       — Я не уверен, что в моём замке удастся отыскать хотя бы одну бутылку. Последняя разбилась более полугода назад, правда, не по моей вине, – отвечает Рамон, всё же истратив набранный воздух.       — Вот как? Я что, даже на Вегу Сицилию не смею рассчитывать?!       — Ни на Вегу, ни на другое тинто, я боюсь, Вы рассчитывать не можете. — подтверждает он и наклоняется к столику, пряча под треуголкой глаза и рдеющее лицо.       — Это что же получается, кладовые замка, принадлежащего испанской аристократии, загромождены, скорее, мешками с бобами, чем ящиками с вином? — Альсина сердито хмыкает и бросает истерзанный платок на стол. Голос её звучит грозно, и рука Рамона, что в этот момент тянется стянуть с подноса булку, испуганно отпрядывает.       — Пьянство, мисс Димитреску, порождает безумие, — заявляет он с нарочито патетическим тоном, обнаружив в себе смелость.       — Все приличные люди пьют вино, а остальные звери — воду. Да и говоря о безумии, по-твоему, я похожа на Менаду?       — Вот поэтому мы пьём горячий шоколад. — Рамон поднимает мансерину, и спор на этом торжественно завершается. Альсина досадливо вздыхает и, вдавив локтём мягкую лапу кресла, прикладывает пальцы к пульсирующему виску. Её лицо, погруженное в чёрную тень шляпы, мрачнеет от непередаваемой горечи, но этого никто не видит. Из тени Альсина смотрит на запятнанную красными звёздами свечей мансерину, которую Рамон держит детскими ручками, выглядывающими из толстых манжет камзола. Последние змейки пара тают над чашечкой, и Альсину невольно охватывает мучительная тоска по вкусу крови, лишённой безобразной приторности. Ах, до чего пленителен шёлк алых нитей, сшивающих человеческую ткань! Как ласкает сердце их металлическая сладость!       — Часто ли сюда забредают люди? — перебивает она вдруг тишину.       — Вы имеете в виду — чужаки? К счастью, нет. Эта местность надёжно скрыта от посторонних, и если кому и повезёт случайно заглянуть к нам... Надолго они не задержатся.       — Разве в это время туристов не тянет к живописным горам?       — Боюсь, сейчас не сезон охоты, — с прорезавшейся в голосе насмешкой отвечает Рамон.       Такое остроумие Альсине даже по душе, и она бы обязательно наградила его своей лёгкой, особенной улыбкой, если бы в этот момент пальцы её обнимали бокал, а не сжимали пузатый подлокотник. Вместо этого, она испускает ещё один вздох.       — И здесь не отыщется ни одного человеческого создания, чья кровь не была бы осквернена этой ископаемой мерзостью? — Подперев щёку ладонью, Альсина отворачивается в сторону.       — Кровь наша чиста как никогда! — возражает Рамон с возмущением и ставит мансерину обратно на стол. — Ведь она освящена великим даром... Альсина уже и не вслушивается в его полную нелепой патетики речь. Глаза её пускаются лениво бродить по зале с целью выцепить во тьме очертания чего-нибудь интересного. Внутри противно и болезненно умирает надежда заглушить разум привычным бархатным вкусом, пока над тишиной довлеет неумолимое стрекотание кастеляна. С картины, висящей в глубине комнаты, на Альсину беззаботным взглядом смотрит розовощёкий господин в пышном жюстокоре с серебряным шитьём. На зависть ей, в руке этот господин держит заменяющий кубок череп. Там же, справа, ему улыбается богатая на жемчужные украшения барышня в шляпке похожей на тарелку с виноградом. И, наконец, на соседней стене, в самом неприметном месте, восседает напомаженная дама в тяжёлом, как парчовые шторы, бордовом платье. Строгость взгляда и явная претензия на утончённость в позе напоминают Альсине её саму лет, этак, через сто. Не хватает только шляпы для полноценного сравнения.       — Я прав, мисс Димитреску? — Раздаётся вдруг финальный аккорд кастелянской тирады.       — Что в твоём замке нечего пить? Разумеется.       — Опять Вы меня не слушали! — обиженно восклицает Рамон, соскочив с кресла.       — На такой дистанции это невозможно.       — Не хотите же Вы, чтобы я взобрался к Вам и начал кричать прямо в уши?!       — Только посмей, – грозит Альсина — Лучше скажи, это твои родственники там? — вяло интересуется она, кивнув головой в сторону портретов.       — Нет, мисс. От их портретов я давно избавился. Им нет места на стенах. — с высокомерием отвечает Рамон и принимается расхаживать по зале взад и вперёд.       — Надо же, каким почётом их наградил благодарный наследник замка. — Ядовито замечает Альсина.       — Замка когда-то безжалостно отнятого у его истинных владельцев! — Он сразу оборачивается к ней. — Вы же помните, что я Вам рассказывал?!       — Прекрасно помню о твоей страсти к флагеллантству. В очередной раз утомляет слушать.       — Вы так говорите, словно я какой-то фанатик и только об этом и твержу, — произносит Рамон с вежливым упрёком.       — Только этим ты и занимаешься. С утра и до ночи истязаешь меня своим прозелитизмом. Даже сейчас не упускаешь возможности.       — Если для Вас, — супится он — Поддержание беседы во время угощений сравнимо с пыткой, то, быть может, разговор с насекомыми в сыром подземелье Вам бы был куда привычнее?       — Следи за языком, дитя, а то потеряешь его так же легко, как когда-то потерял свои манеры, – говорит Альсина, замечая, как от недолгого сна пробуждаются ноты раздражения и в её голосе.       — Это я манеры потерял?! Вы их сами никак оставили, потому что целый вечер только и делаете, что изливаете угрюмые вздохи и брезгливо морщите нос, находясь, я рискну напомнить вам, в гостях! — Он высказывает это запальчиво, увлечённо, и прежде бесшумная поступь заметно переходит в грозный мышиный топот.       — Довольно истерик! — велит Альсина.       — Нет, не довольно! Вы меня выслушаете!       — Не много ли твоего писка за вечер приходится выслушивать?       — А не много ли Вашего ворчания за один вечер?!       — Ты хоть знаешь, с кем так разговариваешь?!       — Со старой пропойцей! Ужаленная дерзостью, Альсина встаёт с кресла, вытянувшись во всё своё величество. Нога её задевает хрупкий столик, от чего тот теряет равновесие и роняет посуду со своей деревянной спины. Хрустальные тарелки и вазы звонко бьются о каменную гладь, разбрызгивая в стороны капли стекла. Все хлеба и сласти разлетаются по зале, одна булочка докатывается до ног Рамона и, тихонько ударившись о гладкий носок его туфли, валится на бок.       — Повтори, — приказывает Димитреску, вот только повторять уже некому. Едва она заговорила, Рамона как ветром сдуло, только треуголка и осталась.       — Что ж... — вздыхает Димитреску, не увидев смысла кричать что-то в след. В надменной издёвке до смерти перепуганный Рамон сейчас точно не нуждается. Чуть пройдя вперёд, Альсина подбирает с пола треуголку и неторопливыми движениями отряхивает её от пыли и осколков. Из выдвижного ящика буфета она извлекает мундштук с сигаретой и, прикурив её от ближайшей свечи, окружает себя терпким дымом, который как никто другой умел её успокоить. Усадив треуголку на край спинки кресла, Альсина спешит вернуться в его мягкие объятия и наблюдает за тем, как растворяется сизое облачко в безжизненной мгле залы. В установившейся тишине отчётливо слышится её мерное дыхание. Время, прежде текущее медленно, теперь и вовсе застывает в неподвижной вечности. Альсина неспешно курит, наслаждаясь этим драгоценным покоем, и забывает о всякой жажде. На опустелом чёрном столике поблёскивают две единственные, нетронутые ничем мансерины. Они словно кружатся в незримом вальсе бездыханного сна в сверкающем танцевальном зале, касаясь друг друга белыми платьицами.       — Тем богам определённо не хватало безумия, — произносит Альсина тихо самой себе, и стряхивает сигаретный пепел в чашку с давно переставшим быть горячим шоколадом.       — Кресло не подожгите, — вдруг скрипит над головой недовольный голос. Альсина без особой охоты отрывается от разглядывания чашечек и смотрит на балкон второго этажа, где, неуверенно появляясь из-за колонны, её взгляд встречает Рамон.       — Я ведь не пьяная, — огрызается она на взирающего свысока кастеляна. — Даже, как видишь, не в настроении гоняться за маленькой вертлявой мышью.       — Эти Ваши постоянные шпильки меня замучили!       — А меня замучило твоё ребячество. Спускайся давай! – командует Альсина и добавляет, чуть более ласково: — Даю слово, я не укушу. Рамон обиженно фыркает и молча уходит в глубь балкона. Спустя минуту дверь издаёт осторожный скрип, и становится слышимым тихий стук крохотных туфель, явно не желающих отдаляться от спасительного выхода. Здесь, внизу, Рамон теперь выглядит затравленным зверьком. Из того угла комнаты, куда не может добраться слабый свет свечей, он смотрит на Димитреску немигающим, опасливым взглядом, украдкой переводя его на беспорядок у её ног.       — Всю ночь собираешься там стоять? Иди сюда! — снова повелевает Димитреску. Словно пересиливая себя, Рамон шагает вперёд, но останавливается на середине пути.       — Смелей же! — подбадривает она, слегка растянув красные губы.       — В замке, как Вы знаете, полно стражи, и мои слуги...       — Подойди, — отчеканивает Альсина. Рамон, продолжив сокращать дистанцию, аккуратно, как ямы, переступает останки того, что раньше звалось посудой. Он не сводит с Альсины глаз, будто потерять её из виду означало бы немедленную смерть. Его внимания даже не привлекают неожиданно уцелевшие мансерины, не расплескавшие на стол ни капли своей бурой крови. Альсина всё это время блаженно курит, оставаясь такой же невозмутимой. Крошечные туфли вновь застывают, едва дойдя до столика.       — Ну чего ты боишься? — с преувеличенным добродушием спрашивает она Рамона, но по задевшему его лицо трепету догадывается чего. Наблюдать, как привычно бледные щёки насыщаются краской, ей приносит искреннее удовольствие. Рамон, не произнося уже ни слова, почти вплотную подходит к своенравной гостье. Та плавно наклоняется над ним и погружает в хищную тень своей широкополой шляпы. Бледные огоньки золотых глаз неизбежно замирают перед пугающе безмятежным ликом леди Димитреску и, видимо тронутые смущением, тотчас ускользают куда-то вниз. В ответ она улыбается им ласковой, загадочной улыбкой и, с наслаждением затянувшись в последний раз, осторожно приставляет к шее Рамона острый ноготь, приподняв им узкий подбородок. Тут же высвобожденный алыми устами невесомый поток едкого дыма обливает кастеляну лицо, вынуждая зажмуриться и зайтись глухим кашлем. Такая реакция веселит Альсину и она негромко смеётся.       — Ты даже кашляешь, как мышь. – Умиляется она и ожидает возражений, но Рамон столь долго борется с кашлем, что упускает момент для этого.       — Обещаю, — наконец говорит он, отгоняя ладошкой дым, — к Вашему следующему визиту я запасусь целым винным складом. Вы какое предпочитаете?       — В этом нет нужды, дитя, — убрав мундштук, Альсина удовлетворённо откидывается в кресле. — Я привезу своё. Уверенна, ничего подобного ты ещё не пробовал.       — Как Вам угодно, — отвечает Рамон кротко и, спешно обойдя кресло, тянется забрать треуголку.       — Скажи, у тебя хотя бы есть... — вновь заговаривает Димитреску, хватая вещицу и, тем самым, упреждая его нелепые подпрыгивания, — оборудование для игры в крокет?