Эхо

В списке кандидаток в ассистентки Ксандера Уайлда Экко числится двадцать третьей. Вместо имени вопросительный знак — звоня по объявлению, она не представляется. После двадцати двух до неё Ксандер не питает особого интереса, а, видя, как Экко садится напротив него за столик внутри среднесегментовой французской кофейни, походя в скромном образе скорее на сотрудницу пригородной заправки, совершенно рядом с ним — в скроенном под заказ наутюженном костюме — неуместная, вовсе его теряет. Ксандер отпивает из чашки, морщась от горечи тройного эспрессо. Нервно дёргает желваками. Ломает губы в секундной усмешке. Блуждает взглядом по обивке кресел и настенным постерам. Отбивает пальцами дробь по лакированной столешнице. Следуя невротичным ритуалам, он думает — много, — но вовсе не об интервью, не о рабочем опыте этой, да как её… Рот его произносит монотонные уточняющие вопросы, приправленные показательным равнодушием. Разум же содрогается от издевательски-быстрого хода времени, которого и без того у него больше не остаётся. Потому что в затылок тяжело дышит не просто прошлое — по пятам за ним крадётся его доппельгангер, его тёмный близнец. Кому скажешь — подумают, что он или обезумел, или разыгрывает. Иногда Ксандер видит его во снах, просыпаясь мокрым от леденеющего пота. Иногда тот смотрит на него недобрым, но задорным взглядом из зеркала — и тогда Ксандер острее обычного чувствует, что его ложь скоро раскроется. Потому что на самом деле никакой он не Ксандер Уайлд. Впрочем, Экко тоже — никакая не Экко. Ксандеру кажется, что всем этим откровенно недалёким дурам-кандидаткам, одна за одной записывающимся на интервью, чтобы поразить умением печатать десять слов в минуту на компьютере от «УэйнТэк», следить за графиком и заваривать кофе, не понять ни его идей, ни его страхов, ни его страсти — единственной искренней — к творению из арматуры и бетона коридоров, сплетённых друг с другом тысячами вариаций ходов. Пока он наконец не сталкивается с Экко взглядами. Глаза у неё по-оленьи крупные, тёмные, слишком выделяющиеся на незапоминающемся лице. Но их выражение не наивно-глупое, не заискивающее, нет — она смотрит пронзительно и холодно. Взгляд выдаёт в ней детство без отца, пьющую мать, быть может, младших сестёр с братьями, ради которых пришлось слишком рано повзрослеть, с трудом законченную среднюю школу и истинный стоицизм. Ксандер и сам так смотрит, а потому избегает прямого зрительного контакта за стёклами очков-нулёвок — его взгляд идёт слишком вразрез с тихой, мягкой демонстрируемой вежливостью. Он задаёт первый за всю беседу осмысленный вопрос неожиданно:       — Как вы представились?       — Экко. Чуть резче положенного, небрежно, явно взятое из головы «Экко» звучит, как «эхо». Он не осуждает её за эту невинную ложь — у каждого свои тайны: в конце концов, и сам когда-то втиснул Иеремию Валеску в костюм Ксандера Уайлда. Снять маски, обнажив их настоящих, окроплённых чужой, разлетающейся по стенам кровью, пропахших солёным порохом на пальцах, хохочущих в унисон щелчку холостого патрона у основания челюсти, крутя револьверный барабан в понятном только им двоим безумии, они ещё успеют. Ксандер протягивает лаконичную визитку с адресом:       — Жду вас завтра к десяти.