истинное празднование

      глаза коли такие невозможно-невозможно голубые, как и их обладатель, собстно. и мутные, потому что лида окончательно и бесповоротно пьян, пахнет от него немножко спиртом и ананасовой ашкой, подаренной малолетней альтушке, которую сейчас эдик самозабвенно дерет в туалете. губы его растресканные, и он улыбается — горько и больно по вкусу, а на руслана, собственного токсичного айдола, смотрит так, что у того ноги подкашиваются и он давится алкогольной бурдой из пластикового стаканчика; буквально пассивно насилует его взглядом — хоть и находится просто на другом конце украшенного всякими цветочками-хуёчками и прочими финтифлюшками зала, который был арендован на день рождения леры.       а лера красивая — хвост в стиле арианы гранде, блестящее платье цвета металлик, красные губы, каблуки и все такое. и парень у неё чертовски красивый, на фоне которого она смотрится sugar mommy: страше, примерно, на сотню лет, так что, наверное, правильнее, мальчик? её мальчик сейчас прижимается к ней, пальцами скользя по спине и бедрам, поверх пайеток на ткани нарядного платья и прикасается губами к нежному местечку за ухом; смотрит поверх хрупкого девичьего плеча на тушенцова, дурит несчастную девушку, да и себя самого, наверное. а взглядом умоляет выебать его. а рус и ебëт колю — мысленно вытрахивает из него здравый смысл, оставляя только дурь, алкоголь и тексты тупых песен.       и где только совесть твоя, коля?       впрочем, руслану ли не знать, что у ромадова оная начисто отсутствует, на пару со стыдом, и руслан бы даже пожалел леру, если бы ему на нее не было похуй. себя ему жаль больше, потому что как ромадов может быть настолько жестоким? ах, ну да, вряд ли он любит руса так же, как он его. забитая рука сжимает руины несчастного стаканчика, который тут совершенно не при чем, еще сильнее: пальцы дрожат и слабоградусная выпивка заливает кисть и черные джинсы.       всюду вспышки — любят же люди фоткаться всей толпой, как стадо баранов, чесслово. руслану такое претит, но коля – тот прямо в своей тарелке — обхватывает одной рукой тонкую талию своей девушки, которая ослепительно улыбается и кладет голову на его плечо, пальцы другой складываются в знак виктори. приподнимает светлые брови, закатывает глаза, дует губы, как девочка-анимешница, раздувает щеки. для пары фотографий он вполне себе дурашливо улыбается. и как руслану ни неприятно это признавать, они хорошо смотрятся вместе. руслан наблюдает за милыми гримасками коли в объектив и не может представить его на коленях с членом во рту.       хоть и видел его таким не раз, и даже не два.       для траха коля слишком милый, но слишком пошлый для целомудренности.       но, тем не менее, руслану похуй, потому что только в такие моменты он может почувствовать ромадова истинно своим.       смн путается в кудряшках коли пальцами, пытаясь пропитаться его запахом, хлеставшим одуряющей волной, а куда они ввалились — это похоже на столовую, но абсолютно не важно. а ромадов — такой, блять, ромадов, будто нервно смеётся и пытается руса отпихнуть:       — да ты ебанутый, ты что…       — что?       — да тебе показалось, наве-       — показалось?       заднюю дает, а похоть разъедает тела обоих, ромадов такой расхлябанный от этанола, горячий и мягкий, буквально растекается в его руках, задевает ушную раковину смн вмиг пересохшими губами и трëтся носом о висок, податливый, как воск, шепчет о том, что нахуй надо и что руслан настоящий еблан — видит того, чего нет, а сам трёт коленкой чужой стояк.       ароматная шея слишком близко и руслан, не отказывая в себе в такой маленькой слабости, проводит кончиком носа по татуировке на шее, втягивая травянистый запах ягера, ашкудишек с самыми разнообразными запахами, подрезанными у всех гостей. но гораздо больше сущность своей королевы: разгоряченной мягкой кожи – шумно и со свистом, а потом опять шепчет свое «показалось?» прямо в обрамленное мягкими завитками волос ухо коли.       — именно.       а глаза лиды масляно блестят, поглотившие отствет вспышек, по губам скользит насмешка, почти откровенная провокация и он, не дожидаясь реакции, облизывает собственные сухие губы. и целует первый. даже не целует — грызёт мякоть губ руслана, слизывает выступившую кровь, будто пытаясь ею напиться, прикрывает глаза и позволяет татуированным рукам все: скользить под толстовку с иисусом, задевать напряжённые соски и царапать торс к хуям, будто по нему кошки бегали. как можно грубее. чтобы запомнить, потому что запомнить это важно.       коля ебанутый, раз позволяет трахнуть себя в столовой дома, в котором сейчас отмечают день рождения его девушки.       а руслан — гость так себе, раз позволяет себе трахнуть парня хозяйки вечера.       похуй на то, что услышат, заметят, расскажут лере, похуй если хватятся, похуй даже на то, что задницу колют крошки, а вместо смазки сливочное масло, сейчас гори все синим пламенем колиных глаз. чувствуя на губах кровь и сладкий привкус ананасовой одноразки, рус берет его сзади, насаживает на себя рывками, и так все глубже в тесную плоть, до самых яиц, вжав донельзя миловидным ебалом в стол, и каждый раз подтягивая за волосы, а лида цепляется побелевшими от напряжения пальцами в край стола, отчаянно, запрокидывает голову, навстречу чужим рукам, спину выгибает и тянет руку к члену, отдрачивая себе в такт грубым толчкам хуя в заднице. тушенцов оставляет свои метки на его спине, будто выжигая цепочку кровоподтëков, так, чтобы было как можно больнее, так, чтобы наворачивались на глаза слезы; впивается в бока до синяков, так, чтобы лида запомнил его руки на своем теле даже тогда, когда их там не будет. пот заливает закатывающиеся глаза, рука остервенело двигается, слезы текут по слегка веснушчатым щекам и дрожащим губам – руслан должен это увидеть, поэтому переворачивает его на спину. ромадов будто обдолбанный: губы красные, искусанные почти что в мясо, а из трещинки выступившая кровь чертит часть контура его нижней губы и стекает дальше, к мочке, ногти, скребущие стол, полузакатившиеся светлые-светлые глаза – голубые и красные, а щеки мокрые. декаданс, как он есть. такой нереальный, ибо таким его никто не видит, кроме руса, и потому представить его таким невозможно. ебаный извращенец, мазохист, потому что все равно стонет через боль, громко и хрипло, хнычет и пытается насадиться на член самостоятельно, а руслан и не против, собстно, сдаться этой повелительной шлюшке, которая плачет от боли и удовольствия и хочется трахать его как можно жёстче. жестко и вечно. ведь любит же. любит так сильно, что даже, наверное, не заставит его сосать в таком состоянии и не зальёт его горло спермой. день рождения все-таки, коле еще леру целовать. хотя русу на леру, в общем-то, похуй, как и на их гипотетический поцелуй в привкусом спермы в ее особый день. тянет от коли сквозь его запах цветочным духами и кое-где тушенцов замечает следы от затëртой красной помады, и ярость, сдетонировав, топит разум в кровавом тумане, сжигая к хуям все нейроны и кровеносные сосуды, как у полудохлой беллы свон, как под кислотой этой до боли яркой помады девушки ебаного коли. конечно, он его, блять, просто ненавидит. хочется избить его, сплетая его язык со своим в очередном поцелуе, потому что их всегда мало. хочется выпотрошить его, обняв до сломанных костей, потому что обычных объятий и просто члена в заднице тоже преступно мало. хочется сожрать его, разрезать его от горла до паха и забраться внутрь, хочется орать громко, до срыва голоса к хуям и шептать ему в самые красивые в мире уши о том, какой же он охуенный и как сильно руслан его ненавидит. хочется вытащить ему позвоночник и повесить его, как гирлянду. и уже на это гуро руслану не хватает нежных альтернатив, но коле они уже и не нужны, потому что он кончает себе на живот и его чуть ли на вырубает от оргазма.       до позвоночников, конечно, не доходит, хотя смесь крови и дьявола мешает рационально оценить ситуацию. потом мир раскалывается, как темное зеркало, сознание заливает серебром и никаким ярким краскам уже там не место, кроме чистейшего удовольствия.       мокрые и обессиленные, они лежат на залитом спермой столу. коля морщится и пытается сесть на свежеоттраханный зад и со стоном валится обратно на руслана и тот ловит его во влажные объятия и чувствует, как мокрые ресницы ромадова мажут по его щеке влажными штрихами; сцеловывает кровь на чужих губах, срывая собственные, едва свернувшиеся корки эритроцитов. больно и нежно. нежности, блять. его больная ревность вперемешку со злобой, наполненная живодерней с колей в главной роли проходит – остается лишь светлая и щемящая грусть. болезненная грусть. нежность тоже была болезненной, потому что задевает все грубые метки, но теперь от коли пахнет алкоголем, похотью, страстью и кровью. болью и их общим безумием. не лерой.       хотя бы на время. хотя бы чтобы так сильно не болело внутри.       но ты же знаешь, что все равно его придется отпустить?       конечно, знаешь. как никто другой.       — вот блять, — сорванным голосом хрипит ромадов, растирает кровь по щеке ладошкой, будто потирая заспанные глаза поутру – когда с лерой просыпается, естественно, — мне торт выносить. поможешь? — и смеётся истерично.       растирает кровь. и на нем она выглядит естественно – румянцем по веснушчатым щекам. будто там и была всегда.       руслан помогает. зачем-то помогает. и натянуть коле толстовку, и застегнуть ширинку и подтереть жопу, подтекающую его спермой, и, воистину огромный торт вынести тоже. у ромадова коленки дрожат и этот ебаный кусок сахарного диабета они все-таки едва не роняют, рискуя спалить этот чертов зал в ебеням. двадцать семь свечей для именинницы руслан поджигает своей зажигалкой. злая ирония, однако.       после он глушит не слабоалкогольный коктейль как до этого, а виски: крепкий и терпкий – просто потому что шампанским дело уже не решить – держа одноразовую тарелочку с кусочком ванильного глюкозного пиздеца, меланхолично глядя, как выебанный коля, который выхлестал пол-бутылочки коделака-фито, дабы не скрипеть, как несмазанная дверь своим обычно звонким голосом, специфически хромая, носится по залу с лерой, улыбается и смеётся, и чувствует каждую грубую метку, оставленную смн на его теле. наверняка, чувствует, даже – скорее всего. но он не с русланом, но этот факт, как бы ни было горько, похоже, все же придется признать. признавать, что ты влюбился всегда тяжело, а признавать, что ты влюбился больше, чем в тебя – еще тяжелее.       руслан топит глухую горечь в алкоголе. хотя вымыть им неповторимый вкус поцелуев лиды, смешанным с металлическим вкусом крови и химозного ананаса не получается. как будто ебаный ромадов за эти полчаса пустил в него корни и пророс в мыслях, как раковая опухоль.              а ведь все нормально, все окгуд, но почему так херово-то, а, русь?       обманывай кого угодно: хуй-знает-кого гостей, леру, даже этого кучерявого чудика, но себя не выйдет.             вереницей огня сходится-схлопывается вечеринка в его голове, будто сворачиваясь детской книжкой-раскладкой с трахом в столовой, алкоголем и колей – все рейтинга 0+, конечно же, отдаваясь колкостью глиттера во рту и темнотой в голове, потому что сигнал сознания потерян. напиться до отключки – самое легкое и, пожалуй, лучшее, что руслан может сейчас сделать. не думать, не чувствовать, не ощущать ни-че-го.       просыпается он один, одетый полностью, даже в ботинках, в своей постели. холодно.       и даже когда тушенцов, подорвавшись с постели, блюёт мешаниной алкоголя, желчи и незамысловатой жрачки, перед глазами все равно муть колиных глаз, когда он смотрит на него через весь зал, так безошибочно находя его собственный, заставляющий вскипать его кровь.