Среди берез, болот и звезд

Дождь. Тогда, когда все случилось, тоже шел дождь. Холодные, прозрачные капли, словно слезы богов, разбивались об окна таверны. Дилюк сидел за столиком в углу, слушая тяжелое перестукивание небесного горя об оконное стекло. Но его боль в тот день была во сто крат сильнее. На дворе давно уже хозяйствовал поздний вечер, таверна была полна посетителей, но никто не смел тревожить словно окутанного мрачной, тяжелой дымкой хозяина заведения. Он уже битый час молча разглядывал стоящий перед ним нетронутый стакан «Полуденной смерти», изредка нерешительно касаясь стеклянного ободка. Иногда он, едва сдерживая ярость и боль, искажавшие его лицо, сжимал стакан чуть ли не до хруста, но потом обессилено расслаблял пальцы, опуская голову на дрожащие бледные руки, пряча лицо, тяжело опираясь о стол локтями. Он хотел напиться. Сколько дней он просто сидит здесь, пытаясь осознать, что его больше нет. Кэйи больше нет. Чарльз в каждый визит хозяина без слов наливает ему напиток, тихо ставит на стол и удаляется, больше не пытаясь завязать с ним разговор. В прошлый раз Дилюк чуть не сорвался на него. Еще один повод ненавидеть себя пуще даже чертовых Фатуи. Кэйа находил покой в выпивке. Так почему он не может последовать его примеру? Неужели теперь все, что связано с ним, всегда будет рвать его душу на клочки, даже если на ней уже и так живого места не осталось?! Но все вокруг было связано с ним. Даже он сам. Кэйа был частью его души. Лучшей частью, которую он собственноручно уничтожил. Почему он не додумался умереть вместе с ним? -люк. Дилюк. Вынырнув из потока мыслей, Дилюк медленно моргнул пару раз, осознав, что вновь едва сдерживал подступающий к горлу комок и ощущал жжение в глазах. Черт. — Дилюк, ты в порядке? Он вдруг резко отнял руки от лица, яростно уставившись на Джинн, чуть не отшатнувшуюся от него. Девушка, тут же пожалев о своих словах, нервно сжала губы, не сдержав короткого испуганного вздоха. Но она быстро взяла себя в руки. — Прости, — прошептала она, не двигаясь с места. — Прости. Дилюк, чертыхнувшись, постарался расслабить неосознанно сжавшиеся в кулаки ладони, пряча их под столом. Ни к чему ей было видеть, что он едва себя контролирует. Зря он опять забыл надеть перчатки. — Все… нормально, — хрипло начал Дилюк. Он и раньше был не особо разговорчивым, но теперь и вовсе почти не использовал голос. Он не хотел ни с кем говорить. — Что тебе нужно? Прозвучало довольно грубо, но Джинн не обратила на это внимания, медленно присаживаясь на стул напротив Дилюка. Ничего не было нормально. Они оба это понимали. — Мне жаль, Дилюк, но… Кое-что случилось, — Джинн заметно нервничала. Может, он и был не в лучшей форме, но не мог не заметить, как всегда все держащая под контролем магистр постоянно одергивает края одежды, хмурится, потирает пальцы. — Мы можем поговорить в другом месте? Дилюк напрягся. Этот взгляд. Он знает этот взгляд. Она боится его реакции. Рагнвиндр нахмурился, а затем молча поднялся со стула, направившись к лестнице на второй этаж. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Джинн последовала за ним. Поднявшись наверх, Дилюк достал из кармана сюртука ключ от своего кабинета, отворил дверь и, отойдя в сторону, пропустил Джинн внутрь, после чего вошел сам. Девушка встала возле входной двери, не решаясь проходить дальше. Дилюк закрыл дверь, а затем, заметив нерешительность гостьи, устало опустил плечи. Что же он делает со своими друзьями… Они все ведь тоже потеряли… близкого человека. — Прошу, присаживайся, — подойдя к дубовому столу, он отодвинул стоящий напротив него стул с мягкой обивкой, после чего опустился в собственное кресло по другую сторону рабочего стола, молча глядя на все еще напряженную девушку, занимающую предложенное ей место. У него было препаршивое предчувствие насчет этого разговора. — Я заранее прошу у тебя прощения за то, о чем спрошу. Но я обязана это сделать в связи с сложившимися обстоятельствами, — она старалась держать себя в руках, как и подобает магистру, глядя Дилюку в глаза. Однако и в ее маске были трещины, которые невозможно скрыть. — Ты… — она глубоко вдохнула, стараясь говорить спокойно. — Мастер Дилюк, где вы похоронили капитана Кэйю? Он почти слышал безумный хохот. Почти ощущал промокшую от дождя одежду и тяжесть тела на своих руках. И кровь, алыми перчатками окрасившую его неконтролируемо дрожащие ладони. Дилюк понял, что не дышит, когда перед глазами начало темнеть. Очнувшись, он рвано вдохнул, переведя алые глаза, в которых плескалась паника, на терпеливо ожидающую ответа Джинн, не сводящую с него сочувствующего, горького взгляда. — Я… — голос отказывался его слушаться. Но в полной тишине кабинета Джинн могла слышать его срывающийся с губ шепот. — С отцом. Рядом с отцом. Он чувствовал себя последней тварью не только из-за того, что сделал, но и потому, что спустя месяц после… того, как его не стало, он ни разу больше не был на его могиле. Дилюку казалось, что если он вновь увидит надгробие, то точно не выдержит и полоснет подаренным ему когда-то давно инкрустированным рубинами кинжалом по запястьям, зальет кровью зеленую траву и будет молить о прощении до тех пор, пока уже не сможет говорить. Может, он и не окупит свои грехи смертью, но нести их было настолько тяжело, что отпустить неподъемную ношу рядом с уснувшей вечном сном семьей казалось ему благословением. Сейчас же, справившись с уже привычным наплывом ужаса, он вдруг задал разрезавший звенящую тишину вопрос: — Почему ты спросила об этом? Казалось, девушка боялась именно этих слов. Хотя и, очевидно, знала, что они обязательно прозвучат. Она на мгновение отвела полный боли взгляд в сторону, но, едва справившись с эмоциями, вновь повернулась к Дилюку. — Сегодня вечерний патруль, отправившийся в Вольфендом, вернулся в штаб раньше положенного. Рыцари доложили, что видели… сэра Кэйю. — Нет. Нет-нет-нет-нет… — Дилюк замер, не дослушав, взгляд его остекленел, дыхание стало слишком быстрым. — Этого… не может быть! — Дилюк вдруг резко поднялся, едва не роняя кресло позади себя, затравленно глядя на замершую Джинн. — За что ты так со мной?! Ты думаешь… — он лихорадочно дышал, голова пошла кругом, из-за чего Дилюк был вынужден опереться дрожащими руками о стол. Девушка подскочила, подняв ладони перед собой, не решаясь подходить ближе. — Думаешь, я не отдал бы все, чтобы… — его голос срывался, глаза жгло все сильнее. Джинн, не выдержав, наплевала на опасность, которую он мог из себя представлять, пока не контролировал себя, и быстро подошла к нему сбоку, порывисто обняв. Он был так сильно напряжен, что казалось, сейчас выйдет из себя, как резко рвущаяся струна. И никому от этого лучше не станет. — Чтобы он… — Джинн крепче сжала его в своих руках, осторожно поворачивая к себе. Дилюк вдруг подался ее прикосновениям, резко расслабившись, больно падая вместе с ней на колени, на пол, не отвечая на объятие, лишь обессилено склонив голову ей на плечо, больше не в силах держать все в себе. Слез не было. Он всегда считал, что после смерти отца их у него просто больше не осталось. Но закончились они по-настоящему только месяц назад. Сейчас у него была лишь только дыра в груди, там, где было сердце. Пустота, которая пожирала его, вытягивала даже мельчайшие крохи положительных эмоций. Он считал, что заслужил то, что чувствует. Он не смог спасти ничего, что было ему доверено. Он потерял всех, кого любил. По своей вине. Он дрожал всем телом, захлебываясь беззвучным плачем. Он не чувствовал облегчения. Не ощущал, что ему становится хоть капельку лучше. Но хотя бы он мог выпустить толику рвущих его на клочки изнутри эмоций. Пусть их и было слишком, слишком много, даже если со стороны казалось, что он не чувствует вообще ничего. Джинн же продолжала держать его в своих руках, едва заметно поглаживая по спине, из последних сил удерживая собственное горе, рвущееся наружу. Ей было, с кем разделить свою печаль. А Дилюк лишился своего человека, так и не успев его толком обрести.

***

Месяц назад. Кэйа знал, что этот день наступит. Он чувствовал, как что-то нависает над ним, дышит гнилью над его ухом, скалясь, ухмыляясь, облизывая острые зубы. И ничего не мог с этим поделать. И никто не мог. Когда все только начиналось, к нему приходил Дайнслейф. Хранитель ветви подтвердил опасения Кэйи. Проклятье, исказившее цвет его правого глаза еще в глубоком детстве, лежало на всех выходцах из Каэнри’ах. Это была кара небес за неповиновение и нежелание жить по указке богов. И снять его было невозможно. Сначала Кэйю мучили редкие головные боли, словно простреливающие череп всего на несколько мучительных секунд. Однажды это случилось прямо в таверне, из-за чего Дилюк решил, что он уже знатно набрался, и отказался наливать еще. Поэтому время до закрытия он провел сидя за барной стойкой, в уголке, неприкрыто наблюдая за Дилюком. За тем, как его красит эта белая жилетка, за движениями аристократичных пальцев, обхватывающих горлышко бутылки, пока он наливал кому-то алкоголь. За тем, как он пытался делать вид, что не замечает его, отводя взгляд сразу, как натыкался на обращенный на него взор слабо улыбающегося Кэйи. Дилюк его ненавидел. И это проклятье разъедало его сильнее, чем то, что засело в его глазу. Кэйа научился вести себя как ни в чем не бывало, когда в ответ на неловкие попытки завести разговор получал лишь ледяной взгляд сверху вниз. Смеялся, когда ему было больно. Приходил на выручку, даже если в ответ получал сухое «мне не нужна была твоя помощь». Но, несмотря на то, сколько боли ему приносило то, во что превратились их отношения, почему-то никак не мог отпустить Дилюка. Наверное, потому что не хотел. Дилюк и Крепус были всем, что у него было. И потеряв приемного отца, а вместе с ним и ближайшего друга детства, он не мог отказаться от этой искры света и тепла, согревающей его в темные времена, которую так старался загасить равнодушный к нему Дилюк. Может он больше и не любил Кэйю. Но Кэйа, к несчастью обоих, никогда не сможет перестать любить Дилюка всей своей проклятой душой. Даже если знает, что никогда не сможет получить в ответ ту искреннюю, сверкающую счастьем улыбку, которой молодой господин «Рассвета» одаривал его в детстве. Проклятье же усиливалось понемногу с каждым днем. Обезболивающие, которые он смог вымолить у Розарии, так как не хотел беспокоить Барбару и Джинн понапрасну, помогали ослабить боль до терпимого, хоть и назойливого уровня. Его было не спасти, а значит, не было смысла тревожить близких ему людей ради мнимой надежды на облегчение. В том числе и Дилюка. Поначалу Кэйа думал, что стоит ему обо всем рассказать. Но каждый раз, когда он приходил в таверну перед самым закрытием, в очередной раз намереваясь поговорить с Рагнвиндром, завидев, как угасает свет в окнах и слышатся шаги по направлению к входной двери, он в последний момент скрывался за углом, прижимаясь спиной и затылком к деревянной стене «Доли ангелов», досадливо закусывая губу и зажмуриваясь от презрения к своей слабости. Какой же он чертов трус. Неудивительно, что Дилюк даже смотреть на него не хочет. Когда же ночью, в тишине пустующей квартирки, в которой поселился Кэйа, он вдруг ни с того ни с сего разразился безумным хохотом, захлебываясь страшным, почти нечеловеческим смехом вперемешку со слезами, падая на колени от ужаса и колющей боли в глазу, будучи неспособным остановить этот приступ, он понял, что его время почти истекло. Появившийся из ниоткуда Дайнслейф, коснувшийся пальцами его виска, насылая спокойный сон без сновидений, подтвердил его догадки: — У тебя остался один день, мой принц. Мне жаль. Кэйа провалился в сон на руках Хранителя ветви, перенесшего его на постель. Когда Кэйа проснулся на следующий день, не ощущая головной боли, он только усмехнулся. Дайнслейф, похоже, решил облегчить его состояние перед неизбежным концом. То, что он не попытался насильно увести его из Мондштадта, заставляло Кэйю проникнуться к нему благодарностью. Хотя он и был уверен, что тот наблюдает за каждым его шагом. А потом Кэйа понял, что есть всего один человек, способный довести давнее дело до конца и избавить этот мир от последнего проклятого каэнрийца. Вечером, после работы в ордене, он обязательно зайдет в таверну.

***

Кэйа не собирался прощаться. Как бы эгоистичен ни был его поступок, приди он и расскажи всем о том, что он уже почти ходячий мертвец, никому от этого легче не станет. Может, когда его уже не будет рядом, злость за сокрытие такого серьезного факта хоть немного притупит их боль. Было уже поздно. Полуночные посетители мерно потягивали последние коктейли, склонившись над столиками, когда дверь открылась, являя капитана кавалерии на пороге. Дилюк, оторвав взгляд от барной стойки, которую протирал полотенцем, холодно «поздоровался»: — Мы уже закрываемся. Захлопни дверь с другой стороны. Кэйа только горько усмехнулся. Дилюк не изменяет себе… Но он ничего и не ждал. Может, хотя бы его смерть сотрет эту хмурую морщинку с его лба. — Прости, братец, у меня к тебе важное дело, — немного напряженно, но стараясь вести себя, как обычно, сказал Кэйа, усаживаясь за стойку и параллельно удерживая испепеляющий его недовольный взгляд алых глаз. — Я сказал, мы закрыты, — Кэйа заметил, как сжались его пальцы на краю стойки. — Дилюк, прошу, — чуть хрипло, все еще криво улыбаясь, прошептал Кэйа. — У меня к тебе всего одна просьба. Последняя. Клянусь, — Кэйа серьезно посмотрел в глаза напротив. В них плескалось привычные недовольство и раздражение, но… может, он просто додумывает, пребывая в отчаянии, но ему показалось, что в них промелькнуло что-то, напоминающее… беспокойство? — Таверна закрыта. Я прошу всех покинуть заведение, — выпрямляясь и отводя взгляд в сторону зала, громко объявил Дилюк. Спустя считаные минуты таверна опустела. Когда дверь с хлопком закрылась за спиной Шестипалого Хосе, Кэйа и Дилюк остались совсем одни. Альберих сглотнул, неспособный отвести взгляд от хмурого лица напротив. Архонты, кто бы мог подумать, что перед смертью и правда не надышишься. — Я слушаю, — сказал Дилюк, скрестив руки на груди, очевидно ожидая объяснений. Сначала Кэйа думал, что стоит разозлить Дилюка. В последний раз в порыве гнева он чуть было не прикончил его и без всяких просьб. Но сейчас… Это казалось слишком жестоким по отношению к нему. Возможно, Кэйа просто до последнего лелеял надежду, что где-то глубоко внутри Рагнвиндр сохранил хоть частичку той доброты, которой он одаривал его юную версию когда-то очень давно. А возможно, Кэйа просто боялся. Боялся увидеть ту ненависть, затопившую алую радужку, горящую жестоким пламенем, побежавшему по его двуручному мечу. — Мое время подошло к концу, Люк, — чуть дрогнувшим голосом прохрипел Кэйа, потянувшись к затылку, чтобы снять глазную повязку. Сейчас его проклятье будет намного красноречивее любой исповеди. Дилюк напрягся, наблюдая за тем, как Кэйа, никогда за уже очень долгое время не снимавший повязку, принялся стягивать ее с лица. А когда она упала на стойку, Дилюк не сдержал испуганного вздоха. Глаз Кэйи с золотистой радужкой выглядел ужасающе. Белок был полностью черным, словно залитый дегтем, а от глазницы отходили черные вены. Дилюк опустил руки, крепко сжав кулаки, не в силах отвести взгляд. — Какого черта с тобой происходит? — прошипел Дилюк. Кэйа вздрогнул. Похоже, гнева Рагнвиндра он страшился даже сильнее, чем мучительной смерти. — Проклятие Каэнри’ах, — подняв тяжелый взгляд от стойки, Кэйа посмотрел на бледное лицо Дилюка. Он был напуган. Кэйа и сам испугался того, что увидел в зеркале в первый раз. — Я знаю, что все испортил, Дилюк. Знаю, что не заслуживаю твоего прощения, — Кэйа улыбнулся уголками губ так горько, а глаза его блестели так завораживающе, что Дилюк не мог даже пошевелиться. — Но мне больше не к кому пойти. И я никому не доверяю так, как тебе. Поэтому, прошу… Убей меня. Кэйа видел, как лицо Дилюка исказилось в ужасе и шоке. Кэйа же, как безумный, продолжал улыбаться сквозь начавшие появляться против воли слезы. — Что ты несешь… Как снять это проклятие? — Дилюк наклонился над барной стойкой, нависнув над смиренно сидящим на стуле Кэйей. Тот ответил мертвым, глухим голосом. — Никак. Вдруг резкая, режущая боль пронзила череп. Кэйа, зашипев, прижал ладонь к правому глазу в бесполезной попытке унять ее. Дилюк потянулся было к Альбериху, но тот, выбросив левую руку вперед, крикнул: — Нет! Я… Все нормально, так и… должно быть… Твою мать, — он, едва ориентируясь в пространстве, соскользнул со стула, падая на колени, вцепившись словно сведённой в судороге ладонью в правую сторону лица. Дилюк, что-то крикнув, перемахнул через стойку, присев на одно колено перед Кэйей, не решаясь коснуться, в панике оглядывая его тело. Тот же вдруг распахнул здоровый, синий глаз, тяжело дыша, испуганно глядя на Дилюка. — Времени нет. Я зря тянул до… вечера, — новая резкая вспышка боли заставила его удариться затылком о стойку позади себя, лишь бы сконцентрироваться на чем-то кроме расползающегося внутри проклятия. Дилюк же зашипел, наклонившись ближе и неуверенно ухватив Кэйю за плечо. — Кэйа, нам нужно в собор- — Нет. Это не остановить. Прошу, просто убей меня. Умоляю, — цепкие холодные пальцы ухватили полу черного сюртука. — Пока я не превратился во что-то страш- Кэйа вдруг закричал, не выпуская мягкую ткань из своих пальцев, снова ударяясь затылком о стойку. Дилюк чертыхнулся, не успев подставить свою ладонь под голову Кэйи. Но вдруг начало происходить нечто пугающее. Черные вены резко налились проклятой кровью, а волосы… Синие волосы начали стремительно белеть. Прядь за прядью. — Кэйа, — в ужасе выдохнул Дилюк, не зная, что ему делать. Он мог только беспомощно держать руку на его плече и в панике смотреть, как Альберих бьется в агонии в его руках. Он не может бросить его и побежать за помощью, как и не может просто наблюдать за этим кошмаром наяву. Вдруг плечи Кэйи затряслись, и тишину опустевшей таверны разрезал леденящий душу, ужасающий, сумасшедший смех, а потом и пугающее шипение, срывающееся с дрожащих губ: — Какой же… жалкий с-с-слабак, — Дилюк вдруг отлетел к противоположной стороне таверны, впечатываясь с глухим стоном в стену за спиной. Вновь безумный, громкий хохот отразился от стен опустевшего заведения. Кэйа, пошатываясь, поднялся на ноги. Двигался он так, словно был сильно пьян. Теперь уже белоснежные волосы скрывали правую часть его лица, но когда он резко поднял голову, Дилюк замер. Кэйа плакал. Его лицо было искажено в оскале, проклятье уродовало красивое лицо, но глаза его были полны слез. И в них он видел невыносимую боль, терзающую страдающую душу. — Л-люк. Долина Ветров. Пожалуйста, — едва шевеля губами прошептал Кэйа, а потом выбежал из таверны. Дилюк гневно выругался. Он просто чертов идиот. Знал же, что нужно присматривать за ним. Он и отцу обещал. А теперь… Что, черт подери, ему делать теперь?! Он со стоном поднялся с пола, сразу выскакивая наружу вслед за Кэйей, не подумав даже запереть таверну. Кэйа боролся, хватаясь за ускользающие капли сознания, очертя голову проносясь мимо главных ворот. У него еще есть немного времени. Повезло, что он пока что смог вернуть себе контроль. Нужно лишь потерпеть еще немного. Не добежав всего пару десятков шагов до статуи Барбатоса, Кэйа упал. Он тяжело дышал, слезы бежали по лицу, правая рука судорожно хваталась за сердце в беспомощной попытке унять его истошный стук. — Дилюк… Дилюк-Дилюк-Дилюк… — левой рукой он вцепился в волосы, нещадно тянул за побелевшие пряди, пытаясь сконцентрироваться на реальности. Когда Дилюк нагнал Кэйю, то его сердце чуть было не разбилось вдребезги от открывшейся ему картины. Тот сидел на коленях, судорожно шепча его имя перед статуей Архонта, вцепившись в грудь и волосы, явно причиняя себе боль. И испытывая еще большую, которую и пытался отогнать всеми силами. — Кай. Я здесь. Прошу, скажи, что мне сделать, чтобы- — Дилюк… — Кэйа, пошатываясь, поднялся на ноги, разворачиваясь в его сторону. — Пожалуйста. Не дай этому… Стать мной. Кэйа улыбнулся. Боже, как он допустил все это. — Нет, — выдохнул Дилюк, болезненно хмурясь. — Кэйа, прошу, позволь отвести тебя к Барбаре, и мы… — Нет уже никаких… мы, глупец-ц… Лицо Кэйи вдруг исказила первозданная злоба и отвращение. Нет… Это был не Кэйа. Он никогда не смотрел на Дилюка так. Рагнвиндр не мог сдержать тремор в руках, глядя на то, что происходило с его… другом. Тот же, вдруг материализовав светящийся голубым светом клинок, бросился на Дилюка, хищно оскалившись. Действуя на рефлексах, тот тоже уже держал в руках легендарную Волчью погибель, отбивая выпад Кэйи. Звон клинков отрезвил сознание Дилюка. — Кэйа! Я с тобой, ты слышишь меня? Я здесь. Пожалуйста, остановись! Альберих издал яростный рык, отстраняясь назад и прокрутив меч в ладони до боли знакомым жестом. — Он тебя предупреждал. Но уже слишком поздно. Теперь я убью тебя, а затем и всех, кто живет за этими стенами, — прошипело нечто, вновь бросаясь вперед. Начинался дождь. Плохо. Если это существо контролирует не только тело Кэйи, но и его элементальные силы, все может закончиться не в пользу Рагнвиндра, который не мог сражаться в полную силу против Альбериха. Дилюк вновь отбил резкий выпад, после чего, извернувшись, толкнул Кэйю в спину, вынудив упасть на влажную землю, лишившись клинка. Бросив собственный меч, он тут же упал на колени, хватая ледяные руки, скрещивая их за спиной, пытаясь удержать отчаянно сопротивлявшееся существо, захватившее Кэйю. — Кэйа. Я здесь, пожалуйста, очнись. Очнись же! — он сильнее сжал плененные запястья в своей хватке. Вдруг Кэйа затих, а Дилюк, слегка расслабивший пальцы, тут же пожалел об этом, когда Альберих, словно змея, резко перевернулся, в момент освободив руки и создав ледяное лезвие, чуть было не ударив Дилюка им в грудь. Рагнвиндр в последний момент перехватил чужие запястья, едва удержав холодный клинок. Кэйа рычал, не переставая давить на кинжал с исказившей лицо яростью. Руки обоих дрожали и грозили соскользнуть из-за усиливавшегося дождя. — Кай. Кай, это Люк. Пожалуйста, — беспомощно прорычал Дилюк, глядя в искаженное злобой лицо. Неужели он выглядел так же в ту ночь?.. Как Кэйа после этого мог смотреть ему в глаза? Вдруг что-то промелькнуло во взгляде Кэйи. Они продолжали давить на ледяной клинок каждый со своей стороны: Кэйа на рукоять, а Дилюк прикладывал неимоверные усилия, чтобы удерживать в своей хватке влажные, холодные запястья. Дилюк не успел среагировать, когда вдруг лезвие клинка, грозившее вонзиться ему в грудь, осыпалось, вырастая уже с противоположной стороны рукояти, а Кэйа резко перестал давить на клинок. По инерции заточенное лезвие вонзилось в грудь Альбериха, прямо в область лихорадочно бьющегося сердца, вызвав едва слышный хрип, сорвавшийся с его губ. Дилюк, осознав, что произошло, замер, глядя на то, как Кэйа страдальчески хрипит и стонет, обхватив слабеющими ладонями его руки после того, как рукоять кинжала осыпалась в ледяную крошку. — Нет… Нет, ты… Зачем ты… — Дилюк, будто тоже начинал терять разум, судорожно шептал, крепче зажимая ладонями рану на груди Кэйи, пытаясь сдержать подступающий ком ужаса и злости. Это просто не может быть правдой. Не может. — Ди-люк… Я… — Тш-ш, Кэйа, все будет хорошо, слышишь? Дождь лился все сильнее, они оба уже были мокрые насквозь, волосы липли к лбам, а по лицам бежали прозрачные соленые капли. Кэйа вдруг слабо сжал запястье Дилюка. Тот же, оторвав взгляд от пропитывающейся кровью бело-синей рубашки и своих трясущихся окровавленных рук, посмотрел на его измученное лицо, не сдержав всхлипа. Кэйа опять улыбался. Этот паршивец просто смотрел на него, словно не испытывал ужасную боль, не боялся, будто это не он только что… — Люк. Спаси-бо… — Идиот. Я же… Дилюк ненавидел себя. Это все его вина. Столько лет он вел себя с Кэйей, как мудак, потому что был уверен, что тот никуда не денется. Что тот продолжит приходить в таверну и клянчить у него вино, а после нервировать пьяными вылазками в виноградники в поисках кристальных бабочек, думая, что он его не видит через окна второго этажа винокурни. Ведь что с ним может случиться? — Будь… счастлив, Люк, — едва слышно сквозь шум дождя прошептал Кэйа, а после замер, закрыв глаза. Его ладони перестали держаться за него, а грудь больше не вздымалась в рваных вздохах. — Нет… Кэйа, пожалуйста… Пожалуйста… — Дилюк крепче прижал руки к ране, надавив сильнее. Он сам не замечал, как из его груди доносились душераздирающие всхлипы и стоны, будто это у него была пробита грудь ледяным лезвием. Дилюк вымученно опустил голову ниже, пряча лицо в сгибе шеи Кэйи, заходясь в надрывном плаче. Он содрогался всем телом, крепче жался к остывающему телу, словно надеясь ощутить собственной кожей бьющуюся на шее артерию. Но пульса не было. Как и дыхания. Как и фальшивой улыбки, пьяного смеха, блеска глаз, украшенных звездой, и пьяных, ласковых взглядов из-под ресниц. Теперь он точно потерял все, что любил.

***

Месяц спустя. Кабинет Дилюка в «Доле ангелов». Дилюк рассказал Джинн все, как смог. Ее теплые руки гладили его по спине все время, ощущая, как он вздрагивал все реже, а дышал все глубже. Ему не стало легче. И уж тем более не стало лучше. Но хотя бы на время грозящий взорваться ком внутри остыл благодаря ей. Осторожно отстранившись, он устало посмотрел ей в глаза. — Спасибо, — хрипло сказал Дилюк. Джинн приподняла краешек губ в улыбке. А у самой в глазах стояли слезы. И кивнула. Они поднялись с пола, вновь заняли свои места на стуле и кресле. Разговор еще далеко не был закончен. Дилюк молча смотрел на Джинн, беззвучно прося продолжать то, о чем она начала рассказывать до его срыва. Девушка глубоко вздохнула перед тем, как начать. — Капитан Кэйа… был известен во всем городе. Поэтому я склонна верить словам рыцарей, что были непосредственно знакомы с ним. — Джинн… — Я понимаю, Дилюк. Я еще раз прошу прощения, но мы обязаны… Проверить место его упокоения и то место в Вольфендоме, — Дилюк ударил бы любого другого рыцаря, который бы осмелился заявиться к нему и просить о подобном. Наверное, именно поэтому Джинн решила навестить его лично. — Ты… сможешь пойти со мной? Если я прошу слишком многого, то- — Пойдем. Джинн замерла на полуслове, а затем, поджав губы, кивнула, следуя за поднявшимся с места Дилюком. Сначала они решили справиться с самым сложным и навестить могилу Кэйи. Джинн всю дорогу благоразумно молчала, просто оставаясь рядом. Странно, но в ее присутствии ему было не так страшно идти туда. Хотя он всю дорогу ощущал призрачную тяжесть в груди и руках, а также запах крови. Дилюк всегда бросал Кэйе в лицо, что он больше не имел права называть Крепуса отцом. Теперь же он хотел, чтобы кто-нибудь всадил ему нож между ребер и провернул несколько раз за эти слова. И за все остальные тоже. Могила Крепуса была недалеко от винокурни и Вольфендома. Среди деревьев, щебета птиц и сияния светлячков в ночи. Дилюк всегда думал, что это он первый присоединится к отцу в этом уединении. Когда Джинн и Дилюк приближались к уже виднеющимся каменным надгробиям, то даже в темноте увидели, что что-то было не так. Дилюк в ужасе распахнул глаза, а затем, отмерев, бросился к кладбищу своей семьи. Могила Крепуса была нетронутой, но перед вторым надгробием была разворочена земля, а дальше виднелись следы сапог. Как будто кто-то выбрался из-под земли, а затем просто ушел. Дилюк только чудом справился с накатившей слабостью и тошнотой, резко отвернувшись и хватаясь за шершавый ствол дерева, зажмурившись и тяжело дыша. Побледневшая Джинн осторожно осмотрела могилу, а также следы, ведущие в сторону… Вольфендома. Закончив беглый осмотр, она подошла к Рагнвиндру, взволнованно оглядев его измученное лицо. — Я… Дай мне минуту, — прохрипел Дилюк, даже не поворачиваясь зная, что Джинн сейчас смотрит на него. — Конечно. Не торопись, — Джинн сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках. Они не знали, что именно восстало из мертвых. Но скорее всего, это уже был не Кэйа. Он бы никогда не оставил Дилюка. Даже если сам он бросил Альбериха первым. И это рвало ему душу каждую проклятую минуту его жизни. Как и то, что он, как последняя сволочь, осознал все тогда, когда стало уже слишком поздно. А еще считал себя умным. Отец, будь он жив, давно бы всыпал ему по первое число. Он души не чаял в Кэйе. — Это не… Не Кэйа, — вдруг прервал тишину Дилюк. Джинн вновь повернулась к нему. — Я… Его Глаз Бога. Он потух. — А ты давно… проверял его? — Джинн было тошно за то, что бередит такие глубокие раны Дилюка, который до сих пор находился в полнейшем опустошении. Но она обязана была выяснить правду. В том числе ради этой семьи. Дилюк молча вынул из внутреннего кармана сюртука потухший Глаз Бога в мондштадсткой оправе, показав его Джинн. Та лишь кивнула. Дилюк же, ласково огладив когда-то сиявший голубым светом артефакт большим пальцем, вновь спрятал его за пазуху, после чего провел ладонью по лицу. Взяв себя в руки, он кивнул ожидающей его Джинн. Теперь он шел за ней, следуя к следующему месту, где его сердце рисковало замереть и не начать биться снова. В лесу было много светлячков, любезно освещавших им путь. Дилюк не мог не вспомнить, как в детстве вместе с Кэйей удрал ночью из дома, чтобы наловить их в банку, ведь Кэйа как-то сказал, что так ему было бы спокойнее спать. Мальчик, боявшийся темноты, настоял на том, чтобы отправиться с ним ночью в лес. Почему? Он сказал, что пока Дилюк рядом, ему совсем не страшно. Дилюк любил его. Сильнее, чем должен был любить друга или приемного брата. И жестоко предал. Отплатил за доверие и заботу пламенем клинка и страхом в глазах-звездах. А потом и вовсе бросил одного, упиваясь горем и местью, словно у Крепуса действительно был только один сын. Он решил вычеркнуть Кэйю из своей жизни, но даже тогда тот отказывался его покидать. Дилюк ненавидел себя за то, что позволил единственному оставшемуся близкому человеку умереть, даже не узнав, как ему жаль. И как он благодарен ему за все. И как он им дорожил. Архонты, Кэйа ведь наверняка думал, что Дилюк ненавидел его. Эта мысль заставила его остановиться. Самоконтроль трещал по швам уже сейчас. Если… Точнее, когда он увидит то, что с ним стало… — Дилюк, как ты? Джинн, очевидно, заметила, что он остановился, перестав слышать следующие за собой шаги. — Иду, прости, — он продолжил следовать за девушкой, оставив вопрос без ответа. Она и так знала, в каком он был состоянии. Кэйа ведь знал, что умрет. Знал и пришел к нему. Просил прощения. Дилюк крепче сжал кулаки. Все, что произошло, было на его совести. Возможно, если бы он не испоганил все, что было между ними, тот пришел бы к нему сразу, а не… перед своей смертью. — Дилюк… — Джинн, стоявшая чуть впереди, за широким стволом дерева, смотрела куда-то вперед. Дилюк, бесшумно приблизившись к ней, взглянул в ту же сторону и замер. Кэйа неподвижно сидел на траве в своей любимой орденской форме, в окружении светлячков, возле нескольких небольших кустиков травы-светяшки. Его волосы снова были синими, лишь одна привычная белая прядка выделялась среди этой темной копны. Перед тем, как похоронить его, Дилюк переодел его в чистую одежду, найденную в одинокой мондштадской квартире капитана. Дилюк забыл, как дышать. Столько раз за этот месяц он представлял Кэйю живым и здоровым. А сейчас он сидит в паре десятков метров от него. Совсем один. В темноте. Дилюк уже хотел было пройти вперед, как вдруг услышал тихий, печальный голос. Кэйа пел. — «В поле спят мотыльки, Уж свернулся у реки. Только котик не спит И в окно все глядит. Кто же от бури его защитит?» Он больше не мог этого выносить. Что бы с ним не случилось, как бы ни был он опасен, Дилюку было наплевать. Больше он не оставит его одного во тьме. Даже если сам сгинет. Проигнорировав попытавшуюся ухватить его за плечо Джинн, Дилюк двинулся вперед. Девушка благоразумно осталась в укрытии на случай, если что-то пойдет не так. Если он вернется живым, то точно получит от нее взбучку. Дилюк, не скрываясь, шел вперед, хрустя редкими ветками под ногами, шурша травой и не отводя взгляда от Кэйи. — Ты пришел, Люк. Альберих поднял голову, смотря на стоящего всего в паре шагов бледного Рагнвиндра. Дилюк, подойдя к нему вплотную, упал перед ним на колени. Глаза вновь жестоко зажгло. Кэйа не выглядел здоровым человеком. Его смуглая кожа будто посерела, разноцветные радужки потускнели. Но в его правом глазу больше не было пугающей черной крови. — Что же ты, ушибешься, глупый, — слабо улыбнулся Кэйа. — Я… — он не мог поверить тому, что видел прямо перед собой. В горле вновь встал ком. А тот просто смотрит на него. Так, будто больше ничего ему и не было нужно. — Прости меня, прости… Дилюк вдруг порывисто обнял Кэйю, не выдержав даже этого крохотного расстояния, разделяющего их. И снова случилось то, чего он, казалось, больше никогда не ощутит снова. Слезы самовольно побежали по его лицу, дыхание стало беспорядочным и прерывистым, когда Кэйа медленно, бережно обнял его в ответ. — И ты меня, Люк. Этот тихий шепот снился ему чуть ли не каждую ночь. Сводил с ума, заставляя просыпаться в надежде, что все это реально. Но сейчас он держал его в своих руках и так боялся отпустить. Так боялся. — Я люблю тебя, Кай, — прошептал Дилюк, бережно гладя его шелковые волосы. — Прости, за все, я… Я так виноват. — Тс-с, все хорошо. Дилюк думал, что точно сойдет с ума. Словно их последний разговор сейчас разворачивался в зеркальном отражении. Спустя еще несколько бесконечных минут, которых все равно было слишком мало, Дилюк отстранился, глядя в лицо Кэйи. — Как ты… — он даже не знал, как об этом спросить. Это был Кэйа. Точно он. Только… — Я мертв, Дилюк, — спокойно ответил Кэйа, как всегда понимая его с полуслова. — Ты не попал в сердце, любовь моя. — Ч-что? — на грани слышимости спросил Дилюк в ужасе. Тот же только продолжал тепло смотреть на него. — Лед не задел мое сердце. Тело умерло, но… Проклятье смогло спрятаться в нем, а потом вернуть меня в сознание. Дилюк еще несколько секунд пытался осознать эти слова. — Н-но тогда, может- — Нет, — все с той же ласковой улыбкой прервал его Кэйа, положив ледяную руку на теплую скулу. Дилюк вздрогнул, но не отстранился, а тут же накрыл его ладонь своей в безнадежной попытке согреть. — Я не смогу долго сдерживать это. И к тому же… Я даже не дышу. И сердце мое не бьется, ты ведь уже это заметил, лисенок. Дилюк обессилено опустил голову, прикрыв глаза. Сухие холодные губы коснулись его лба, заставив вновь обратить внимание на Кэйю. — Как только я расслаблюсь хоть на мгновение, проклятие поглотит мой разум. Я не хочу этого, — Кэйа доверительно смотрел в алые глаза напротив. — Мне придется вновь просить тебя о жестокой услуге. Дилюк в очередной раз забыл, как дышать. Это было уже слишком. — Нет, пожалуйста, нет-нет… — он сейчас скатится в очередной приступ. Мощнее, чем любой предыдущий. Он не сможет пережить это все снова. Только не это. Ледяные губы принялись едва ощутимо касаться его лица. Если поцелуй смерти выглядит так, он не хочет больше ощущать вкус жизни. Похоже, предчувствие его не подвело. Он захватил с собой кинжал с рубинами — подарок Кэйи, который тот ему купил после получения нескольких первых в жизни жалований в роли рыцаря ордена. Когда Кэйа отстранился, преданно глядя ему в глаза, Дилюк уже знал, что делать. — Джинн, можешь выходить, — хрипло позвал он девушку. Когда та показалась на небольшой поляне, то тоже не смогла сдержать слез. — Привет, Кэйа, — всхлипнув и утерев глаза, пытаясь ему улыбнуться, сказала Джинн. — Мы все по тебе очень скучаем. Он мягко улыбнулся ей в ответ. Он очень дорожил Джинн, но не хотел, чтобы она видела его… таким. — Я тоже. Спасибо тебе за все, Джинн. Присмотри за Кли вместо меня, ладно? Девушка только кивнула, вновь утирая глаза ладонью. Дилюк видел, как тяжело ей было, и не хотел доставлять ей еще больше боли. Но иначе он уже не мог. — Спасибо тебе, Джинн. Ты невероятный друг. Прошу, не вини себя ни в чем. Джинн только кивнула. Она была на эмоциях, потому не до конца поняла слова Дилюка. — Можешь возвращаться в орден. Я… Не хочу, чтобы ты видела это. Джинн слышала их разговор. Она знала, о чем попросил Кэйа, а потому не стала спорить. — Хорошо. Да направит вас ветер, — попрощалась Джинн, после чего двинулась в сторону города, оставляя их наедине. Несколько минут Кэйа и Дилюк сидели в тишине, глядя друг на друга и держась за руки. Пока Кэйа не прервал тишину своим шепотом. — Здесь много светлячков и травы-светяшки. Я бы не смог придумать места лучше. Кэйа полюбил светяшку, когда узнал, что она очень нравилась Дилюку. Но так и не узнал, что нравилась она ему, потому что напоминала о цвете волос Кэйи. — И спасибо, что… позволил быть рядом с отцом. Если бы Дилюк уже не выплакал все слезы, что у него были, то сейчас точно вновь окропил бы траву солью. — Он был и твоим отцом, Кай. Тот только улыбнулся, благодарно глядя ему в глаза. Дилюк никогда его не заслуживал. Кэйа, наклонившись ближе и оставив прощальный поцелуй на теплой щеке, лег на спину, молчаливо прося закончить его мучения. Дилюк снял с пояса спрятанный за полой сюртука кинжал. Обнажив лезвие, он склонился над даже не дрогнувшим Кэйей, вдруг мягко касаясь его губ своими. Кэйа ответил так же нежно и ласково, беззвучно прощаясь, а затем, отвлекшись, едва ощутил укол в сердце. Когда Дилюк, собственноручно дважды убивший свою душу, приподнялся, Кэйа уже не двигался, в этот раз замерев навсегда. Он был так прекрасен в лунном свете, трава-светяшка делала его шелковые волосы еще более яркими, а светлячки провожали его туда, где больше ему не придется страдать. Сердце Дилюка было разбито, вырвано из груди и разорвано на клочки. Он потерял тех, кого любил больше жизни. А значит эта жизнь была ему больше не нужна. Дилюк лег на бок рядом с затихшим Кэйей, приподнял рукав сюртука, а затем, глядя в лицо своей первой и последней любви, резко провел необычайно острым лезвием по запястью. Боль полоснула, словно секундный ожог. Благодаря заточенному кинжалу он почти ничего не ощутил. Кровь окропила белоснежную кожу, а затем и мягкую зеленую траву. Постепенно на него накатывала слабость. Он так устал. Так устал… Придвинувшись ближе к Кэйе, уткнувшись лицом в его плечо, Дилюк засыпал, напоследок лишь прошептав обескровленными губами: — Прости меня. Но без тебя страшнее жить, чем с тобой умирать. А затем затих вслед за мальчиком с звездами в глазах.