Осколки будущего

30 апреля

      Они молча смотрят на тусклые звезды светлого небесного полотна. Меркнувшие краски ночи уступают теплому утру позднего апреля. Горячие лучи смиренного солнца отбрасывают на его бледном лице пятна теплого света, а качающиеся кроны темных деревьев оставляют на его губах серые тени. Растрёпанные белесые волосы, едва поддавшиеся грубым ласкам северного ветра, и безмолвные диалоги таких же белых облаков, едва распластавшихся на вырисовывающемся горизонте. В лишенных любых красок жизни, почти бесцветных глазах горел темный бок просыпающегося солнца. Он смотрит на рассвет, Хаджиме — в его глаза. Не отводит взгляд даже тогда, когда он начинает молча смотреть в ответ — открыто, без тени каких-либо недомолвок, неприязней. Смотрит покорно, преданно. — Тебе лучше? — после долгого молчания голос хрип, овладеть своим языком и словами становится труднее. Хаджиме начинает его понимать. — Пойдем спать?       Он отводит взгляд на солнце — сон снова в пролете. Извечные мешки под его глазами уже служат Хинате кроватью, он обрел покой, глядя на его лицо, он обрел все то, чего ему не хватало. — Пойдешь один? — он жует губами, намеревается добавить что-то еще, но не может. Знает, что все эти уговоры бесполезны. Знает, что уже не впервые Хаджиме разделяет с ним бремя бессонниц и недействующих снотворных, встречая чистый рассвет.       Трепетное касание и тепло сжимающих его пальцы рук говорят, он слышит их, чувствует сильно и много, понимает, что не бросит, не оставит, что навсегда. Хаджиме смущается своих действий, пусть даже прикосновения уже давно стали их общим главенствующим языком. Он вздыхает — по-своему, как не умеет никто. Без слов рассказывает о верности глазами и соглашается пойти в темный дом. А Хината понимает его — тоже без слов. Видит глаза, слышит сердце, чувствует его всем существом. Сжимает руку крепко, но нежно, говоря с ним через касания, но до сих пор не уверенный, осознает ли он смысл его разговоров. Он поднимается со стула тяжело, почти устало, но это не удивляет. Сегодня снова придется пробовать новое снотворное, хотя он как обычно откажется, не желая тонуть в пучине нескончаемых препаратов. Хаджиме подхватывает стул, взятый с кухни, решительно отбрасывая мысль, что еще пару недель назад они оба пребывали в достатке сил и дышали природой, не нуждаясь ни в каких сидениях. Но все в порядке. Он просто устал от бессонниц. Просто устал…

Раз, два три. Не досчитал до десяти, Как наступил рассвет.

      Застоявшийся воздух в тихой квартире давит, и Хаджиме просыпается с мыслью открыть окно, но вместе с тем обнаруживает пропажу жгучего тепла тонких рук со своей талии. Оборачиваясь, не видит его, его нет. Хината вскакивает с кровати подобно ошпаренному, беглым взглядом мерит несчастную комнату, сжимающуюся под его пристальным глазом. Впервые появляются проблемы с дыханием. Наверное, так ощущается страх? — Нагито? — робкий вопрос режет уши, кажется таким неправильным, таким неуместным в этой глухой тишине. — Нагито, ты где?       Хаджиме дышит. Медленно, размеренно, глубоко, пытаясь утешить себя мыслью, что он просто отлучился в уборную, что кошмары никогда не сбудутся, что он всегда будет рядом. Настолько близко, что рядом больше не будет иметь смысла. Настолько… близко… насколько позволено другу.       Вкрадчивые шаги тяжелеют, словно в топкой чащобе, но ложатся на душу таким легким покрывалом, что Хаджиме содрогается от облегчения. — Пить захотелось, — слышится хриплый ответ.       Он ставит наполовину полный воды стеклянный стакан на тумбочку, а затем с шумным вздохом опускается на манящую кровать. Хаджиме, опоенный послаблением, уверяет себя, что он не устал, что силы бороться ещё есть, что он просто не выспался. — Только восемь утра, ты не спал, Хаджиме, — тот улыбается на полное предложение, сказанное без единой запинки и путающихся мыслей. — В следующий раз буди меня, принесу тебе воды, — отвечает Хината, проигнорировав крики организма о недосыпе и параллельно легко подавив в себе зевок.       Он устало валится на кровать, позволяя рассматривать свой бледный профиль. Хаджиме молча наслаждается его хрупкими чертами лица, скользит мягким взглядом сначала по приоткрытым обветренным и таким желанным губам, которые он тут же облизывает, и Хаджиме упорно гонит липкие мысли прочь; потом изучает выученный вдоль и поперек аккуратный нос; а после останавливается на загадочных тусклых глазах. Хината уже знает его наизусть, каждую повадку, каждое движение, но глаза… Его глаза всегда ассоциировались с морем, вроде бы знаешь все и вся, но они снова и снова удивляют нежданной глубиной и неизведанными красками неярких эмоций. Однако большинство чувств Хаджиме научился читать именно во взгляде, потому что на его лице редко можно было прочитать что-то явное.       Он как обычно замечает внимание. Всегда замечает. От него не скроешь ни один взгляд, ни одно желание. Хотя… Если бы он знал хотя бы одно похороненное глубоко в себе желание Хаджиме, он бы нашел силы заговорить. Он смотрит в ответ, долго, пристально, тоже останавливается и акцентирует поджатые губы, всё-таки пытаясь не выдать крохи оставшегося интереса, затем снова возвращается к глазам. — Хаджиме… — и Хината снова читает его взор, как книгу. Единственный взгляд, выученный так, что стереть из памяти не выйдет, нет. Он не смотрел так уже слишком долго, Хината беспокоится, брови сочувственно бегут вверх, когда его глаза слезятся. В последний раз он говорил этим взглядом о любви год назад, когда еще лечился от депрессии. — Я с тобой, — Хаджиме знает, понимает, что это не совсем те три слова, которые он ждет, но просто физически не может выговорить, не может признать.       Он закусывает губы, наверное, снова до густой крови во рту, и Хаджиме раскрывает руки, когда видит как горячие слезы струятся по белым щекам, срываясь с подбородка и трагически омывая серую простынь. Он тянется ближе, и Хаджиме молча принимает его, опуская руку в его мягкие волосы и осторожно поглаживая спину; чувствует, как над ним снова нависает грузное облако меланхолии и подавленности, и позволяет ему поделиться с собой, забирает часть его ноши себе. — Тяжело, Хаджиме… — и Хината стискивает его так сильно, насколько позволяло его состояние. Хаджиме жмурится от страха, каждой жалкой бесталантной клеточкой себя желая забрать себе его груз, но осознавая, что это не по силам, это не во власти. Наверное, бесполезность — самое жестокое чувство.

Привет. У меня все в порядке, Играю в прятки.

4 мая

      Хаджиме сжимает худую руку, но дрожь в пальцах не унимается, не уймется, пока он лежит здесь, не дома. Белый потолок, белые стены, больничная мертвенная бледность — все угнетает. Хаджиме не знает, что делать, не знает, куда себя деть, не знает, как дальше скрывать рыщущий внутри кровожадный страх. Но он смотрит на него таким обычным, неверным в такой ситуации взглядом, что Хината успокаивается. Ради него. Он смотрит, продолжает смотреть, даже когда за окном догорают последние лучи закатного солнца; даже когда весь мир погружается в сладкую дремотную истому, он смотрит. Улыбается своей увядшей улыбкой, уголками приподнятых губ убеждая, что все хорошо, все было и будет хорошо, ведь удача всегда была на его стороне. Они прожили дружные счастливые три года, хотя врачи неустанно твердили: «протянет полтора года, не дольше», они смогли.       Темные лучи крадутся на его угасшее лицо, и Хаджиме сжимает челюсти так сильно, словно мог что-то сделать, словно мог поменяться с ним местами, словно мог отдать за него жизнь. Ведь так… поступают… друзья? — Спи, Нагито, я здесь, — но Хаджиме не знал, не мог знать, сколько еще продлится его жалкое и невозможно бесполезное в этом безжалостном мире «здесь», но «здесь», которое было самым желанном и необходимым в этом самом мире.       Словно невольная усмешка судьбы, в палату черной тенью входит пожилая медсестра. — Молодой человек, время посещения истекло, покиньте палату, — хоть ее выражения и были вежливыми и любезными, голос выдавал нескрываемое раздражение. — Уходишь..? — севшим голосом шепчет он так, чтоб старушка не услышала, и Хаджиме готов рвать волосы со своей головы, лишь бы не видеть его таким неуязвимым, таким субтильным; лишь бы пробыть с ним хотя бы на жалкую толику мгновения больше…       Хаджиме оборачивается к нему быстро, спешно; переплетает смуглые пальцы с его тонкими, поглаживая бледные костяшки. — Я приду завтра ни свет ни заря, буду ждать, пока меня пустят к тебе, — заговорщически лепечет Хината, изо всех сил давя из себя лукавую улыбку. — Буду с тобой весь день, а потом снова приду утром. Я буду с тобой всегда, слышишь? Всю жизнь. Ведь… ты мой… — Хаджиме тяжело сглатывает, заглушает легкие мысли, которые сразу станут тяжелым камнем, стоит им сорваться с губ. Знает, что так не будет, не должно быть. Но он смотрит такими глазами, словно ждал этого момента все свое существо, словно готов был умереть сейчас, но услышать эти три слова… эти жалкие три слова, которые мир опровергнет, засмеет. Он был готов и к этому. К вечному презрению, к чистому отвращению, к лютой ненависти, — он привык — лишь бы встретить ее за руку с Хинатой, разделить бремя тяжкой любви, что была чище и достойнее любой другой. Но Хаджиме не мог, не должен был. — Ты мой самый дорогой друг, Нагито. Мы уже скоро увидимся.       Он скрывает разочарование и боль, но разве его сил было достаточно полностью уйти от проницательных глаз Хинаты? Разве была возможность противостоять этой никчемной горячке захлебывающегося френдзоной по горло сердца? — Обещаешь?       Слово горчит на языке, прожигает плоть, и Хаджиме будто в действительности чувствует во рту вкус крови. — Обещаю.       Хината ходит кругами по пустой квартире. Ее мрачные, темные стены больше не греют, они отторгают, пугают. Мысль, что сейчас не раздастся его голос, объявляющий уже ставшее до боли любимым «на балкон?», давит, прибивает к земле, и Хаджиме, безоружный, беспомощный, жалкий, оседает на холодный пол. Полумрак превращает родные комнаты в неизвестные холодные стены, искажает реальность, губит и безжалостно вбивает в жестокий мир. Хаджиме, едва ли пытаясь отбиться от мыслей о нем, молча шествует на балкон. Слова и длинные разговоры уже давно перестали быть их частыми гостями, но полная тишина крушила, ломала все живое изнутри. Хинате хотелось услышать его голос, но он снова хоронит в себе все желания. Балкон приглашает освежающим дыханием спящей майской природы, и ночные птицы зовут лететь вместе с ними; лететь подальше от проблем, от холода и мрака внешнего мира. Звезд не видно – небо сплошь заволокли тяжелые серые облака, едва видимые без единой капли света дремлющего города. Хаджиме бодрствует один. И где-то там, так близко, но так бесконечно далеко, также не дремлет любимый он.

Исходил все вдоль поперек, Найти бы хоть тень, хотя бы намек...

5 мая

— Вы можете зайти.       Медсестра, уже запомнившая лицо Хаджиме, смеряет холодным колким взглядом, провожая глазами в больничную палату, словно на эшафот. Хаджиме встречают полуоткрытые сонные глаза и уставшая бесцветная улыбка белых губ. Он дышит с таким трудом, словно все тяжести мира давят его грудь к жесткой высасывающей жизнь койке. Хината вздыхает, пытаясь вытолкнуть из груди сжавшиеся в непосильно грузный ком напряжение и боязнь, но, кажется, только вдыхает больше разъедающей кислоты в легкие. Хаджиме не было всего ночь, жалобно короткую, но столь беспричинно длинную, что прошла уже вечность. Признавать больно, нежеланно, но Хината скучал, боялся, переживал. Он изменился так сильно, что хотелось закрыть глаза и молча погрузиться в воспоминания о еще совсем недавнем, но уже неумолимо утекшем, ставшим далеким небытием. Его мертвенная бледность всаживает в грудь Хаджиме кинжал, трижды прокручивает его, разрывая плоть на куски и, только после вынимая, оставляет чудовищно кровоточащую дыру в сердце. — Как ты себя чувствуешь? — сокрыть в глубине глаз сожаление и боль не выйдет, Хината не пытается. Смотря в его глаза, все еще тщетно пытается донести: «все пройдет, переживем», но где-то неимоверно глубоко внутри себя признавая – нет, не переживем. — Ты пришел, и мне стало лучше... — он тяжело сглатывает, словно слова даются ему с невероятными усилиями, словно мысли давят глубже в могилу неизлечимой болезни. А затем он горячо, едва разлепив губы, шепчет то, что Хаджиме не слышал уже пару лет: — Хината-кун.       Хината стискивает зубы, наверное, пока вены на лбу предостерегающе не взбухают. Отучить его звать себя по фамилии пришлось еще в первый год их совместной жизни, но, черт, как же сильно грело это теплое «Хината-кун» даже в самую лютую зимнюю стужу. А теперь настал черед Хаджиме согревать его в леденящий мороз стоящей за спиной смерти.       День уносится на крыльях ветра так быстро, что Хината не успевает хвататься за его отголоски и удержаться с ним хоть на жалкое мгновение больше. Времени дано мало, так ничтожно мало, что успеть насладиться встречей мешают извечные капельницы и прием ничем не способствующих улучшению состояния лекарств. Очередной тяжелый день покорно горит за окном, уступив место приближающейся ночи. Темное полотно неба укрывает город беззвездным одеялом. Лишь грустным желтым светом отливает едва заметный серп новорожденного месяца. — Молодой человек... — старческий кашель прерывает безмолвную беседу сердец, раньше бьющихся в унисон, а сейчас поющих совершенно разные мелодии страха и смерти. — Пять минут... — униженно просит Хаджиме, наверное, уже битый час. — Вы говорили так еще... — женщина не договаривает, перебиваемая тем же голосом. — Знаю... Простите, это действительно последние минуты.       Медсестра, не скрывая неприязни, пыхтит, наверное, просто назло, но различив в словах Хинаты подступающую нервозность, смиренно кивает, снова оставляя палату-склеп в тревожной тишине. — Прости, мне снова нужно идти, — едва слышно шепчет Хаджиме, ощущая, как в голосе сквозит почти мольба неведомому богу. — Я вернусь завтра, — уверенно заявляет Хината, — А там, глядишь, тебя уже выпишут, — но его глаза не меняют своего преданно печального блеска, лишь тусклая улыбка выдает его чувства. — Хочешь, принесу тебе завтра фруктов? Много, сколько пожелаешь... Или конфет! Твоих любимых! Ты только скажи, чего хочешь?       Сухие губы трогает еще большая улыбка, Хаджиме видит в уголках его глаз стеклянные слезы и уже сотню раз корит себя за необдуманные слова, пока не слышит его голос. — Мне не нужны конфеты и фрукты, — бормочет он, кажется, впервые за долгие дни снова заводя длинные предложения, способные так легко перемещаться и запутаться в голове. — Мне нужен ты, Хаджиме.       Хината едва не скулит от разъедающей внутренности боли, но он не намерен останавливаться на малом. — Прости меня, я разрушил твою жизнь... своим присутствием, — слова льются с его уст тягучим сладким медом, но рано или поздно любую сладость порочит горечь и соль. Горячими дорожками по его щекам струятся чистые невинные слезы, и он громко всхлипывает. — Мне так жаль... — Что ты говоришь, Нагито... — ужасающейся вспышкой в голову врезается еще большая резь – Хаджиме допустил, посмел этим мыслям родиться в его голове.       Но он не остановится. Нет. — Ты всегда был рядом, Хаджиме, — словно ведя монолог, лепечет он, и лишь взгляд, обращенный прямо в глаза кричит об обратном. — И я ценю это, безмерно ценю... Спасибо.       Защитной реакцией Хаджиме служит усмешка, он неловко улыбается, когда затравленный мозг не признает, не знает, что делать в такой ситуации. — Это было моим желанием, я был рядом, потому что мы оба в этом нуждались.       Он медленно моргает, соглашаясь со словами. — Но, Нагито... прошу тебя, не говори так. Не время благодарности, — Хаджиме прячет слезы в своем голосе, но они рвут на части изнутри. — Когда все наладится, обязательно вернемся к этому разговору, а сейчас, пожалуйста, сосредоточься на выздоровлении.       Хината не может, не успевает одернуть руку, когда она уже, дрожа от осторожности разбить, ложится на хрустальную щеку. Мягкой подушечкой пальца Хаджиме ведет линию жизни от глаза до скулы, затем повторяя действа вновь и вновь, стирая соленые слезы с его лица. Но они текут обильнее. Хаджиме сжимает левой рукой несчастную простынь так сильно, что скрип ткани почти доносится до разума ненужным эхом. Теплые касания становятся обжигающими от количества ласк, желаний, невысказанных слов, что годы лежали на дне души, похороненные самовольно, а сейчас жгли кожу, норовя сорваться с кончиков пальцев. Горло давит жалкое предложение, но Хината закусывает язык, зная, что не сейчас, не время, не в таких условиях. Он кладет левую руку поверх смуглой ладони, прикрывая глаза и вслушиваясь в собственное сердце. И Хаджиме даже не ведает, что его душа сейчас готова взорваться от переполняющих чувств и желаний, что так долго ему приходилось глушить. — Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя... Хината-кун?       Хаджиме прикусывает нижнюю губу до побеления, до боли, пока не чувствует во рту гадкий металлический привкус. Не здесь, не сейчас должны были прозвучать эти слова. Не тогда, когда у них остались такие жалкие мгновения просто побыть вдвоем, просто смотреть друг другу в глаза, просто дышать присутствием друг друга. Хаджиме знал, всегда знал о его чувствах, всегда видел их в тоскливых глазах, всегда чувствовал в желающих большего прикосновениях, всегда понимал в молча поджатых губах, которые хотели только его губ. Это никогда не было секретом, он никогда не скрывал своей любви, но и никогда не говорил напрямую. А насколько она велика? На сколько больше той любви, что уже давно вьет гнездо из мозгов Хинаты? Хаджиме чувствует, как сбивается дыхание, как кислорода вдруг становится меньше необходимого, как слезы готовы брызнуть из глаз: нет, нельзя оставить все так, нужно бороться за его жизнь до последней капли пота или крови, до последнего вздоха, но предотвратить неизбежное. — Нагито, я... — и хриплое покашливание за спиной заставляет прикусить язык. Хаджиме тяжело вдыхает, чувствуя во рту дикое обезвоживание, когда видит с каким желанием, какой мольбой смотрят на него слезящиеся серо-зеленые глаза. Хаджиме сильнее прижимает свою ладонь к родной щеке, спешно, жарко проводит горящими пальцами по шее, после с силой сжимая плечо. — Я принесу тебе завтра фруктов.       Глухая тоска смотрящих глаз ранит так сильно, что ноги Хаджиме подкашиваются, когда встают. Не отрывая взгляда от грустной улыбки и просящих, умоляющих его остаться мыслей, Хаджиме решает, что расскажет все позже. Это обещание.

Но солнце сотрет все тени лучами, Чтобы я замер и понял...

6 мая

      Это конец. Нагито чувствует, насколько это возможно. Из последних сил глотает ртом воздух, прежде чем утонуть навсегда, прежде чем забыться в эскапизме. Последние мысли блуждают рядом с ним, ищут, откапывают все незабытые моменты, взгляды, чувства. Нагито думает о нем. Том самом, который заставлял гореть изнутри днём и ночью, но притом же чувствовать себя замерзшим, отчужденным. Комаэда нуждался в той ласке, которую ему никто не мог дать, кроме него, и которую никогда не удавалось получать по-настоящему. Лишь невозможно малая толика трепетных подбадривающих касаний как к другу, но даже то было счастьем, настоящим счастьем... Нагито никогда не мог его выразить, но чувствовал. Чувствовал так много и сильно, что порой жалко плакал по ночам, прижимаясь к его теплой спине и обвивая его горячий торс любящими руками. Но он не просыпался, не оборачивался, не видел Комаэду, который был готов на все ради него даже сейчас, даже умирая, даже через боль. Хоть Нагито видел его желание в скрытых взглядах, тайных улыбках, разве это не было желанием и мороком самого Нагито? Разве хотел этого он? Часто вспоминались уже почти забытые рассказы мамы о любви. Она говорила, постоянно читала в сказках, что любовь – самое светлое и чистое чувство, без которого человека не существует. Тогда почему любовь Комаэды – это надрезы ножом на сердце? Аккуратные, вечно терзающие и незатягивающиеся. Но порой эту боль было приятно ощущать, ведь это означало, что сердце билось им... Им! Ни кем другим! Не это ли любовь? Ведь когда он рядом, мир обретает значимость, облачается в самые яркие краски, и Нагито различает цвета, на краткие мгновения выныривает из жуски. В какой момент он свыкся с этими чувствами? Наверное, это и есть безумие.       Пустое сердце бьется ровно, но сердце Нагито мечется в последние секунды считанных ударов. Если бы его спросили, что такое вечность, Комаэда не ответил бы, что это надежда, побеждающая любое отчаяние, это любовь к нему – всепоглощающая и неизменно следующая по пятам за бессильным перед ней везунчиком. Нагито бы так сильно хотел думать о нем хоть на краткую секунду больше, но для этого нужно было время, а времени у Комаэды осталось ничтожно мало. Белая пелена застилает взгляд, когда Нагито слышит крики врачей и медсестер. Наверное, уже никогда не получится услышать среди сотни голосов его кричащий голос. Это конец. — Х-хината-кун...

Что в этом городе Не найти тебя. Нет тебя, Нет тебя, Нет тебя, Нет тебя.

      Хаджиме крепко сжимает пакет с грушами и яблоками, когда, пребывая в невеселых размышлениях, делает глубокий вдох. Взявшись за дверную ручку, смахивает с лица остатки переживаний и забот, тихо открывая дверь. Сердце с глухим воем падает в пятки, когда Хаджиме не видит его из-за спин нескольких врачей. Молодая медсестра, что стояла тут же у двери, шепчет о том, что необходимо немедленно покинуть помещение, но Хината не слышит, не слушает. Взгляд блуждает на мертвенно бледном лице, половину которого скрывает аппарат для искусственного дыхания. До мозга запоздало долетает внятное короткое «разряд», когда Хаджиме натыкается глазами на дефибриллятор, а уже секундой после перед лицом негромко хлопает дверь. Хинату воротит, наверное, его тут же стошнило бы, если желудок не был бы пуст. Ноги резко теряют силы, и рука непроизвольно хватается за белоснежный косяк. Ни одна мысль, даже самая горькая, не успевает посетить абсолютно опустошенную голову, когда на плечо Хаджиме ложится тяжелая рука. — Вам нехорошо? — Хаджиме тонет во тьме, даже когда мелодичный голос слышится звоном в ушах, даже когда сам, ведомый этим голосом, почти падает на лавочку у палаты. — Вы к Комаэде Нагито? Ох... Тяжелое у парня состояние, долго держался, он молодец. Все будет в порядке, вы справитесь.       "Вы"? Почему медсестра сказала "вы"? Почему не уверила, что он будет в порядке? Хаджиме сидит, словно на иголках, но складывается впечатление, что даже на иголках сидеть было бы куда приятнее. Сердце затравленно бьется где-то внизу живота, когда дыхание постепенно восстанавливается. Секунды едва ли перетекают в минуты, мучительно тяжко растекается на руках время, прежде чем слышится заветный скрип. — Записываешь? Время смерти – 8:39, 6 мая, — диктует врач, снимающий с потного лица маску. — Звоните в ближайший морг, — и только после этих слов он замечает вскочившего Хинату, всего бледного, словно сам умер пару минут назад. — Вы..? — Что с ним? — Простите, мне жаль. То, что он прожил два с лишним лет – уже невероятное везение. Мы были не в силах ничего сделать, примите мои соболезнования.       И стука сердца больше не слышно.

Раз, два, три... Не досчитал до десяти, А тебя уже нет...

      Хаджиме слепо заходит в утихшую палату. Едва удалось уговорить врача в последний раз посмотреть на него, в последний раз запустить руку в его путанные волосы, в последний раз крепко сжать бледную ладонь. Нет, тело, накрытое белой тканью, никак не могло принадлежать ему, точно нет. Хаджиме дрожащей от страха рукой смахивает с головы трупа покрывало; сжимает кулаки так сильно, что, наверное, вот-вот треснули бы кости. Хината чувствует, как неистовый страх – нет, ужас – пробирает его шейные позвонки ледяными пальцами, обдавая кожу холодом наступившей смерти. Смерти, которую невозможно было избежать, которую можно было только оттянуть, но и у того был предел. Предел был и у Хаджиме. Наверное, если бы не находился в больнице, Хината бы закричал. Ужасный страх сменился резкой болью, наступившей от осознания. Сердце заныло так, что казалось, оно сейчас сгорит в собственной агонии. Хаджиме едва удается хватать пересохшими губами воздух. На ватных ногах подбираясь к нему, Хината с бесконечным трепетом дотрагивается до его остывающей щеки, которую еще вчера так нежно приласкал; мягко проводит по волосам, которые еще несколько недель назад светились блеском солнца на рассветных лучах; смотрит сквозь незнакомую пелену в его закрытые глаза, что еще буквально пару лет назад отливали здоровой краской молодой жизни.       И только сейчас Хаджиме понимает, насколько эфемерным было их счастье, которое они видели в пустых блистерах нескончаемых лекарств. И только сейчас Хаджиме понимает, что сказать не так страшно, что гораздо страшнее видеть его лицо – холодное и мертвое, лишенное любой эмоции, дарованной жизнью. Что другого шанса не было и быть не могло. Что судьба уже была готова преподнести еще одну потерю, на этот раз, гораздо более существенную. Ведь намного страшнее – потерять, не сказав. И Хината боится, трепещет перед собственным страхом признаться, горло давят три ничтожных, как и сам Хаджиме, слова, которые было так нужно, но так боязно сказать. Но теперь уже слишком поздно, и это поздно наступило слишком неожиданно и скоро. Хаджиме подсаживается к нему, лишь к нему, и крепко, но бережно сжимает его бледную руку; сжимает, зная, что никто не сожмет пальцы в ответ, зная, что на его белых устах уже никогда не дрогнет уставшая улыбка. Он всегда улыбался Хинате. Пусть и превозмогая боль, недомогания, улыбался всегда, а Хаджиме так и не успел сказать ему «спасибо»; простое «спасибо», едва ли уместное в предсмертных конвульсиях этого безумного мира.       Хината убито проводит ласковыми пальцами по его лицу. Ему бы понравилось. Очень. Последние касания застывают на остекленевших губах, которые, несомненно шептали то самое перед смертью. «Хината-кун»... Хаджиме смаргивает выступившие слезы, глотая их напополам с горечью, а затем молча опускается к его лицу. Соль капает и, срываясь с темных ресниц и разлетаясь на тысячи капель, разбивается на его мёртвом лице. Хината смахивает слезы, оставляя на его губах первый поцелуй, ставший последним. Лишь трепетно аккуратное касание и ничего больше. Задержав короткую ласку лишь на несколько секунд, Хаджиме тихо отстраняется, выдыхая горячий воздух на его не дрогнувшее лицо. Ах, если бы эта мысль, эта решительность пришла раньше... Наверное, он был бы несметно счастлив, сказал бы, что стал самым везучим человеком в мире... Если бы... Если бы его можно было вернуть хотя бы на минуту, одну жалко короткую минуту... Хаджиме сам стал бы самым счастливым и везучим человеком во вселенной.

Погаснет свет, И деревья начнут Бояться друг друга. Шагаю по кругу,

10 мая

      Хаджиме никогда бы не подумал, что скучать, зная, что возможности увидеть, коснуться, обнять, больше не будет, так больно и тяжело. Медсестра дала пачку каких-то успокоительных, но разве таблетки помогут? Разве ему помогли?       Первые звезды меркнут тихо, никто не слышит, но не Хаджиме. Слушает, всматривается в далекие проблески в небе, отчаянно надеясь, горячо желая, чтобы он был там, чтобы ему было хорошо.       Хината мечется по городу, не зная, куда себя деть. Ноги ведут в парк, к воспоминаниям о нем, но он и так не вылазит из головы, из мыслей, из снов, не покидает, не оставляет, будто это он всегда обещал быть рядом. Ноги приводят на скамейку, на которой заботливо оставлено слишком много напоминаний о нем, и Хаджиме, покорно склоняя голову, разрешает им завладеть собой. — Ты не жалеешь о своем решении, Хината-кун? — он с невинной улыбкой клонит голову к правому плечу, пытаясь поймать взгляд Хаджиме. Тот устало вздыхает, нарочно зацикливая внимание на ближайшем дереве. — Комаэда, ты можешь помолчать хоть минуту? — Ха-ха, прости, моей радости нет предела, какой же я везучий... — он усмехается, закончив любую попытку посмотреть в зеленые глаза. — Я... Наверное, мое самое большое желание – отблагодарить тебя, — начинается негромкое рассуждение. — Ну, хотя бы не заставить тебя скучать.       Он бесцеремонно кладет ладонь на колено Хаджиме, заставляя того нахмуриться и отдернуть ногу. — Прости, недотрога, ха-ха! — Наверное, я все же жалею...       И счастье и печали они познали на одной лишь скамейке... А сколько воспоминаний разбросано по всему городу? Уже и не соберешь всех. Но они прошли все вместе. Все три года, огонь и лед, радость и боль – все. Прошли этот тернистый колючий путь, дружно держась за руки. Пришло время отпустить ладони друг друга. Пришло время их путям разойтись.       Хаджиме, пребывая в скорой тишине, молча перебирает белесые пряди одну за другой, в тщетной попытке успокоить его, хотя они оба сейчас были на пределе, обоим было тяжело, но в компании друг друга ни по чем любая проблема. Даже эта... — Прости, Хаджиме... — едва слышно шепчет он, и в голосе почти можно уловить слезы. — За что? — Хината наклоняется к нему, лежащему у него на коленях. Покой спящего парка нарушают лишь слегка различимые трели сверчков, разговоры заболтавшихся ночных птиц и... его тихие всхлипы. Он больше не боится скрывать слезы, почти никогда не боялся перед тем, кого любит, поэтому молча переворачивается с бока на спину, просто чтобы увидеть такие сейчас нужные любимые глаза. — Нагито, что случилось? — Ты... ты совсем не обязан ухаживать за мной, тем более, если мне осталось... — Нет, помолчи, — раздражённо шикает Хаджиме, зажмуривая глаза до звездочек перед внутренним взором. За эти полгода Хината настолько привык к его компании, что жизнь без него... уже не кажется жизнью, лишь пустым белым листом без единой капли краски. Хаджиме вздыхает, пытаясь скрыть за этим вздохом настоящий страх. — Извини. Просто... не допускай таких мыслей, слышишь? Ты как никак абсолютный везунчик, нам остается лишь надеяться на твою удачу, — видя, как он снова открывает рот, Хаджиме тут же продолжает, осторожным взмахом пальцев смахивая чистую капельку с уголка его глаза. — Нет, не думай, я всегда буду рядом, ведь ты мой друг, Нагито, и всегда будешь, потому что мы наконец смогли понять друг друга, — Хината ободряюще улыбается, но он не спешит радоваться в ответ. Ох... френдзона – та еще головная боль.       Он, наконец отведя взор и утерев слезы, понимающе кивает, после чего молча поднимается. Наверное, все же обиделся... Хаджиме не успевает осмыслить его поведение, когда его накрывает теплая волна любящих рук и тесно прижимает ближе к себе. Едва издав умирающий хрип, Хината думает, что его ребра сейчас точно треснут, однако все равно обнимает его в ответ. — Я... — он замолкает, пробуя слова на вкус. Хаджиме знает, что он сейчас перефразирует изначальное предложение, но Хинате и не нужно было слышать эти слова, все стало понятно уже давно. — Я ценю твою дружбу, Хаджиме.       Кто-то говорит, что люди не меняются, но Хината – самый явственный пример обратному. Наверное, он был единственным, кто был способен так изменить человека.

Вой ветра волосы истрепал и нервы, И небо затопит тротуары слезами,

11 мая

      Холодный, едва ли свойственный маю ветер кишит и студит все внутри, выворачивает Хаджиме наружу, но тот уже привык, смирился с этим чувством, пусть раньше смириться с подобной болью всего за несколько дней и не представлялось возможным. Студеный холод нещаден. Нещаден также как и судьба.       Хината резко выворачивает руль вправо. Давно забытые нервы бушуют под его кожей, он впервые за долгое время чувствует, как пульсируют вены на руках, слышит, как гудит напряженный мозг.       Дождь сегодня не прекращается. Льет – настойчивый и скребящийся в душу, наравящий прибить к земле, втолкнуть под слой благородной почвы с головой. Хаджиме и не против. Беспомощно вздирая голову к небу, Хината ищет там то ли силы, то ли поддержку. А может... его? Однако не найдет ни того, ни другого нигде.       Хаджиме с немыслимым трудом преодолевает порог цветочного магазина. Пару раз уже приходилось брать здесь яркие цветы, чтобы поднять ему настроение. Но нынешние обстоятельства сковывали так сильно, что дышать становится невыносимо трудно, не то что дойти до него.       Схватив небольшой букет цветов, Хаджиме вновь садится в машину. Погода промозглая лишь поддерживает мрачные мысли, убитое состояние. Темное небо прорезает яркая молния, крупными каплями разбивается о землю-мать горький дождь. Небо плачет вместе с Хинатой, но разве помогут теперь ненужные слезы?       Когда перед застланным болью взором вырисовываются ровные железные столбы оградки, Хаджиме стискивает в руках руль до побеления костяшек. Чернеющие кроны темных манящих деревьев теряются в бесконечной выси. Холодные темные капли прибивают мертвую, едва пережившую зиму траву. Душераздирающие стоны грома бескрайними полями сеют в душе отчаяние, но Хаджиме не поддается, сокрушенно качая головой, вытряхивая из затопленного разума плохие мысли. Он всегда любил надежду. Наверное, только сейчас Хината понял, почему.

Чтобы я замер и понял, Что в этом городе Нет тебя, Нет тебя. Нет тебя.. Нет тебя...

      Хаджиме шмыгает ни то от боли, ни то от холода, когда ощущает, как кровь приливает к голове. Дыхание снова затрудняется, и сделать глубокий вдох кажется непосильным, невозможным. Одинокий лучик погасшего солнца увядшей надеждой пробивается сквозь густые толщи черных туч. Крошечный свет разглаживает черты родного лица, но тепло не придает его глазам цвет жизни, а черно-белые губы уже никогда не дрогнут в скромной улыбке. Хаджиме тяжело сглатывает горечь, она комом оседает внутри, утяжеляет, тянет вниз, и Хината молча повинуется: присев на корточки осторожно укладывает рядом с его лицом аккуратный букет полевых цветов, обернутый в красивую обертку. Его тяжелый бесцветный взгляд смотрит прямо в душу, холодит внутренности, и органы непроизвольно сжимаются в тугое кольцо. Хаджиме до боли сжимает челюсти, кончиками пальцев проведя по холодному камню, который с готовностью принимает на себя ледяные капли усилившегося дождя. Нежно смахивая с его лица дорожки соленой воды, Хината готов отдать все, чтобы он услышал его слова, чтобы увидел, чтобы понял, чтобы простил. — Я люблю тебя, Нагито...       А завтра его жалкое признание горько оплачут звезды.

Раз, два три... Не досчитал до десяти, А все равно не успел, Ничего не успел Сказать, глядя в глаза...