Часть 1
27 июля 2023 г., 12:52
Сто раз перепроверить всё в своём рюкзаке, положить очки в нагрудный карман, нацепить пиджак на рубашку, чёрные брюки на ноги и, что самое главное, под классические туфли надеть свои любимые розовые носки с голубями, которые говорят «курлык», — и можно смело отправляться в бой. А ещё важно точно запомнить, а лучше сфотографировать, что провод от утюга лежит рядом с утюгом на гладильной доске, плита точно выключена, весь свет погашен, а ключ в нижнем замке двери провёрнут ровно на два оборота.
Да, фото — это хорошо, но лучше себе всё в чат с самим собой кружочками задокументировать, а в перерывах на работе, когда дырявая башка начнёт паниковать по поводу пожара из-за невыключенного из розетки утюга, смотреть эти видео и успокаиваться. Голова, конечно, простреленная из дробовика, мозг аж сквозит, но зато такая кратковременная память открывает много новых возможностей для запоминания — или хотя бы вспоминания — информации. А ещё такие заметки не мешаются чему-то важному умещаться. Но, конечно, нервы всё что надо и не надо сотрут. А сегодня — тем более, с тройным усердием будут водить по важным пунктам ластиком, оставляя после себя лишь дырки.
Шастун силится вспомнить всё к чему он готовился этой ночью, что повторял. Но всё как перед выходом на сцену в пятом классе, когда он занимался танцами, — все заученные движения забываются, оставляя в голове лишь панику и мысли о том, что он всё испортит. Поэтому остаётся лишь бегать взглядом по грамотам на стенах, выцеплять знакомые лица на фотографиях классов. И ещё одна деталь для самоуспокоения — поднять взгляд на висящий около часов портрет главного человека в стране на фоне триколора.
— Антон, это всего лишь открытый урок, — в который раз повторяет завуч, поправляя стопку с журналами классов у себя на столе. Антон, глядя на неё, чувствует себя белым листом бумаги под горой документации — такой же бледненький и такой же придавленный школьным грузом ответственности.
— Ну да. Всего лишь придут друзья наши из Министерства образования и всего лишь будут оценивать меня и мою работу, — пожимает плечами Антон, монотонным голосом говорит и со скучающим видом трёт носком ботинка пол. — А, да, ещё от этого «всего лишь открытого урока» зависит моё будущее и Ваш, между прочим, класс с эстетическим уклоном. Ну, конечно, он и мой класс, но ответственен я. Арсень Сергеич, ну почему я? Ну так много же учителей, которым можно было доверить столь сложное и важное задание. А Вы на меня спихнули! Я ж сейчас цветом с тестом для пиццы из школьной столовки сольюсь.
Антон эмоциями на лице играет так ловко, что Арсений начинает улыбаться, наблюдая за мимикой. Брови то сводятся к переносице, изображая уж слишком бурную мозговую деятельность, то вверх по лбу ползут. Глаза при этом становятся слишком большими, губы Шастуна в одну тонкую полоску превращаются. Теперь-то можно заметить этот страдальческий вид учителя начальных классов, того, кого дети так любят, а он не может ответить им взаимностью именно сегодня, потому что сам хочет стать маленьким учеником и отсидеться на открытом уроке за последней партой. Вот так вот бы учитель искал, кого спросить, а он бы сделал вид, что что-то усердно пишет в тетрадь, листает учебник в поисках информации или ручку потерял в своём огромном школьном рюкзаке.
— Антон, — Попов снимает очки, кладёт их на стопку журналов, пальцами потирает переносицу и устало вздыхает, — Вы же понимаете, что Вы профессионал своего дела? В конце-то концов, на кого пришли посмотреть эти важные дядьки и тётки? На Вас! На кого дети ровняются, кем хотят стать? Вами, Антон! Я, когда к ним прихожу замещать уроки или проводить классные часы, каждый раз начинаю с вопроса, не передумали ли они становиться «такими же добрыми, восхитительными, любящими свою работу, умными и просто потрясающими людьми, готовыми познавать новое». И знаете, какой ответ меня каждый раз размазывает?
Арсений выжидающе смотрит на Антона, что краснеет, кольцо на мизинце прокручивает — кстати, сегодня он обошёлся одним, хотя обычно на каждом пальце по кольцу, — потом достаёт из кармашка очки, протирает их краем пиджака, снова убирает, цепанув всё же пальцами стёкло.
— Что они всё ещё хотят быть похожими на меня? — Шёпотом спрашивает он и получает довольный кивок в ответ. — Арс…сень Сергеич, но я же… Ничего для них особенного не делаю.
Попов тяжко вздыхает вновь, встаёт со своего места и подходит к переминающемуся с ноги на ногу Шастуну. Тот выглядит прямо как мальчик на картине Решетникова «Опять двойка» — такой же понурый, с гримасой отчаяния всего мира и таким печальным взглядом, что Арсений не выдерживает и осторожно проводит рукой по его волосам, легонько чешет затылок, при этом довольно улыбаясь.
— Они тебя считают своим, Антош, — говорит Арсений уже тише, наплевав на субординацию, — как сейчас говорят, в доску своим.
— Сейчас уже так не говорят, — усмехается Шастун, взгляд на Попова поднимает и ощущает себя выпускником после сдачи единого государственного — стоит так перед мамой и отчитывается, какие задачи решил, какие пропустил, в каких уверен, а за какие точно ноль баллов дадут. — Говорите, считают своим? Но почему? Я два года с ними, но так и не понял, чем я отличаюсь от… От тебя, например.
— Ты эмоциональнее, живее, открытее. Ты просто делишься с ними своим хорошим настроением, своим светом. А дети чувствуют хороших людей. Они чувствуют, что ты внутри ещё сам ребёнок. Вот они к тебе и тянутся. Ты всегда так загоняешься только перед открытыми уроками. А представь, что это простой урок, на который решили прийти парочка родителей учеников, за которыми надо следить. Как тебе такая идея? Например, твой Вася из второго недавно переболел, а его мама волнуется, — предлагает Попов. — Ну, я так своим ученикам говорю, мол, представьте, что вы на простой контрольной, не думайте, что решается ваша судьба. И всё — без волнения.
Попов заканчивает свой монолог и внимательно за эмоциями Антона наблюдает. Его морщинки на лице разглаживаются, а от улыбки появляются забавные ямочки на щеках, в которые Арсений любит легко пальцами тыкать и хихикать. И кто же из них ещё ребёнок?
— Я понял, — кивает Шастун, наконец медленно выпускает воздух из лёгких после фразы Арсения «бобёр, выдыхай». — А ты там будешь? Ну, как завуч начальных классов ты же должен прийти? Я правильно думаю?
— Конечно, я приду посмотреть на тебя красивого, — Попов рукой ведёт по пиджаку Шастуна, заползает под него, пальцами лезет в карман и, вытянув оттуда очки, протирает специальной тряпочкой, что всегда при себе держит, но надевать их на Шастуна не торопится.
Наоборот, сначала снимает свои, долго губами к губам прижимается в невинном поцелуе. Так задерживается и только спустя полминуты отстраняется, глаза открывает, наблюдая, как Антон уже вперёд подался, надеясь на продолжение.
— Остальное — вечером, — Арсений на Антона, что нижнюю губу в обиде выпятил, надевает очки, заправляет непослушные пряди его волос за ухо. — У тебя всё получится. Я верю в тебя. Всем сердцем верю. И ты поверь в себя. Знаешь, фраза есть такая: «я жив, покуда я верю в чудо». Так вот, ты ведь и есть чудо! Так что верь в себя! Ну же!
Попов похлопывает Антона по плечам, а тот руки расставляет и через секунду заключает Арсения в объятия, держит крепко, жмётся ближе. Ему надо сейчас чувствовать умиротворение, спокойствие, безопасность. А завуч — лучшее олицетворение всех этих чувств.
***
Весь урок Антон выучил наизусть. Его ночью разбуди — он расскажет план, все вопросы, которые ученикам собирается задавать. Кстати о птичках: маленькие участники школьного движения уже заняли свои места и стояли смирно, лишь двое вошли за секунду до звонка и, славировав между рядами и учениками, оказались у своих парт. Комиссия тоже не заставила себя долго ждать: двое женщин и один мужчина, все одетые в деловые костюмы, за руку поздоровались с Шастуном и устроились в конце класса. Замыкающий этой миниколонны Арсений не просто поприветствовал, но ещё и успел шепнуть: «У тебя всё получится». Звонок прозвенел, дети расселись на стулья, и Шастун, выдохнув, растянулся в добродушной улыбке. — Так, все видят своих соседей по парте? — Начинает он, оглядывая класс. — Ну, чего вы просто так сидите? Поверните головы, улыбнитесь, получите улыбку в ответ — и начнём наш урок. Дети так и делают, становятся заметно веселее после этого и даже не замечают, как Антон на доске мелом быстро пишет: «Алиса в стране чудес». Одна из учениц поднимает руку. — Да, Светочка? — Указывает учитель рукой на девочку. — Мне мама читала эту книгу, когда мне было шесть лет. А мы будем её ставить в театре? — Да. Но для начала поднимите руки, кто ещё читал эту книжку или кому родители читали? Ну-ка, — пересчитав руки детей, Шастун кивает и продолжает. — А кто знает, кто написал эту историю? Да, Мариночка, давай. Антон мысленно считает секунды перед ответом девочки: раз, два — она встала со своего стульчика; три, четыре, пять — поправила подол клетчатого сарафана; шесть — набрала в лёгкие воздуха перед ответом. А Антон в этот момент уже успел набраться паники и мысленно опрокинуть несколько шотов за свои потраченные за это короткое время нервы. — Её написал английский математик Льюис Кэрролл. Но на самом деле его зовут Чарльз Лю-твидж До… До-джсон, — еле выговорив, Марина выдохнула и спокойно продолжила ответ. — Мне мама рассказывала, в каком году. Кажется… В… Тысяча восемьсот шестьдесят… Пятом? — Втором. В пятом году её уже напечатали, много книжек развезли в магазины. Молодец, Марина, ты у нас получаешь звёздочку за свои блестящие знания, — гордо объявляет Антон и под тихие аплодисменты детей подходит к парте ученицы, достаёт из кармана небольшую жёлтую звезду, сделанную Шастуном из полоски бумаги. — Умница. А давайте поговорим про… Про… Кх, простите, дети. Антон шмыгает носом пару раз и после громко чихает, прикрывая рот ладонями, а потом ещё раз, и ещё. Извиняется перед детьми, слышит громкое «Будьте здоровы, Антон Андреевич!», благодарит и просит пару секунд, чтобы отпить воды из своей кружки. В горле от волнения пустыня Сахара, ещё и першит так, словно там песка больше, чем во всём мире. Арсений подмечает волнение и сам немного нервничает, краем глаза наблюдает за тем, как комиссия делает какие-то пометки у себя в блокнотах, громко тяжело сглатывает и сжимает кулаки, поймав взгляд Антона, кивает ему и чуть улыбается, пытаясь подбодрить. — А давайте мы поговорим о сюжете. Может, расскажет тот, кто читал? — продолжает Шастун, собравшись с силами, а Попов мысленно радуется, хотя и на самом деле сияет, как начищенный до блеска чайник. Урок дальше проходит как по маслу. Антон сам от себя не ожидал, что сможет расслабиться и совсем позабыть о том, что сейчас решается судьба эстетического класса, судьба его театра. Ну и, конечно, его судьба. Ведь если сейчас завалит — не сможет пережить этого позора, уволится и переедет в другой город, так решая свою проблему. Сейчас спокойствие затягивает Антона с головой. Он спрашивает детей, раздаёт им звёздочки за ответы, а вскоре у каждого за партой оказывается одна на двоих книжка «Алиса в стране чудес». Шастун называет несколько фамилий, раздаёт роли сразу и просит читать с выражением. А в авторы берёт несколько детей, чтобы все смогли поучаствовать в процессе, чтобы никого не обидеть, ведь маленьким ученикам важно быть замеченными, важно понимать, что они тоже играют роль, что о них не забыли. Урок подходит к концу. За пять минут до конца Антон по списку называет детей, просит назвать количество звёздочек и выставляет оценки. Конечно, все пятёрки, потому что на таких уроках дети стараются сильнее, чем на остальных. Комиссия быстро прощается с Шастуном. У каждого на лицах яркие улыбки. Они даже с завучем говорят не так долго. Понимая, что всё хорошо прошло, Антон медленно выдыхает. — Может, тебе стоит задуматься о ведении театрального кружка? — Арсений подходит к Шастуну перед началом физкультуры у детей — они, переодевшись, выстроились по парам в колонну и двинулись за пришедшим их забрать учителем. — Кажется, ты в этом бы тоже преуспел. — Погоди, — Шастун подходит к двери, проворачивает ключ в замке и, сделав три больших шага, оказывается у первой парты, садится на неё, очки снимает, кладёт рядом, а после и пиджак бросает на один из стульев. — Как же мне жарко. — Конечно, с тебя столько воды сошло, что самый высокий водопад позавидует. Как его там? — Арсений морщится, силясь вспомнить название, но оно только на языке танцующим из видосов тиктока котом вертится в пластмассовой пиалке, но всё никак не может вырваться наружу. — А… — подсказывает Шастун, словно своему любимому второму классу. — Ан… — Анхель! — Попов стукает ладонью по своему лбу. — Звёздочка тебе, — говорит Антон и из кармана брюк вытаскивает жёлтую маленькую звезду. Такие он на уроке сегодня раздавал. — А можно мне звёздочку побольше? — Попов подходит к Антону, ноги его раздвигает и вплотную двигается, руки укладывает на плечи Шастуна. — Такую же светящуюся, только двухметровую, в очках и классном костюме. — Я пририсую картонкам очки и костюм, — смеётся Антон, Арсения за талию обнимает и прижимается ухом к груди, слушает сердцебиение и успокаивается, наконец-то, полностью. — Как я тебе, Арс? Я так разволновался. Попов целует Шастуна в макушку, снова чешет его затылок. — Я тоже за тебя волновался. Но всё прошло лучше, чем могло быть. Поэтому я тебя поздравляю. Твой эстетический класс прошёл проверку. Комиссия обещала прийти на спектакль. Ты представляешь, насколько они высоко тебя оценили?! Антон смущённо улыбается, поворачивает голову, чтобы носом провести по груди мужчины, вдохнуть запах приятного одеколона и насладиться такими важными минутами наедине прямо посреди рабочего дня, прямо в школе, пока у детей идут уроки. — А сам ты меня на сколько оценил? — Задаёт вопрос Антон, голову поднимает и смотрит в глаза Арсения, у которого во взгляде читается вся нежность этого мира, направленная в сторону лишь одного из восьми миллиардов человек. Арсений медлит, плывёт, не может насмотреться на своё чудо, хотя его каждый день по нескольку раз видит. Но это всё другое, тут иначе. Здесь, в тишине, Попов слышит чужое размеренное дыхание, видит непринуждённую улыбку и тёплый, согревающий душу взгляд. Попов растягивает губы в милой улыбке, а после шепчет еле слышно: — А для меня ты бесценен.
