инсомния

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

Четыре года назад.

      Единственная книга, которую он видел в руках матери, была библия. Не то чтобы у них было много книг дома, но после ее смерти первой он попробовал прочесть именно ее. Толстый черный томик в руках не затягивал, скорее, вызвал смутную тревогу. Мелкие буковки на тонкой, словно чековой, бумаге расплывались перед глазами. Он не ушел дальше начала «бытия», забросив на истории о двух братьях. Она его озадачила, но бросил он читать от скуки.       В пустом доме занятий было не слишком много. Иногда он смотрел барахливший телевизор, чаще занимался балетной растяжкой: высоко вскидывал ногу, жал носки ступней к полу, вытягивался тонкой струной. Мог прибраться в ожидании отца с работы, что приходил все позже и позже: сначала опаздывал на час, потом оставался вечеровать и вскоре появлялся на пороге с наступлением звезд, а дальше — предрассветной зари, и вот его уже не было целыми сутками.       Он был один в пустом доме, и порой ему становилось страшно от наползавших мыслей, но то были бредни, рожденные тогда глупым впечатлительным мозгом, запомнившим местные страшилки или криминальные сводки новостей. Он думал, что быть одному страшно, потому что неизвестное нечто из головы могло свести его с ума и убить и никто не смог бы помочь ему, но не приходила мысль, что кто-то, оказавшийся на месте, мог быть нарочито слеп к страданию. Мог сам быть монстром. И в доме появился еще один человек.       В тот вечер отец пришел с другом. Они устроились на кухне и принялись пить, и отец был непривычно ласков, но особенно — незнакомец, сразу ставший «дядей», как любой взрослый мужчина для ребенка. Дядя потрепал по голове, дал краем губ попробовать водки, обжегшей горло, и расхохотался с того, как скривилось мальчишеское лицо. А он, глупый юнец, был счастлив, что ему уделили внимание.       Как был рад и дальше, ведь дядя приходил чаще и чаще, с отцом, а в какой-то момент и без, — махал чрез забор, заходил на чай, спрашивал про успехи в школе, шутливо грозился посмотреть тетради и дневник. Даже если тот был чересчур навязчив, всех все устраивало: отца — всегда готовый собутыльник, его — пускай взрослый, но друг.       И как-то быстро и незаметно произошло то, что произошло, а могло быть, он, ослепленный добротой и вниманием, просто не замечал плохого. Как сначала большая грубая рука заботливо держала под спиной, не давая упасть, и следом — забиралась под хлопчатую футболку, с холодной мерзкой щекоткой ощупывая грудь. У дяди была веселая улыбка, щетина и большие блекло-синие глаза с прозрачно-фиолетовыми тенями под ними, когда они встречались на улице. В пустоте серого дома, в кровати, он не помнил лица, только глаза, с горящим изучением и больным желанием глядящие сверху вниз.       Когда мокрые губы с языком коснулись собственных, он вспомнил отчего-то о Еве и Боге. Не об Адаме — первом творении, образе и подобии, а о Еве — второсортной, глупой женщине, поведшейся на сладкие речи змия. Он думал, что ей, наверное, было страшно, когда Бог разгневался. Наверняка всю дальнейшую жизнь она мечтала лишь об одном — вновь вернуться в вечно цветущий сад под ласковый взгляд создателя, не совершать ошибку. Она не ненавидела Сатану. Она ненавидела только себя.       Дядя пыхтел сверху; дядя под штанами оказался по цвету таким же, как и везде; дядя проталкивался медленно, миллиметр за миллиметром. Говорил быть тише. А он лежал. Может, ему было приятно. Еве нравилось яблоко на вкус, но ведь оно не могло не нравиться. Это же было яблоко. На живот упали белые капли.       — Никому не говори. Твой отец рассердится, слышишь? Тщательно вымойся, как уйду.       А он не мог встать, как будто разучился ходить. Тело прекратило принадлежать ему, больше не слушалось. Плакать не хотелось, ничего не хотелось. Он словно был где-то очень далеко. Он просто наблюдал за незнакомцами.       Если бы Ева была на его месте, ей бы понравилось.