инсомния

      «Ненависть»       Если бы спросили, как он относился ко Льву, то первым словом, вырвавшимся изо рта, была бы непременно она — ненависть. Отчего та наполняла пустую душу, он, безразличный ко всему, мог только догадываться. Могло быть, оттого что их связывала кровь: одинаково порочная черная гниль в сосудах, заведомо чудовищный ген в цепочке ДНК.       От вкрадчивых прикосновений Льва тело неизменно отказывало. Он застывал куклой, неспособной пошевелить и пальцем. Сознание отключалось.       — Никому от этого не станет хуже, — бормотал брат, отодвигая ногу, затянутую в гипс.       — Не трогай меня, — сглотнул.       — Я аккуратно. Мне всего чуть-чуть…       Лев припустил домашние штаны непослушными руками. Белья на нем не было. В глазах чернела бездна зрачка. Пальцы нащупали руку Ромы — и под ладонью оказалось теплое, едва влажное, немного липкое. Веки прикрылись, дрожали ресницы. Ничего из этого не было правильно. Ничего: ни сухие толчки, ни запах, забившийся в ноздри; ни пятна, пропитывавшие бинты. И тем более ни то, что происходило раньше, и ни то, что происходило позже. Но он позволял. В душной комнате, за задернутыми занавесками, в полумраке, пока пыль танцевала под потолком, а над ним пыхтели и тряслись. Они оба были больны. Интерес только в том, кто болен больше: тот, кто держал в руках целую жизнь и пользовался ею в удовольствие, или другой, который отдавался без боя и крошился от каждого касания.       Он казался себе глубоким стариком, уставшим от жизни, потрескавшимся, измотанным, покрытым слоем вековой грязи. Во дворе разросшееся дерево нагло лезло ветвями на соседский участок. На скамейке под ним сиделось паршиво — с листьев то и дело валились жуки прямо на макушку. Но он не вставал с места, потому что всякое неловкое движение отдавалось тупой болью, а она — напоминанием. Все вокруг не давало забыть и врывалось в его пространство: одно цеплялось за другое; ничто не давало покоя. Трава была нереалистично зеленой. Когда солнце сдвинулось, а ее накрыла тень от дома, стало привычнее.       Он сидел и сидел, и трава была, и мир мешал — но перед стеклянным взглядом выросли ноги. Он бессмысленно моргнул. Никуда не исчезли ноги в потертых черных джинсах и классических туфлях.       — Решил проветриться? Правильно. У вас дома очень душно — голова моментально заболела, как только вошел, — рубашка у Ибрагима Григорича была расстегнута на пару верхних пуговиц; неизменного пиджака не было.       Видимо, стукнуло три часа. Он кинул беглый взгляд и вновь уставился вперед. Рядом топтались недолго и почти сразу заняли вторую половину скамьи.       — Как ты? — донеслось сбоку.       Губы не размыкались — он передернул плечами.       — Расскажешь что-нибудь?       Он повторился. Воцарилось молчание. Был слышен ветер, трепавший листву; слабое чириканье птицы, шелест недалеко проезжавшей машины. Это был хороший летний день.       — Не видел Льва. Ты с ним пересекался недавно? — ничего хорошего в этом вопросе не было.       Он замялся.       — Нет… То есть, да, — тяжкий выдох сам вырвался; он стиснул зубы. — Мы можем… Давайте сменим тему.       — Хорошо. О чем бы ты хотел поговорить? — опять врезалось в висок.       Ничего не шло на ум. Он не мог избавиться от лица Льва перед глазами, как бы ни старался запечатлеть в памяти вид двухэтажного дома и постриженного газона.       — Извините. Я правда не могу.       — Но дело ведь во Льве?       Его будто ударили. Ибрагим Григорич не смолчал, хотя он просил. Отвечать было бессмысленно.       — Рома, посмотри, пожалуйста, на меня.       И это тоже было нечестно — вскрывать его так грубо, словно выколупывать слизняка тупым ножом из панциря.       — Рома.       На лбе у Ибрагима Григорича собрались морщины. Он выглядел моложе без привычного пиджака. Наверное, он тоже устал.       — Да, — он и сам не знал, с чем согласился.       Но, видимо, что-то отразилось на его лице в то мгновение, потому что Ибрагим Григорич переменился за долю секунды: вся мягкость и теплота черт схлынули — вместо них взошла незнакомая дикость, ожесточившая его. Озлобленно волчье выражение уставилось в никуда — и Рома понял, что Лев, будь он здесь сейчас, непременно оказался бы мертв.       Ибрагим Григорич сглотнул, моргнул, осмысленно словил взгляд глаза в глаза — и наваждение прошло. Потом встал со скамьи и сходил два круга туда-сюда — Рома молча следил: в сторону дерева, в сторону крыльца и наконец к нему, перед ним, на колени.       — Послушай меня внимательно, Рома. Я тебе — никто. Я даже не твой лечащий врач официально. Единственный, кто имеет над тобой полное влияние, — Лев как опекун по твоей недееспособности. Но это не дает ему никакого права делать все, что он пожелает. Это… неправильно, Рома. Это преступление. И доказать его вину, лишить его прав — не так уж и сложно на самом деле. Я не брошу тебя на протяжении дела — мы пройдем это вместе. Клянусь тебе всем святым. Тебя нужно оградить от него.       Он слушал это все и думал, что костыль свалился на землю — неудобно наклоняться будет; что у Ибрагима Григорича настолько тяжелые волосы, что их даже ветер не трепал; что кто-то перед ним впервые в чем-то клялся.       — Я рад это слышать от вас.       Ибрагим Григорич насупил брови, но тут же слабо улыбнулся.       — Верю, что об этом говорить тяжело. Но ты хотя бы не молчи, ладно? Я попробую что-нибудь придумать, — и нерешительно протянул руку, застывшую над ладонью Ромы.       Кожа у Ибрагима Григорича была горячая и сухая, как и в тот раз. Он грел об нее ледяные пальцы. Это было приятнее, чем слова.       — Вы только не переусердствуйте, Ибрагим Григорич, — вышло с горькой усмешкой.       Возможно, для него не все было потеряно.