Досадная помеха

Когда Кэйа впервые после возвращения Дилюка пришел в таверну, над Мондштадтом светило летнее солнце. Он помялся на пороге, не совсем уверенный в том, что готов Дилюка увидеть вживую. Он видел его во сне практически каждую ночь, и это выматывало. Увидев его в реальности, что он почувствует? И что важнее, что почувствует сам Дилюк? Выгонит? Наорет? Обругает? Сделает вид, что они не знакомы? Сделает вид, что все в порядке? Кэйа не знал, какой вариант хуже, не знал, какого варианта боялся больше всего. Не знал даже, сам-то он будет в порядке? Толкнул все-таки дверь, натягивая на лицо улыбку. Гул голосов заглушил мысли, спертый, душный воздух на мгновение лишил дыхания. Кэйа с трудом вдохнул полной грудью и заставил себя посмотреть за стойку, туда, где Дилюк протирал бокалы. И совсем перестал дышать. Так не пойдет. Он ударил себя кулаком по груди, успокаивая бешено забившееся сердце, со свистом втянул воздух и сделал несколько шагов вперед. С каждым из них будто бы стирались все те месяцы, годы, что они не виделись. Казалось, что Дилюк всегда был здесь, всегда сдержанно-вежливо общался с гостями, внимательно следил за тем, чтобы никто не перепил и не начал буянить, всегда был в Мондштадте, Кэйа прошел к стойке, сел на высокий стул, и будто бы только сейчас Дилюк его заметил. От его равнодушного взгляда стало тошно. Наверное, именно это — самый плохой вариант. Наверное, именно этого стоило бояться больше всего. Уж лучше бы он орал, лучше бы ненавидел, лучше бы выгнал взашей, чем смотрел на Кэйю как на одного из тысячи людей, что проходили через таверну. — Можно сделать заказ? — спросил Кэйа. — А зачем еще ты сюда пришел? — вопросом на вопрос ответил Дилюк. Увидеть тебя. Поговорить. Сказать, что я не злюсь ни за то, что ты сделал, ни за то, что пропал так надолго, бросив меня. Сказать, что мне жаль. Сказать так много всего. Сказал только: — Налейте мне вина. Этим обращением на «вы» делая стену еще прочнее. Дилюк выполнил заказ, тут же переключаясь на другого гостя, будто Кэйа ему и правда никто. Быть может, так было правильно. Не стоило бередить раны друг друга, не стоило поднимать со дна души то, что было надежно похоронено так долго. Не стоило искать специально встречи. Конечно, рано или поздно они пересеклись бы — Мондштадт не такой уж огромный город, — но приходить вот так и смотреть в лицо человеку, которого когда-то любил, было глупо. Поэтому Кэйа начал так делать регулярно. Уходил, если за стойкой был Чарльз, оставался до поздней ночи, если работал Дилюк. Крутил вино в бокале, в нестройном свете наблюдая, как стенки на мгновение окрашиваются красным, выстукивал пальцами по стойке непонятный ритм, болтал ногой, приветливо здоровался с зашедшими в таверну приятелями и друзьями, всегда отказываясь присоединиться к ним за столиком. За стойкой ему было уютнее. За стойкой он мог быть так близко, насколько это сейчас вообще было возможно. За стойкой он мог наблюдать, как Дилюк разливает напитки отточенными движениями, как вытирает только вымытую посуду, как рассчитывает гостей, как обменивается с кем-то колкими фразами. С кем-то — но не с ним. Как будто Кэйа был для него пустым местом. Порой даже дозваться с первого раза его не получалось. И это било намного сильнее, чем можно было представить. Кэйа тоже старался держаться равнодушно. И пусть для этого приходилось пить так много, что еще чуть-чуть и ему придется просить аванс, чтобы купить еду. Он хотел опьянеть, хотел напиться настолько, чтобы наконец открыть рот и спросить, правда ли Дилюк ничего не чувствует, глядя на него? Правда ли ему все равно или он просто научился скрывать свои эмоции так виртуозно, что лицо казалось безжизненной маской? Правда ли они больше друг другу никто? Быть может, тогда бы он смог перестать сюда приходить. Продолжил бы жить спокойно — насколько это возможно, — перестал бы о нем думать — пусть это и казалось невозможным. Но Кэйа не спрашивал, Дилюк тоже не спешил вступать с ним в диалог. И это стало так привычно, что когда однажды, ближе к концу лета, Дилюк сказал: — Я закрываюсь, уходи, — Кэйа не сразу понял, что тот обращается к нему. — А я думал, ты работаешь до последнего гостя. — Да, — согласился Дилюк, — но ты не гость. — А кто же? — Досадная помеха, из-за которой я не могу пойти домой. Они и раньше оскорбляли друг друга, особенно в детстве, когда внутри бурлили подростковые гормоны и дух соперничества, но никогда это не звучало настолько обидно. Никогда так не давило изнутри. Досадная помеха. Хотелось спросить, и это все? Хотелось перегнуться через стойку, схватить за грудки и встряхнуть, заставить взять слова назад, но это ничего не изменит. Как и Кэйа ничего не может изменить. — Выпью еще один бокал и пойду. — Я тебе больше не налью. — Отказываешь лучшему клиенту? — Ты не лучший клиент. — Дилюк остановился напротив, скрестив руки на груди, и, кажется, впервые посмотрел Кэйе в лицо. — Да, да, досадная помеха. — Кэйа сполз со стула, не глядя кинул на стойку несколько монет и вышел из таверны. Когда Дилюк его не замечал, было тяжело, когда посмотрел прямо в лицо — стало невыносимо. Чего он, Кэйа, вообще ждал? На что рассчитывал? Что просто будет сидеть напротив, наблюдать и все наладится само по себе? Да и чему налаживаться, если между ними ничего не было? Он хотел, но не успел признаться в чувствах тогда, теперь уже точно слишком поздно. Быть может, несколько лет назад Дилюк бы ответил взаимностью, быть может, отказал бы — Кэйа не мог этого знать. Но все равно носил свою любовь в сердце как самую важную в мире вещь. Самую важную для него и больше ни для кого. Быть может, стоило вытравить это чувство уже давно. Но он продолжал ходить в таверну, продолжал пить вино из винокурни, с которой было связано так много хорошего и плохого, и смотрел на человека, с которым было связано все. Дилюк казался одновременно знакомым, родным и совершенно чужим. Он стал взрослее, во взгляде к юношескому упрямству добавились мудрость и едва уловимая усталость, от язвительных шуточек и колких замечаний, которых он для Кэйи никогда не жалел, не осталось вообще ничего. Ничего не осталось у него для Кэйи. И это было больно, неприятно, это душило, обручем сдавливая горло, но Кэйа старательно вливал в себя вино, чувствуя, как оно дерет пересохшую глотку, просиживал штаны за стойкой, не стараясь разговаривать, лишь взглядом оглаживая каждую деталь одежды, каждый изгиб тела, каждую едва заметную морщинку. Жадно ловил каждый взгляд, все отточенные движения, думал о том, как хочется взять его руку в свою, переплести пальцы, а еще лучше — притянуть Дилюка к себе, обнять и сказать такое простое: «Добро пожаловать домой, я скучал». Ничего этого он, конечно, не делал. Не был уверен, что не сгорит в пламени чужой стихии после таких вольностей. Порой лишь думал, что с огнем пришло бы облегчение, но слишком любил даже такую — одинокую — жизнь. Думал, что и правда нужно перестать приходить, уже несколько месяцев минуло с первой встречи, а все, чего он смог добиться, — раздраженные взгляды. Это было лучше равнодушия, этого катастрофически не хватало. Он даже попытался поговорить, но Дилюк оборвал его жестом и спокойным: — Я не желаю ничего слушать. И Кэйа уважал его желания и молчал, а потом, когда рука Дилюка лежала на стойке, пока он сам принимал заказ, Кэйа дотянулся и коснулся перчатки самыми кончиками пальцев. — Какого черта ты творишь? — тут же вскинулся Дилюк. Рука пропала, он посмотрел на Кэйю с раздражением, граничащим с ненавистью. Это было так непохоже на уже ставшее привычными равнодушие. Вот только на теплые чувства это не было похоже тоже. Кэйа расплатился и, смазано попрощавшись, сбежал из таверны, все еще чувствуя на себе чужой взгляд. Хотелось измениться, стать совершенно другим человеком, чтобы Дилюк больше никогда так на него не смотрел, но Кэйа все еще был Кэйей и все еще хотел, чтобы Дилюк любил его таким, какой он есть. Хотя бы не любил. Хотя бы просто не отталкивал от себя так яростно. Кэйа всегда очень многого хотел и ничего не мог с этим поделать. Как ничего не мог поделать с тем, что снова и снова приходил в таверну. Теперь Дилюк смотрел на него настороженно. И непонятно, хорошо это или лучше бы вернуться к равнодушию. Кэйе не нравился ни один из вариантов, зато все еще нравился Дилюк: насупленный и нахохлившийся, с аккуратным высоким хвостом и неряшливо выбившимися из прически прядями, с закатанными под конец смены рукавами и одетый с иголочки. «Нравился» — не совсем верное слово. Кэйа уже давно понял, что это любовь, и с каждой встречей все больше в этом убеждался. Вот только сказать вслух все еще не смел. Ведь чтобы произнести подобное, нужно быть уверенным в том, что его хотя бы услышат, а он все еще порой не мог дозваться его, чтобы просто сделать заказ. Листва пожелтела и облетела, температура воздуха понижалась с каждым днем, мир менялся, готовясь к зиме, а Кэйа все так же приходил в таверну, все так же занимал стул, все так же пил в огромных количествах вино, не чувствуя опьянения, все так же смотрел на Дилюка, все так же хотел, чтобы тот так же долго смотрел на него в ответ, и одновременно боялся этого. Все так же многое хотел сказать, все так же не решался открыть рот. Первым снова заговорил Дилюк. — Зачем ты приходишь? — спросил он. В таверне практически никого не осталось, и как только за последним гостем закроется дверь, Дилюк его выгонит, ведь он не гость, он все еще — помеха. — Зачем я прихожу? — переспросил Кэйа, чтобы заглушить готовое сорваться: «Чтобы видеть тебя, чтобы быть рядом, чтобы однажды опьянеть настолько, чтобы высказать все, что на душе, даже если для этого придется выпить весь твой погреб». Но когда Дилюк кивнул, Кэйа сказал: — Потому что у тебя лучшее в городе вино. Дилюк задержал на нем взгляд на целых несколько секунд — дольше, чем за все последние месяцы, — но больше ничего не спросил, вернувшись к уборке. Так бездарно Кэйа шансы еще не проебывал. Еще один шанс появился в середине осени. Они остались в таверне одни, Дилюк, занятый заполнением каких-то бумаг, не спешил его выгонять. Кэйа нервничал без причины и крутил бокал так сильно, что в какой-то момент он выскользнул из пальцев и полетел за стойку. Кэйа попытался его поймать, Дилюк — тоже. Кто первым отдернул руку, Кэйа не понял, бокал с оглушающим звоном разбился, Дилюк поднял полный усталого раздражения взгляд. — Что ты творишь? — Надо же, ты еще помнишь, что я здесь, я уж подумал, что стал невидимкой. На что он рассчитывал? На то, что Дилюк скажет что-то приятное? Извинится за свое поведение? Спросит, почему Кэйа так считает? Явно не на то, что Дилюк скажет: — Лучше бы так и было, — и займется уборкой, не выпрямившись, даже когда Кэйа с противным скрежетом отодвинул стул и ушел, не заплатив. Так и правда было бы лучше. Так Кэйа смог бы подобраться еще ближе незамеченным. Смог бы сопровождать Дилюка везде, старательно делая вид, что все еще является частью его жизни, смог бы вернуться на винокурню, а не наблюдать издалека. Был бы еще более жалким, зато рядом, ближе, чем сейчас. От подобных мыслей становилось так тошно, что хотелось ударить себя изо всех сил, чтобы вернуть способность разумно мыслить. И если бы это помогло, Кэйа бы так и сделал, вот только он не был уверен, что хоть что-то в этом мире сможет его спасти. Что он сможет просто жить дальше и не ходить в таверну почти каждый день, сможет жить дальше, не видя Дилюка, не разыгрывая в голове диалоги, стараясь каждый раз придумать для них счастливый конец, перестанет чувствовать себя несчастным и жалким. Наверное, он сможет спокойно жить дальше, только если в принципе перестанет чувствовать. Вот только эта магия ему недоступна. — Я хочу поговорить, — произнес Кэйа в день, когда в Мондштадте выпал первый снег. — Я думал, твоя печень откажет быстрее, чем ты решишься. — Дилюк убрал под стойку полотенце и остановился напротив Кэйи, скрестив руки на груди. Смелость, с которой он открыл рот, моментально испарилась, язык прилип к небу, голосовые связки будто сковало льдом. — Ну? — поторопил Дилюк. — Ничего. — Кэйа с усилием улыбнулся и, расплатившись, ушел, стараясь не думать, насколько же тупо он при этом выглядел. В принципе, хуже все равно некуда. Но теперь Дилюк смотрел на него чаще, и если еще недавно он этого и хотел, то теперь не знал, куда деваться от этого взгляда, ведь варианты не приходить или сесть в другом месте он не рассматривал все равно. Хотя это было бы проще. Архонты, насколько было бы проще, если бы Кэйа просто отступил, даже не попытавшись, быть может, это было бы даже не так больно, как получить отказ. Но гребаный огонек гребаной надежды упорно тлел в душе и никак не желал наконец рассыпаться пеплом. Это даже бесило. С этим Кэйа ничего не мог поделать. — Я для тебя вообще никто? — спросил он как-то. Зима уже вступила в свои права, посетителей в таверне прибавилось — теперь никто не сидел на улице, — а между ними так ничего и не изменилось. Дилюк будто бы задумался на мгновение, а потом ответил: — Источник дохода. Хотя бы не «досадная помеха». Неплохое повышение. Совсем не то, чего Кэйа бы хотел. Он криво улыбнулся и заплатил за вино больше, чем должен был. В следующий раз Дилюк с него платы не взял, будто бы не желая быть в долгу. Будто бы не желая, чтобы их связывало даже это. — Знаешь, почему я прихожу так часто? — спросил Кэйа, когда один год сменился другим. — Что, не из-за лучшего в городе вина? — хмыкнул Дилюк. Казалось, настал отличный момент развить шутку, поговорить весело и непринужденно, как в старые добрые времена, казалось, приложить немного сил — и все станет как прежде. Еще немного, и Кэйа стал бы профессионалом самообмана. Потому что, конечно, как раньше ничего не будет, и лучше не будет, и вообще — не будет ничего. Ведь Дилюк снова отвернулся, не дожидаясь продолжения диалога, и забыл о Кэйе до тех пор, пока не нужно было закрываться. — Не хочу туда выходить, — проныл Кэйа, глядя за метель за окном. — Вот уж не думал, что холод тебя пугает. «Холод — нет, — подумал Кэйа, — а вот твоя холодность — да». Наверное, это не совсем верное определение его чувств, но другое слово на ум не шло. Наверное, стоило с этим заканчивать, а то он скоро и остатки своей жизни во что-то более-менее цельное собрать не сможет. Но вместо этого он начал заказывать вино не бокалами, а бутылками. Дилюк смотрел неодобрительно, как будто ему было до Кэйи какое-то дело, но против ничего не говорил. Крайней степени отчаяния Кэйа достиг к концу зимы. Просто не мог больше молчать. — Знаешь, я тебя любил, — сказал он, когда в таверне никого не осталось. Кэйа даже удивился: столько времени он не верил, что у него язык повернется сказать что-то подобное, а на деле все оказалось поразительно просто. И Дилюк, смотревший на него с равнодушной усталостью, практически не причинял боли. Быть может, все эти дни в таверне и были для того, чтобы и Кэйе стало настолько все равно, что отсутствие реакции не пробило новой дыры в грудной клетке. — Знаю, — ровно произнес Дилюк. И вот это был удар ниже пояса. — И до сих пор люблю, — грустно добавил Кэйа, вымученно улыбаясь. Дилюк вздохнул, протирая стойку. — Сочувствую, — искренне сказал он, и вот это было по-настоящему больно. Он не ответил, не сказал «а я тебя нет», не попытался перевести это признание в шутку, даже не съязвил в ответ. Он так искренне посочувствовал, будто бы Кэйа чем-то болен или у него в жизни что-то произошло. Будто бы его любовь — его драгоценность — просто досадная помеха, которая мешает жить, но от которой вполне можно было бы избавиться. — А ты? — все-таки выдавил Кэйа, чувствуя, как уголек надежды медленно превращается в золу. — Это не важно, — все так же ровно ответил Дилюк, останавливаясь напротив и опираясь о стойку ладонями, совсем рядом с руками Кэйи. — У нас бы все равно ничего не вышло. Кэйа не мог с этим спорить. Хотел бы, но не мог. Он так часто мечтал о нем — о них, — так старательно придумывал для них счастливый конец, вот только даже фантазии влюбленного человека на это не хватало. — Мы слишком разные и слишком много натворили. Мы бы все равно расстались в итоге. И было бы еще больнее, — добавил Дилюк, будто бы оправдываясь. Как будто сейчас — совсем не больно. — Да, — согласился Кэйа. — Вот только я бы все равно попытался. — Он посмотрел на руки Дилюка, борясь с желанием накрыть их своими, и поднял на него взгляд, без страха глядя прямо в глаза. — И в этом наше самое важное различие. Он даже смог улыбнуться. Он даже смог убрать со стойки руки, заменив их монетами, смог встать и ровно пройти к двери, понимая, что на месте так долго сдерживаемых слов теперь зияет неожиданно приятная пустота, с которой вполне можно жить. Когда Кэйа, дав себе обещание сюда не возвращаться, закрыл за собой дверь таверны в последний раз, на улице только-только начиналась весна.