golden painting kinpekiga

Светило Солнце, пробиваясь мягкими лучами сквозь приоткрытые жалюзи на окнах школьной библиотеки. Медленно покачивались косы, тихо и не спеша заплетенные нежными пальцами ранним утром. Ран читает книгу, погрузившись в нее полностью. Прикрытые глаза, мерное дыхание и едва уловимый шелест перелистываемых страничек с английским текстом. Полный покой окутал душу, и он, сонно улыбаясь, потягивает ногами. Хорошая книга, как незабываемый сон. Ран так же неспешно отодвигает мягкий стул, бесшумно подходит к полке и кладет на место свою. Пальцами проводит по корешкам, выбирая следующую, и берет ту, что с бордовым переплётом. Улыбается своим мыслям, что золотистым ковром стелются в голове. Он со своего места смотрит в сторону стола из тёмного дерева, и видит, что прочитал уже много. Лучи тёмного медового оттенка ложатся на аккуратную стопку книг, заставляя маленькие пылинки медленно вальсировать друг с другом. Уже закат. Рану нужно пойти домой и поужинать вместе с любимыми родителями. Мама приготовила небольшой пирог ещё вчерашним поздним вечером. Закрывает кабинет, почти не издавая звука ключами, и идёт по широкому безлюдному коридору к выходу. На гладких бежевых стенах золотисто-розоватые блёстки от солнечных объятий и Ран подставляет навстречу любимой звезде голову, щуря мягко-молочные, цвета душистой сирени, глаза. Бесшумная улица с тянущейся в бесконечную даль песочно-шоколадной лентой асфальта, мелодичное позвякивание фуринов тихих магазинчиков и небольшой ветерок от незаметно пролетевшего мимо велосипеда с беззвучным водителем. Ран останавливается и поправляет сумку на плече, склоняя голову вбок. Тихо подходит к магазинчику, с мягкой улыбкой рассматривая цветы, которые наполняют легкие ненавязчивым сладким ароматом. Чувствует, как раздается шорох от открываемой двери и разносимая уютным вечером по всей улочке игра фурина нежно скользит по уху. Ран берет бархатистые стебельки очаровательных сиреневых цветочков в руки. Легкие снова расширяются, негромко зовя за собой запах, а Ран кладет такие же тёплые, как руки Солнца на безмятежно улыбающемся лице с морщинами, монетки в такую же морщинистую руку бабушки. Он безмолвно склоняет голову, и плавно исчезает, оставляя за собой ещё одно теплое воспоминание. Фигурка бабушки, все так же неподвижно стоящей с улыбкой и полностью прикрытыми глазами, размывается в вечернем мареве. Дом весь опылён вечерней дремотной пыльцой, а из окна вкусно вытекает горячей волной запах выпечки. Ран ставит обувь на полку и мягко ступает на кухню. Её губы в улыбке теплы на взгляд, в глазах плещется млечный путь.  — Анемона? Это прекрасно, душа моя. Цветы ставятся в вазу, а объятия уносят в детство, укладывая в надежную материнскую утробу. Запах мирно сопящих малышей с податливой кожей щекочет нос. Под тонкими пальцами сжимается её кофточка.  Мама поглаживает красивый нос Рана с заботливой нежностью. Папа бесшумно обнимает со спины семью, погружая в надежную безопасность и опору. Шелест темно-грушевой скатерти, тихий звон вилок, темное золото Солнца, сползшее на пирог с сахарными яблоками, приготовленный мамой. Ложка меда, покрывающая изгибами верхний слой янтарной смолой, кладется Раном на стол.  Он лежит в кровати, лунное серебро временно белит его умиротворенное лицо. Раскинутые волосы ореолом расходятся на подушке, открывая тонкую и фарфоровую шею, аккуратную, как у фламинго. Дни пролетают размеренно, золотистые вечера медленно погружают в мягко поблескивающий воздух. Он показывается с другой стороны: воздушной, густой, сладостной, розовато-сиреневой.  Ран просыпается сам, без будильника и лишнего шума. Шторы открыты и мягко шевелятся из-за прохладного ветерка, незаметно подползающего в комнату. На рассветном небе тысячами хрустальных осколков рассыпались золотисто-белые всполохи. Вдали густым йогуртом растёкся розовый развод, нежно обвившийся с персиковым.  Ткань рубашки удобно располагается на руках и торсе, свободно дыша и шурша от движений и ветерка. Ран заплетает слегка вьющиеся после сна волосы в две аккуратные косы. На ощупь шелковистые и податливые, на взгляд - робкие касания угля с золотом. Под покрывалом рассветного янтарного цвета они – переплетения солнечных лучей с лунным сиянием.  В школе немногословный и ненавязчивый шум. Легкие легким пухом обволакивают мягкие запахи цветов, утра, предстоящего знойного дня. На губах расцветает спокойная улыбка, сиреневые глаза мирно прикрыты веками. — Хайтани-кун, ты знаешь, что к нам пришел новенький? У него фамилия, как у тебя. Это же здорово, Хайтани-кун.  Негромкий голос девушки заботливо проводит по уху, а её лицо, сияющее легкой улыбкой с чуть заспанными глазами, дарит легкое окрыление.  День незаметно сыпется, успокаивающе тикая на часах. Дорога к библиотеке, перевивающаяся с теплым смехом школьников, обмазана темной карамелью. Утопающие в ней мягкие шаги. Бежевые стены, целующие едва уловимые прикосновения кончиками пальцев.  Колыхание густого воздуха, шелест двери и переплетения молочно-сиреневого и дымчато-лилового взглядов. Мягкий стул, стол, утопающий в вечерне медовой смоле. Гора книг прямо на любимом месте Рана.  Он подходит тихо и садится прямо напротив, сердце ритмично касается внутренней части фарфоровой груди. В безмолвном просторе сознания золотистой каплей нарушается покой, выплывает картинка с дымчато-лиловым блеском.  — Хайтани Риндо.  Улыбка Рана подсвечена солнечными волнами золотой арфы. Он мягко приподнимает ресницы, осторожно выливая сиреневое молоко. Замечает, что вид неповторимого вкуса однофамильца насыщенной карамельно-яблочной истомой плавится в груди и животе: его золотистые, как и у Рана, волосы с небесно-голубыми клавишами бережно облиты вечерним солнечным медом.  — Хайтани Ран.  Его улыбка заставляет трепетать сияющие мириады крыльев бабочек внутри Рана. Нежные пальцы, аккуратно снимающие очки, — тонкие, а один посеребрён тонкой металлической полоской.  Они склоняют головы над запахом страничек с английским текстом.  Косы Рана не успевают за ним, мягко постукивая по хрупкой спине. Ватные ноги плавно ведут его в сторону библиотеки, в глазах молоко заволакивает дымкой.  Он присаживается уже не напротив, как несколько недель назад, а рядом. Бесшумно садятся косы на рубашку, в глазах напротив дымка оседает молочно-сиреневой росой.  Несравнимые тёплые вечера текут грушевым водопадом в густой медовый всплеск проведенного неразлучно времени. Когда Ран склоняет голову набок и смотрит в тонкое стеклышко наручных часов из розового золота, бело-виноградным брызгом оседают блики на лице. Щуря глаза, он приподнимает лицо и ловит губами нежные чужие губы напротив.  Золотыми искрами всплескивается молоко, расширяя черную бездну. Но глаза напротив смотрят уверенно, а нежно-коралловые цветки раскрываются на щеках.  Сердце взрывается хлопьями лепестков сакуры.  Поцелуи тягуче-медленные. Изучающе-заботливые. Нектарно-карамельные. Черешне-грушевые.  Переплетения тонких плющей пальцев, бесконечная лента дороги домой. Сливающиеся в один оттенок взгляды, полные бесконечной нежности. Долгие домашние вечера с книгами и заданиями, душистой пыльцой припорошенные мягкими поцелуями и изучением мельчайших крапинок в глазах. Со склоненными лбами.  Букетики ароматных цветочков, предначертанных не маме, а ему. Не анемона, а нежная горечавка. С перевязанными хрупкими стебельками золотистой ленточкой.  Цветок орхидеи, аккуратно вставленный заботливыми пальцами в шелковистые пряди. Длинная фарфоровая рука, обвившая глиняную талию и приблизившая нежный Колокольчик. Тонкие уста накрывают бледно-коралловые уста, сплетаясь языками в их собственном танце. Безмолвная тишь и мягкий шелест листьев деревьев, покрытых вечерней дрёмой.  — Я люблю тебя.  Шторм сиреневого молока и соль, окислившая его. Прямой породистый нос Риндо, скользящий по щеке к хрустальной слезинке. Рука Рана, зарывшаяся в бархатную мелодию золотистых волос на затылке.  — И я люблю тебя.  Ладони Риндо, нежным замком скрепились на тонкой шее. Как у рассветно-малинового фламинго.  Их ноги ведут по золотому покрывалу садящегося Солнца, растекающегося расплавленными ирисками в воздухе.  Ран бесшумно поднимется дома по лестнице, мягко оплетая любимые пальцы, ведя наверх. Он оглядывается всего раз, чтобы увидеть трепет длинных ресниц и густой туман в глазах, удивительно перемежающийся с выражением счастья и довольства.  На кровати россыпь разноцветных волос смешивается с гармоничными, слившимися в страстном соитии с любовью, голосами. Переплетения нагих тел, высеченных скульптором, утопают в бежевых простынях. Они наполняют комнату собой, запахом сердечной привязанности, клубами янтарной остановки времени. Ощущением бесконечности.  Шелковистая кожа прижата к фарфоровой, ноги соединены, руки обнимают тело напротив. Нос Риндо сопит в ключицы Рана. Тот оглаживает небесно-голубые перышки на голове, даря поцелуй в лоб.  Колокольчик резко поднимает голову, нежно хватая в плен губы Орхидеевой куколки. Неторопливо растекается по телу медовое счастье, трогая кончики пальцев.  Ран выбирает полный блонд, не оставляя и пятнышка сажи на волосах. Утром, спустя много месяцев, под покрывалом светло-орехового оттенка с золотистой каёмкой, он лежит, под дынными лучами Солнца, с уложенной рукой на груди Риндо. Длинные блондинистые волосы волнами разошлись по подушкам.  Сонные, полные ласки и чувств глаза встречаются, укрепляя во много раз связь между созданиями любви.  Кисти художника, что запечатлевает этот момент, потом каменеют и сыплются в крошку. Чтобы больше никто не узнал секрет тончайшего золотого искусства: изображения Солнца с бесконечной карамельной дорогой жизни.