Завтра не настанет никогда

      ***

      — Эбардо.              Одно слово, шесть букв и шесть звуков, что разлетаются по огромной зале, эхом отражаясь от иссиня-чёрных стен и белоснежных колонн. Лололошка смотрит на их строгие формы и вычурные узоры капителей, словно не выучил каждую трещинку и мельчайший скол наизусть, выбив их где-то на подкорке мозга. Времени на это у него было предостаточно.       Хотя о нём, находясь здесь, судить было крайне сложно и глупо, если не абсолютно бесполезно. В месте, где того вовсе никогда и не существовало, опираться приходилось лишь на личные ощущение, вот только не было никакой уверенности, что доверять себе можно было хоть в чём-то. Иногда казалось, что за собственными размышлениями могло пройти лишь мгновенье, а иногда — что это же мгновенье могло длиться веками.       А в Тюрьме Времени как? Ведь там ждали бы такие же ощущения, верно?       От такой мысли хочется хихикнуть про себя, словно он был ребёнком, что получил долгожданную игрушку как подарок на Рождество. Ответ на этот вопрос, слава Богу, ему узнать не довелось и не доведётся, да и не хотелось особо. Ведь там он — преступник, а здесь — правитель и божество наравне с —       — Эбардо.       Ярко-зелёные горят даже в тени, созданной искусственным солнцем, что всегда было неподвижно, словно подвешено в одном и том же положении, деля комнату на две равные половины. Эбардо всегда предпочитал сторону, что находилась во мраке, в то время как Лололошке оставалось послушно устроиться ровно напротив — там, где светили яркие, но ни разу не согревающие, лучи. И было в этом, наверняка, нечто символичное, вот только парню до этого не было особого дела.       У, теперь уже, Божества, чёрные крылья, перья которых слегка трепещут и шуршат, стоит их хозяину ненароком повести ими. За этим наблюдать интересно даже — смотреть, как те слегка вздымаются, выдавая настрой мужчины даже когда его лицо оставалось спокойным.       — Ещё.       — Эбардо.       Тот всегда говорил строго, свысока и почти что приказами, словно общался не более, чем с ничтожной букашкой, которая застряла в грязи его ботинок.       А ещё явно получает удовольствие, слушая как звучит собственное имя, произнесённое чужими устами. И неважно как именно оно было сказано — в порыве злости, мольбой о пощаде, криком ужаса или сладким стоном. Мужчина, казалось, в целом получал экстаз от всего, что с ним было связано. И можно было бы спросить насколько же велико его эго, но к тому, кто решил стать Богом собственной Вселенной, этот вопрос был скорее риторический.       Эбардо продолжает смотреть на него прямо, не сводя взгляда своих ядовито-зелёных глаз. Этот цвет с ним ассоциируется прочно — от тех самых глаз до одежды и магии, вот только последняя у них на двоих была одна.       Лололошке иногда кажется, что даже кровь и та у Эбардо была зелёного цвета и обязательно тёмного оттенка — прямо как болотная тина, которая, как и зыбучие пески, привыкла поглощать всё, что в неё попало, не давая возможности спастись.       Временами возникает желание проверить это собственноручно, ногтями — длинными и острыми, точно когти — проникнуть под роговой кожный слой и прямо до дермы с её капилярами и кровеносными сосудами.       И если крови обычной вкус описывали как нечто сладкое с железными нотками, то у мужчины, он был уверен, та больше походила на кислоту — серную или хлорную, и если даже на кончик языка попадёт — обожжет.       Недобог сидит на своём кроваво-красном троне — единственном, что так выбивалось из всего его естества, создавая такой контраст, что в глазах зудит и болит и порой собственный мозг требует скорее ослепнуть, чем продолжать смотреть на это. Но он сидит вальяжно раскинувшись, и Лололошка подходит к нему сам. Аккуратно проводит по продолжающим подергиваться перьям и удивляется тому, что и их Эбардо в зелёный окрасить не решился. Видимо решил, что чёрный — более устрашающий и подходящий его статусу.       Статусу Демиурга, как он любил говорить.       — Какие у нас планы, Эбардо?       Повторять чужое имя в конце — обязательно, словно то было некой мантрой или молитвой.       Молитвы Лололошка слышал часто — их возносили небесам, статуэткам в виде людей и животных, и даже природным явлениям. Их просили о щедром урожае, о здоровье близким и родным, о мире и покое — да много о чём. А после — неизменно благодарили. Так делали, казалось, все — от мироходцев из Поэны, где главным сокровищем была та самая статуя Бога Времени, до мельчайших народов из отдаленных миров, со своими местными божками.       Сам он никогда таким не занимался. Считал, что если те и существуют — то вряд ли какое-либо внимание на такую бесполезную вещицу обращают. Они — всемогущи и велики и дела у них наверняка более интересны, чем помогать каким-то смертным. А если помогать и нужно — то придут сами, без каких-либо просьб и молений, как тот же Джодах к нему приходил.       У Эбардо дел других не было и на Лололошку внимание он уж точно обращал, в полной мере.              Парень пальцами зарывается в чужие, на удивление, мягкие пёрышки, у основания более походившие на пух.       — У нас был один план — править Вселенной. Разве не этим мы сейчас занимаемся, Лололошка?       Тот мог физически ощутить усмешку, играющую на лице Эбардо, когда тот произносит его имя, пускай и не мог видеть её. Зато прекрасно представляет, как тот языком проводит по строгому ряду зубов с выбивающимися клыками. Они даже на человечьи не похожи, скорее звериные — гиеньи или шакальи. Ими очень удобно вгрызаться в мягкую плоть прямо до костей и медленно, кусок за куском, наслаждаться трапезой, словно это была нежнейшая вырезка.             — Не знал, что твоё понятие о Мироздании заканчивается одной комнаткой и двумя стульями со столом.       — Меня всё устраивает, — самодовольный смешок, — знаешь, нет всяких… которые только и мечтали, чтобы меня в Видомнию или Тюрьму Времени заточить.       — А что, — парень от Эбардо слегка отодвигается, оказываясь с ним лицом к лицу, — боишься?       — Смешно.       И Эбардо действительно смеётся — громко и слегка хрипло, словно весь этот разговор для него — одна сплошная шутка.       — Ты правильно поступил, перейдя на мою сторону, знаешь. Наша победа была единственным возможным вариантом.       Лололошка знает, прекрасно знает, что далеко не единственным, но противоречить мужчине — значит поставить под сомнение его всемогущество, а этого тот не любил. Да и самому без мыслей об этом было жить как-то проще.       — Я не поэтому согласился.       — Да-да, помню, — Эбардо небрежно машет рукой, словно отмахиваясь от надоедливого насекомого и чуть ли глаза не закатывает, — что-то там о: " Я смогу создать мир, где все, кого я знаю, смогут жить в мире и добре». Так слащаво, тебя самого то не тошнит?       — У нас был договор.       Эбардо кривится в бешеной ухмылке и выглядит так, будто бы в любое мгновенье готов наброситься на парня рядом, прямо хищник на раненую и неспособную к побегу добычу.       Самому Лололошке всё это напоминает их старый разговор и даже зал похож, и мужчина перед ним выглядит не менее сумасшедше, чем раньше. Только теперь у того уже нет нужды разглагольствовать о своих целях и твердить о незримой связи между ними.       — Ты всегда был таким благодетелем? — голос рядом становится не более, чем шёпотом, но всё равно оглушает.       — А ты всегда был таким невыносимым мерзавцем?       — Тебе ли не знать, что всегда, мой милый мироходец.       Эбардо нависает над ним, расправляя крылья и закрывая обоих от света искусственного неподвижного светила.       — А если тебе так скучно, то ты всегда можешь развеселить меня, Лололошка.       — И чем предлагаешь заняться? Уничтожить и эту Вселенную, чтобы создать ещё одну?       — Банально. И скучно. Придумай что-то новое.       — Тогда что будет весело по твоим стандартам? Воскресить Джодаха и сыграть с ним в прятки?       — Этот напыщенный индюк, — Эбардо процеживает с явной злостью, — пусть в своей временной линии сидит и ко мне не лезет.       — Кака-а-ая жа-а-лость.       Лололошка намеренно протягивает буквы, всем видом и даже голосом высказывая своё отношение к ответу Эбардо. В глазах парня этот самый «индюк напыщенный» и злодеем то никогда не был, но виноват в проигрыше пари был сам, так что и жалеть его было не к чему.       — Но раз уж ты об играх заговорил, — мужчина скалится, а зелёные глаза горят праведным огнём, — сыграем в «кошки-мышки». Вот только тебя я уже поймал.

***

      Эбардо нравится наблюдать за ним и даже не надоедает. Будто бы парень перед ним — нечто завораживающее и такое светлое, и мужчину к нему тянет, как мотылька к яркому огоньку.       Только вот у него, как кажется Лололошке, понятие о любви отсутствует напрочь, разве что к себе, но вот к другим уж точно нет. Желание, вожделение, страсть и ещё сотни синонимов, но не любовь, нет. И даже те чувства у него были извращены до предела.       В нём будто бы всецело не было ничего чистого и светлого, и люди, так верившие в рай и ад, обязательно бы вверили ему звание дьявола, коронуя как низшего из низших. И на троне тот восседает не мнимым божеством, коим величал себя сам, а самым настоящим Сатаной, свершившим суд над всем сущим.       И звание это Эбардо подходило как никому иному. И все смертные грехи, все семь сочетались в нём настолько органично, что не было никаких сомнений, что родился он с ними вместо души. От гордыни и до алчности, разве что уныние с ним не ассоциировалось совсем, зато являлось именно тем, что он нёс за собой. Словно брат смерти и отец чумы — пятый всадник апокалипсиса.       В комнате стоит тишина, настолько идеальная, что Лололошка мог слышать биение собственного сердца и то, как кровь течет по венам. А ещё, как медленно по стенам, покрытым трещинами, стекает лава, разливаясь и формируя небольшие лужицы на мраморном полу.       Она, отчего-то, не обжигает, даже если прикоснуться к той или вовсе погрузить ладонь прямо до запястья.       Здесь пахнет дымом и гарью, и запах настолько густой и стойкий, что более напоминает туман, который проникает внутрь лёгких, оседает на стенках гортани и забивает собой всё.       Лололошка говорит, что если преисподняя и существовала бы, то выглядела бы именно так.       — Знаешь, — Эбардо произносит где-то у парня за спиной, — люди были довольно интересными существами. Некоторые даже верили, что ад состоял из целых девяти кругов.             — И на каком был бы ты?       Эбардо скалится и этот вид более, чем привычный, парень даже не помнит, чтобы видел что-либо другое на лице того за последнее время. Лололошка чувствует себя уже не дичью, а просто падалью, но мужчина и таким вряд ли побрезгует.       Его действия вымерянные и уверенные: ни одного лишнего шага, ни одного лишнего движения рукой, ни одного лишнего слова. Словно это уже было некой традицией или ритуалом — прижать к столу, оголить чужие телеса и припасть к мягкой коже зубами.       Лололошка не помнит когда именно, но в какой-то момент становится сам не против этого всего.       — На последнем, конечно же.       Кожа у младшего мироходца — бархатная, но такая нежная, на ней и раньше — во времена существования Междумирья — часто оставались синяки и порезы после вылазок, что не укрывалось от взгляда, тогда ещё, Эо. Теперь уже его очередь оставлять на той свои следы: от ногтей, и пальцев, и резцов с клыками. Они глубокие и явно болезненные, словно тот пытался прокусить насквозь.       — По рассказам, там находятся самые падшие и худшие из людей, — Эбардо почти пропевает эти слова, довольно примеряя на себя данное звание, — обманувшие доверившихся и предатели благодетелей.       — Тебе подходит.       — Несомненно.       Собственная кровь, что он ощущает на чужих губах и языке, на вкус, сложно поверить, действительно сладкая, как сок, слегка отдаёт железом, а ещё густеет быстро, оттого глотать её становится сложно.       Эбардо целует и исследует чужое тело грубо и по-собственнически, так, что в глазах звёздочки, а в ушах шумит и дышать трудно.       — А меня, — Лололошка говорит шёпотом, ведь на большее сил нет, — куда бы ты отнёс?       Мужчина берёт его лицо в свои руки и смотрит, смотрит своим диким взглядом, и парень чувствует себя жертвенным ягнёнком: того и гляди занесут вверх кинжал и вонзают глубоко в горло или клетку грудную.       — О нет-нет-нет, нет, тебе точно было забронировано место в раю.       Лололошка себя праведником и святым никогда не считал, но у Эбардо, видимо, свои мысли на этот счет были. Конечно, это ведь именно он явился ему, словно небесный луч или ангел, и помог во всём: и из Видомнии бежать, и —       — Это я тебя следом в ад утащил, знаешь?       Лололошка знает. Он не сопротивлялся.

***

      Здесь жарко. Жарко и одновременно холодно, а ещё никак и всё сразу, будто он испытывает все возможные состояния одномоментно. И пускай обжигающая магма сменяется водой — такой прохладной и на коже та должна быть приятной и остужать, легче, отчего-то, не становится. Ощущение, будто тебя сжигают на костре и кажется, что можешь почувствовать, как плавится собственная кожа, а кровь вскипает от невозможных температур.       А ещё… Эбардо. Он будто везде: и сверху, и снизу, а ещё снаружи и внутри, и его так много, что аж через чур, но и одновременно недостаточно —       Лололошке это даже нравится — чувствовать хоть что-то, хоть как-то, хотя и собственные нервные окончания кажутся воспаленными до невозможности и каждое прикосновение подобно удару тока.       Он лежит на спине покорно и лишь краем глаза поглядывает за тем, как его ноги, в районе щиколоток, крепко держат, будто стремятся раздробить кости на мелкие-мелкие осколки. Мужчина оглядывает его всего с головы и до пят, разве что не облизывается, но возбуждение на его лице более, чем заметно. Эбардо не волнует то, насколько процессом наслаждается его партнёр, он лишь стремится свои собственные животные порывы удовлетворить, но Лололошка, странным образом, все равно свою дозу блаженства получает.       Эбардо никогда много времени на прелюдия не тратит — они его не интересуют, хочется как можно быстрее проникнуть внутрь столь желанного им тела, сразу же набирая темп тот, который сам пожелает. И смотрит за тем, как парень под ним, от нахлынувших ощущений, двигает пальцами на стопах и голову назад откидывает, выставляя длинную и хрупкую шейку напоказ. И так хочется прильнуть к ней, испортив этого Агнеца Божьего своими метками.       — Помнишь, что я тебе говорил о связи между нами? — Мужчина проговаривает прямо у чужого уха, заставляя волну мурашек пробежаться по юному телу. Ответа он не ждёт, даже разговаривает, кажется, сам с собой, но, благо, у парня достаточно сил, чтобы расслышать его.       — Пустотная магия…       — Мало. Этого так мало, мой милый мироходец. Разве ты не хочешь большего?       — И чего же?       — Стать единым целым, конечно же.       Лололошка уж хочет спросить, нельзя ли их близость назвать этим самым «становлением единым целым», как это делали в каком-то третьесортном любовном романе, прочитанным им однажды, но останавливает себя, стоит чужой руке оказаться на его груди — прямо там, в районе быстро бьющегося сердца.       И ногти у Эбардо — звериные когти — тоже острые, как и клыки. Они легко расправляются с кожным покровом, так умело и уверенно, и даже не больно почти, а потом длинные пальцы проникают глубже — сквозь рёбра и внутрь грудной клетки.       — Exarserit in brevi ira eius, beati omnes, qui confidunt in eo.       Лололошка его слов не понимает, да и не слышит почти, он будто плывёт в неком небытие, пытаясь ухватиться руками за что-то, дабы просто не упасть, но Эбардо этому случиться не даёт — держит его крепко и проводит кровавыми пальцами по всему, куда только может дотянуться.       И когда юноша открывает глаза, то единственное, что видит перед собой — те самые ярко-зелёные глаза и тёмные волосы. И сердце собственное, что на чужих ладонях покоится.       Эбардо кажется, что из всех совершенных им злодеяний, это — самое преступное.

***

      В тронной зале по-прежнему стоит стол — прямо посреди комнаты, которую продолжает делить пополам искусственное Солнце. И стула всё так же два — одно более на трон похожее, обитое красным бархатом и с золотыми вставками. Второе, конечно, было намного проще, но всё еще функцию свою выполняло, да и Лололошка к нему привык, хотя временами всё ещё думал о том, что было бы неплохо поменять здесь что-то. Просто так, без особой на то нужды, сменить немного уже надоевший глазу интерьер.       Он сидит на краю, свесив ноги вниз и смотрит куда-то далеко, в сторону несуществующего горизонта, словно пытаясь высмотреть что-то, вот только вокруг — абсолютная пустота и ничего. Ничего, никак и нигде, а ещё никогда.       Скучно.       — Наш уговор, Эбардо, — парень откидывается назад, чувствуя холодный мрамор собственной спиной. Он обращается будто в никуда, но знает, что тот всё также сидит на одном месте, не двигаясь, и за ним наблюдает.       — Помню. Не сомневайся, Лололошка, разве я тебя обманывал?       — Когда? — вопрос риторический, но было нечто успокаивающее в том, что его задать и услышать-       — Завтра, — тихий смешок где-то позади, — всё завтра.