И наше проклятие - вечная жизнь.

      Пробегаясь по верхней палубе Лёва инстинктивно схватил Валеру за руку, сплетая их пальцы в замок и ловя на себе немного удивлённый взгляд юнги, но он лишь тепло улыбнулся ему в ответ. Красное солнце сегодня не щадило ни одной живой души на борту этого огромного корабля, поэтому на лбу у буквально каждого мореплавателя выступали солёные капли пота, скатываясь по вискам.       Ловя взгляд сияющих небесно-голубых глаз Лёва засиял, на мгновение замирая и проводя мягкой ладонью по чужой бледной и чуть впалой щеке. Валя выглядел слишком идеальным: эти бегающие, но счастливые зрачки, тонкая шея, которую огибал ажурный белый воротничок рубашки, аккуратные черты лица, которые хотелось разглядывать целую вечность, не шевелясь.       Они оба были слишком влюблены. Двое совсем ещё юных молодых парней, что так искрятся, когда находятся рядом и свободно могут прикасаться друг к другу с особой нежностью и чувственностью, ощущая мягкую бархатистость кожи и мимолётное появление мурашек и шумный выдох, обозначающий полное удовлетворение.       Смотря на столь ровный силуэт, что по вечерам кружился на борту судна сердце Лёвы приятно замирало, сжимаясь и отдавая теплом по всему телу, а где-то внизу завязывался сладкий узел, что легонько крутил живот, заставляя расплыться в улыбке, выражая своё неземное удовольствие.       Они скрылись за массивной деревянной дверью корабля и слились в единую тень, пробегая по ступенькам, ведущим к каютам, касаясь собственных плеч и периодически замирая, бесцельно и до духоты нежно обнимаясь, вдыхая сладкий травяной аромат, носом проводя по чувствительной шее и оставляя на ней же, рядом с кадыком, мокрый поцелуй, заставляя подавить стон и нахально улыбнуться.       Валера поправил чуть замявшиеся рукава фонарики и натянул сползший до середины голени чулок до острой коленки, после чего снова пристроился у Лёвы под боком, размеренно выдыхая, чувствуя, как чужая ладонь ложится на его хрупкую талию, которую, казалось бы, легко можно одним только неосторожным касанием переломить пополам, услышать хруст крепкого позвоночника.       На небольшом столике рядом с крохотной каютой, что больше напоминала тот самый чулан под лестницей из всем известного романа о юном волшебнике, стояла керамическая чаша с небольшими потёртостями и шершавостями по краям, доверху наполненная ярко-красными семенами граната, на которых сверху устроились маленькие капельки воды. Лёва, недолго думая, достав из заднего кармана чёрных штанов бархатный, такой же алый, мешочек отсыпал туда немного «кровавых» зёрен, всё-таки утягивая своего спутника в более скрытое от чужих нежелательных глаз пространство.       Захлопывая дверь он в очередной раз увидел своё скромное временное жилище: вязанный оранжевый ковёр на полу, из которого местами небрежно торчали нитки, керосиновая лампа, висящая прямо над бежевым гамаком в углу комнаты и ящик, доверху наполненный личными вещами самого Лёвы, в аккуратную стопочку сложенная одежда на хлипкой и пыльной табуретке, что, казалось бы, вот-вот развалиться.       Он запер дверь, плавно огибая восхищённым взором такой близкий к его душе силуэт, нежно щурясь и возвращаясь к столь любимому человеку, утягивая в тёплые объятия и чуть ли не на руках неся к, пожалуй, самому комфортному в этой каюте месту — гамаку, Лёва улёгся поудобнее и помог Валере устроиться рядом, без вопросов позволяя уткнутся бледным лбом в свою широкую грудь, сцепляя их длинные пальцы. Свободную руку Хлопов уложил возлюбленному на затылок, перебирая тёмные пряди.       Такие трепетные моменты с Лагуновым, их застенчивые прикосновения, невинные, изучающие и пробующие объятия — это самое лучшее, что в этой жизни можно испытать. Самое чистое. Лёва, всегда храбрый, бойкий и смелый никогда не мог устоять перед этим кудрявым юношей, что, казалось бы, прожигал взглядом лазурного цвета глаз, в которых, в моменты редких конфликтов, если приглядеться, бушевали неспокойные воды, танцевала морская пена, кружась в ангельском вальсе, а огромные волны напоминали беспощадные акульи челюсти, что вот-вот могли бы заглотить тебя целиком. Вглядываться в Валеру Лёва очень любил, подмечая даже незначительные детали.       Он слышал свистящее дыхание и ощущал слабую щекотку в районе солнечного сплетения, а сам упокоил сильные ладони на чужой спине, которую от соприкосновения с пышущей жаром кожей отделяла атласная рубашечка, нарочно вычурная и привлекающая внимание, что приятно прилегала к телу, заставляя восхищённо замереть, подавившись вздохом и возрадоваться, что этот юноша, которому, как казалось Лёве, каждый обязан уделять своё сокровенное внимание, одаривая трепетным взором, если не полностью, то всей своей душой принадлежал ему, Хлопову.       Он, касаясь мягких и бледных щёк Валеры, чуть отодвинул его от себя, чтобы спустя мгновение вновь прижать, но уже в мягком поцелуе с абсолютно невинным соприкосновением розовых губ, что с каждой секундой приобретали более алый оттенок, вместе с напряжением атмосферы и жаром желания, но в какой-то момент аккуратная ладонь с изящными костяшками пальцев упёрлась в Лёвину широкую грудь, настойчиво отодвигая от себя, отстраняясь от поцелуя, оставляя тонкую ниточку слюны.       — Что-то не так? — поинтересовался Хлопов, характерно приподнимая бровь, позволяя возлюбленному отстраниться.       — Я не хочу.       Три слова: «я не хочу» и одно звучное «хорошо» и двое юношей уже спокойно лежат в гамаке, вжавшиеся друг в друга крепкими объятиями, словно слепые котята, что не могут друг друга найти, жалобно тычась друг в друга носами и лишь изредка мажа губами по коже лица, параллельно руками касаясь шёлковых волос.

***

      А утром… Хлопов не обнаружил приятного тепла и ощущение биения сердца под боком, но не удивился, ибо Валера частенько просыпался ни свет, ни заря, убегая помогать морякам, бегая по палубе с мешками и сумками, что не могло не умилять.       Он всегда так стремился помочь, что уже, спустя бесчисленное множество мореплаваний начинало казаться, что если хоть раз Валерка не отправиться с ними, то судно разрушиться, развалиться и пойдёт ко дну, разбившись о скалы. И все умрут и останется от них лишь разбитый скелет да немногочисленные сокровища и драгоценности, и те расплывутся по океану, образуя некую морскую жемчужину, хранилище.       Он вышел из каюты, на ходу поправляя широкие штаны из мешковины длиной до колен и галантно расстёгивая одну пуговицу рубашки, ибо сегодняшний день обещал быть разгорячённым палящим солнцем, но не настолько, чтобы расхаживать с голым торсом, светя проступающими кубиками пресса и сильными руками, что явно повидали многое.       На удивление, все моряки столпились в одном месте, около вантов, а самый юный из команды корабля, совсем ещё мальчишка, тринадцатилетний юнга Гурка, опёршись на перекладины, стоял на марсе, глядя сверху вниз на образовавшуюся кучку и вряд-ли видел хоть что-то за широкоплечими мужчинами.       Валеры не было нигде, что заставляло заволноваться, Лёвка оглянулся по сторонам в поисках бледной, но такой изящной, почти царской фигуры, но не увидел ничего. Он старался не поддаваться волнению, ибо, скорее всего, его возлюбленный просто был в трюме, занимаясь порученными делами. В безопасности.       Он почти успокоился, но стоило ему повернуть голову в сторону капитана корабля, то он увидел на его руках затхлое тельце с запёкшейся кровью на шее и в испачканной этой же жидкостью серой тунике, что колыхалась на горячем ветру. Глаза округлились, а внутри, кажется, всё сжалось. Сердце на долю секунды разорвалось и в глазах потемнело.       Почему       Он       Не первый       Кто увидел       Его смерть?       В одно мгновение и за несколько шагов он добежал к коренастому мужчине, с заметно выступающими слезами на глазах взглянув на труп. Валера был по-прежнему восхитительно красив, как фарфоровая кукла у коллекции седого старика, живущего в нескольких поворотах от скромного жилища семьи Хлопова, что каждый свой визит сопровождал чудесным подарком для детей, преподнося какую-нибудь игрушку, одной из которой и стал мальчик на шарнирах с кудрявыми чёрными волосами. Он запомнил эту куклу и, когда пару лет назад познакомился с молодым лоцманом Лагуновым знал, с чем его можно сравнить.       Протянув руку, он коснулся гладкой бледной щеки и ладонь его пробрал холод. Он опустил взгляд на тонкую шею и, пусть на была вся в крови, но на ней было всего две небольшие ранки: маленькие красные точки на сонной артерии, как в детских страшилках про вампиров.       Было принято решение захоронить Валю в море на следующий день, что, возможно и стало роковой ошибкой для всех.       А для Лёвы это имело… особые последствия.

***

      Ночью, ворочаясь в гамаке, он представлял себе картину убийства. Того, как какой-нибудь матрос тоненьким ножом проехался по девственной шее молодого юноши у которого, казалось бы, всё впереди. Он даже… поплакал немного, скорбя о потерянном и о том, что спасти его не сумел и где-то на этом огромном корабле навсегда останется покоится чистая душа в которой, как казалось, не было ни одного греховного пятна.       От платяного шкафа до тумбочки протянулась длинная тень и дрогнула соприкоснувшись с кроватью, растворяясь в кромешной тьме, доверяясь мраку ночному и, была бы тень живым существом, осталась с ним навсегда.       Но неожиданно мрак обрёл изящные очертания человека. Невысокого, немного угловатого. Прямо за Лёвой раздался шёпот. Сладкий такой шёпот… голос, исходящий от самого восхитительного в мире человека. Лагунов… но как? Слишком реальная галлюцинация после пережитой потери? Или буревестник психического отклонения?       — Лёвушка… ты же хочешь быть со мной? — мурлыкал в самое ухо горячий шёпот, — быть самым счастливым. талантливым моряком…       Юноша невольно сглотнул, чувствуя дыхание на собственной шее, что была любезно прикрыта атласным воротничком.       — Я очень хочу, чтобы ты вернулся, но… — честно признался Хлопов, опуская голову и хотел было продолжить, но вместо голоса смог произвести лишь посмертный хрип и противную теплоту крови, стекающей по шее.       Валера острыми клыками вгрызся в нежную плоть, ладонями сжимая сильные плечи, открывая для себя больше пространства, буквально раздирая бархатную кожу зубами.       Отстранившись, по его подбородку стекала бордовая жидкость, а на руках покоился Лёва, чьё сердце остановилось, а на сонной артерии красовались такие же поистине крошечные лунки.       — Так лети же со мной… вместе в рай!       И тишина.