пепел

      — фатуи ведут подозрительную активность в этой, этой и этой точке.       кэйа не слушает, плавая в вязкой тине болота из отвлечённых мыслей. кэйа одновременно здесь и одновременно где-то в стратосфере. там он задыхается от недостатка кислорода, царапает глотку, срывая кожу, будто это поможет сделать вдох, а лучше — захлебнуться кровью, почувствовать металлический сладкий привкус на языке. здесь — джинн и дилюк, которые заняты обсуждением задания, где требуется помощь винодела. здесь дилюк, который не замечает кэйю. он даже не смотрит в его сторону, пока альберих тонет. никому нет до этого дела. дилюку особенно.       кэйа стоит в кабинете магистра в штабе ордо фавониус, вальяжно опираясь бедром о стол для совещаний. смотрит на разложенную карту с пометками и не видит ничего. только одно сплошное пятно, пока голос в голове скребёт по нейронам мозга кирпичом по грифильной доске. болезненные импульсы бьют по черепной коробке, грозясь оставить лишь осколки костей. кэйа не против. он слушает этот скрип, надеясь, что голова просто взорвётся, оставив на чистом ковре кабинета лишь кровавые ошмётки. бедной ноэлль придётся тщательно выдраивать искусственную овчину, но кэйе всё равно. ему просто хочется, чтобы всё закончилось.       — …йа… …эйа, — чей-то голос пробивается в ушные раковины, раздражая барабанные перепонки и приглушая скрежет. — кэйа!       — м, что? — кэйа всплывает на поверхность, возвращаясь в здесь и сейчас. едва заметно вздрагивает плечом, якобы поправляя мех накидки.       — ты вообще слушаешь? это задание очень важное, его нельзя провалить, — джинн смотрит внимательно, хмурит блондинистые брови, а альберих смотрит на образовавшиеся морщинки и голос скребёт, что кожные складки на женском лице выглядят отвратительно. некрасиво. и в появлении этих складок виноват кэйа. — пожалуйста, отнесись к этому серьёзно.       — скорее селестия упадёт, чем сэр кэйа отнесётся хоть к чему-нибудь серьёзно, — голос дилюка звучит не зло, не осуждающе. он звучит безразлично.       кэйа заставляет лицо работать. скуловые мышцы, которые крепятся к скуловым костям и идут к уголкам рта, сокращаются, растягивая рот в разные стороны. у кэйи одна скуловая мышца расщеплена и на щеке виднеется по-детски невинная ямочка. леваторы и подбородочная мышца тоже приходят в действие, повинуясь посылаемым импульсам мозга, складывают губы в нужное положение. кэйа улыбается. он тренировал эти мышцы, как и остальные на теле. тренировал, чтобы все брошенные улыбки и усмешки выглядели естественно.       дилюк недовольно дёргает верхней губой, цокая языком. кэйа отмечает, что названный брат задействовал только леваторы, и думает, что остальные мышцы на чужом лице давно атрофировались.       — не вижу никаких причин так переживать, магистр, — голосовые связки и язык кэйа тоже тренировал, поэтому голос звучит расслабленно, лениво. не дрожит и не ужимается, как внутренности в районе живота в моменте, когда из гортани выходят звуки. — это всего лишь парочка лагерей фатуи.       — на драконьем хребте, — отрезает джинн. её плечи поднимаются чуть выше, а ноздри раздуваются, вдыхая кислород и шумно выпуская углекислый газ в усталом вздохе. — место опасное, поэтому, капитан альберих, будьте добры внимательно выслушать план действий.       кэйа едва не морщится от такого обращения, но собирает жалкие остатки шестерёнок в голове, которые скрипят ещё хуже и громче, проходясь по нервам, как смычок по ржавым струнам. он осознанным взглядом смотрит на карту, делая вид, что ему слушать рагнвиндра намного интереснее, чем наблюдать за ползающим по столу муравьём. может, придумать ему имя? этот муравей умудрился заползти в штаб и в наглую перебирать своими лапками по столу в кабинете самого действующего магистра. альберих про себя восхищается, гордо называя насекомое альфонсом. имя, подходящее для рыцаря.       было, пока дилюк не раздавил храброго воина, размазывая по бумаге крохотное тельце и оставляя кровавый след в области долины звездопадов. кэйа хмурится и поднимает взгляд на полуночного героя, прославленного убийцу насекомых, чтобы наткнуться на чужое недовольство. на фоне джинн продолжает выдавать бесполезную информацию. альберих знает, что всё равно всё пойдёт не по плану и эта информация из рапортов других рыцарей не понадобится. но джинн всё равно продолжает и даже не замечает, что названные братья её не слушают.       у дилюка в глазах красное море гневного пламени и кэйа стоит в самом эпицентре. оно сжигает сначала одежду, потом кусает кожу, мышцы, добираясь до костей и превращая их в горстку пепла. кэйа чувствует фантомный запах палёной шерсти и жареного мяса. желудок скручивает сильнее. так, что хочется схватиться за живот и согнуться в три погибели, переломав позвоночник.       его тошнит.       тошнит от воображаемого запаха прямо на стол, за который он хватается, как за спасательный круг, пока желчь и непереваренные остатки вчерашнего ужина выливаются через рот и нос. кислый привкус во рту и запах вызывают новые рвотные позывы и кэйа позорно давится своей же блевотой, мечтая просто захлебнуться и перестать быть.       но вместо этого у него звенит в ушах и дрожат колени. от падения на пол его спасает настрадавшийся за сегодня всё тот же деревянный стол, на который он опирается двумя руками и не двигается. кэйа смотрит на то, что выплюнул его желудок, опустив голову. на переферии сознания он чувствует, как из приоткрытого рта капает вязкая слюна и из носа течёт, но мысли снова не здесь. он не здесь. он там, где темно и страшно поднять голову. альберих знает, что увидит отвращение на лицах. джинн сразу отвернется, он знает это. джинн воспитанная, а вот дилюк…       дилюк скривится. его атрофированные лицевые мышцы заработают, скорее всего, со скрипом. кэйа представляет этот звук и тихо смеётся. потом он представляет выражение лица. как густые брови под челкой хмурятся, как губы кривятся и как в алом море пламени появляется презрение. он и сам себя презирает. ему самому противно. он не может сдержать новый позыв, выплёвывая желудочный сок — больше ничего внутри не осталось — и всё-таки грузно сваливается на пол. удар коленных чашечек о дубовый пол бьёт по ушам, но альберих боли не чувствует. ему пусто, как теперь и в его желудке.       — кэйа! — шум в ушах разрезает чужой голос. кэйа слышит, что он взволнованный, обеспокоенный. думает, что он окончательно сошёл с ума. — бездна тебя дери, альберих, посмотри на меня!       кэйа слушается. отрывает взгляд от пола, еле поднимая вмиг ставшую тяжёлой голову. перед его глазом то же алое море пламени но на этот раз оно не сжигает заживо. оно волнуется, мягко облизывая кожу и оставляя лишь волдыри, не ожоги. он чувствует тяжёлые ладони на плечах, которые сдавливают до боли, будто хотят раздавить кости в порошок, но так даже лучше. так кэйа постепенно возвращается в сознание. пытается понять, что происходит в душном кабинете, почему джинн выглядит такой напуганной, а дилюк сидит перед ним на коленях, пачкая дорогие хлопковые брюки в его, кэйеной, рвоте. понять не получается и от попыток виски пульсируют, отдают болью по всей черепушке. кэйа хрипло выдыхает, заваливаясь вперёд и пачкая слюной с желчью плотный чёрный сюртук.       он морщится и рукой в печатке пытается оттереть слюнявое пятно на чужой одежде, но только размазывает ещё больше, пока руку крепко не перехватывают. ну вот, сейчас его ослабленное тело оттолкнут и он развалится на полу не в состоянии подняться на дрожащие ноги. кэйа не против. он знает, что заслужил. да и стать какой-нибудь надковёрной молью всяко лучше, чем то, что он имеет сейчас.       — архонты, ты ответишь что-нибудь или нет? — дилюк не злится. в его голосе всё ещё нет ни злости, ни раздражения, ни безразличия. кэйа лишь отупело моргает и зарывается носом в чужое плечо. вдыхает шумно запах, стараясь перебить кислятину.       — я позову барбару, — а вот голос джинн дрожит. она впервые видит такого кэйю. обычно он не выплёвывает содержимое желудка ей на стол и не падает так, словно из него резко вытащили хребет.       обычно он сильный. достаточно сильный, чтобы не вестись на скрежет в голове. чтобы держать на плаву то, что осталось от кэйи альбериха. тот пепел, что оставил после себя феникс. этот пепел кэйа небрежно собрал в ладони и закинул в урну — своё тело — оставляя существовать на автомате. он вырезал на урне новые гравировки, вешал ярлыки, превращая её в вазу, чтобы она всем нравилась. но открыть крышку и посмотреть, что внутри, кэйа никому не разрешал.       обычно.       но сегодня — не как обычно. сегодня кэйа переполнил урну и она разбилась, давая пеплу развеяться по ветру.       — не надо, — дилюк прочищает горло, сглатывает застрявшую мокроту и крепко держит кэйю. альберих немного удивлён, что его, всё же, не скинули. — джинн, на задание тебе придётся отправить кого-то другого. кэйю я заберу.       — но как же?..       — джинн, пожалуйста.       и джинн ничего не может возразить, ведь дилюк сказал «пожалуйста». она всё ещё воспитанная девушка, поэтому только кивает и подходит ближе, берёт альбериха под руку и помогает поднять пластилиновое тело. кэйа никак не помогает. у него нет на это ни сил, ни желания. он куском мяса висит на плече названного брата, не в состоянии перебирать ногами. над ухом слышится усталый вздох и тело взлетает над полом. сразу становится как-то легче. капельку, но легче. только кэйа не знает, куда направить взгляд, поэтому он мечется от интерьера кабинета, до красного пятна чужих волос перед лицом. и так по кругу, пока глазное яблоко не начинает ныть от напряжения, но он не прекращает им вертеть туда-обратно, не понимая смысла короткого разговора.       картинка кабинета сменяется на серые стены коридора, но красное пятно остаётся. картина стен меняется ночной мглой города, а пятно всё ещё на месте. кэйа решает, что на нём и остановится. вгрызается в несчастную прядь взглядом.       дилюк старается идти медленно, не трясти лишний раз. на всякий случай. его глаза бегают не так часто, но он следит и за дорогой, и за лицом кэйи. дилюку не нравится то, что он видит, и смотреть ему не хочется, но он смотрит. смотрит на бегающий покрасневший глаз, на засохшую слюну, размазанную по смуглым щекам, на запачканный мех накидки и слипшиеся от рвоты волосы. думает, что тогда в кабинете, когда заметил, что альберих смотрит далеко не на карту, раздавил не только муравья. кэйю он раздавил ещё раньше и теперь несёт лишь пёструю оболочку.       — кэйа, поспи. я разбужу, когда дойдём, — дилюк говорит тихо, почти даже ласково, прижимая болезную голову к своему плечу и давая снова спрятать в нём лицо.       кэйа пользуется и прячется. прячется от внешнего мира в плече, пока его несут бездна знает куда по пустынным тёмным улицам мондштадта. он действительно засыпает, потому что воспалённый психозом мозг больше не в состоянии переваривать ни окружение, ни ползающие тараканами по извилинам мысли. кэйе впервые за последнее время спокойно. впервые не надо заставлять сознание пребывать здесь и можно просто где-то в обволакивающей и приятной темноте, слушая под ухом, как чужое сердце гоняет кровь по крепкому телу.       дилюк не обманул. он действительно расталкивает кэйю, когда они доходят до его квартиры. альбериху требуется несколько минут, чтобы прогрузить свои системные установки и переварить смысл повторяющегося несколько раз вопроса. с первым он справляется на два с минусом, но справляется, узнавая дверь в свою квартиру. со вторым сложнее. услышанные буквы не складываются в слова и от мыслительного процесса по голове будто бьют наковальней. с размаху и со всей душой. кэйа скулит. скулит отчаянно и хватается за свои волосы, оттягивая с силой. думает оставить себе пару проплешин, лишь бы унять головную боль.       он далеко не сразу понимает, что чужое тело его больше не греет, а задницу холодит каменная брусчатка, которой выложены улочки мондштадта. зато сразу понимает, что его руки держат. и держат крепко, не давая и пальцем шевельнуть. кэйа смотрит напротив рыбьим глазом. пытается собрать образ названного брата напротив по тем кусочкам, которые может сейчас воспринимать. напротив него шейный платок с брошью и кэйа понимает, что лицо должно быть выше. но выше только челюсть и губы, которые двигаются в попытках донести хоть что-то. альберих правда старается. до боли в глазу старается разобрать слова и понемногу у него начинает получаться.       — кэйа, ты меня слышишь? — дилюк задаёт этот вопрос уже двадцатый раз. он считал. терпеливо ждал реакции и считал, получая дёрганный кивок. — умница. постарайся сосредоточиться на моём голосе, — и альберих снова кивает, всё ещё тупо смотря перед собой, наблюдая за движениями губ. — можешь сказать, где ты носишь ключи от своей квартиры? — рагнвиндр говорит медленно, а кэйа также медленно переваривает.       — во вн…реннем ка…не, — говорить оказалось сложнее, чем слушать. голос не слушался, хрипел, а голосовые связки съедали половину нужных букв и звуков. кэйа на секунду вспоминает, что ненавидит терять контроль. над своим телом и сознанием тем более. секунды хватает, чтобы его набор мышц и костей начало потряхивать.       — тише, я тебя понял, всё хорошо, — дилюк сразу замечает подкрадывающийся страх и с лёгким нажимом гладит спутанные волосы. успокаивает. кэйа поддаётся этому спокойствию. — вот так.       кэйа снова падает. отключается от реальности и возвращается в неё уже на своей кровати. взглядом пробегается по комнате, в которой кроме кровати стоит ещё потрёпанный стол и стул со скрипучими ножками. на нём небрежно висит его накидка и неосознанно плечам становится от этого легче. дилюка рядом нигде не видно и тело рефлекторно напрягается. мозг накидывает отрывками то, что происходило пару часов назад, а альберих снова хочет удавиться. он снова чувствует кислый привкус на языке и открыто морщится. на столе он замечает стакан воды. расстояние в три шага выглядит непосильным, но во рту настоящая помойка и кэйа преодолевает свинцовую усталость в мышцах. надо сказать, что он молодец. он сделал целый шаг прежде, чем с грохотом свалиться из-за подкосившихся ног. и на этот раз он чувствует. ему больно настолько, что ноги не кажутся такими уж важными конечностями и легче вырвать их до бедра. но кэйа только стонет.       дверь в комнату распахивается и в проёме стоит дилюк. дилюк, который быстро подходит и помогает поднять то, что ещё можно назвать кэйеным телом. альберих на ногах всё ещё не держится, но пытается, крепко сжимая подставленную руку. отмечает, что дилюк снял обслюнявленный сюртук и остался в рубашке с закатанными по локоть рукавами. знает, что от его хватки на бледной коже проявится синяк. но всё равно держится. дышит тяжело, словно пробежал вокруг города несколько кругов.       — кэйа? — кэйа несколько раз коротко кивает. — ты как?       — нормально, — слово вылетает из него со скоростью снаряда ружья пиро застрельщика фатуи. он и сам не разбирает его. — что с заданием?       дилюк молчит. несколько секунд никто не прерывает тишину и кэйа хмурится.       — кэй, ты как?       кэйа жмурится, как от удара. до цветных вспышек перед глазами и лёгкой боли. рагнвиндр нагло использует запрещённый приём. глупое прозвище работало в детстве и сейчас тоже работает. резко хочется вылить на дилюка весь ушат дерьма, в котором альберих плавает несколько лет и всё никак не утонет. хочется за руку подвести к канаве, где кроме запаха гнилых веток, мусора и сгнивших трупов крыс, есть ещё и кэйа. показать всё, чтобы дилюк сам ответил на свой вопрос. понял и подобрал подходящее слово. но кэйа подбирает его сам:       — паршиво.       он больше не может и ответ тонет в громком всхлипе. рагнвиндр молча обнимает за плечи, держит дрожащее тело и слушает, как кэйа давится соплями, хрипло скулит и воет в его грудь. даёт использовать себя, как носовой платок и жилетку для слёз. знает, что кэйе это сейчас надо. знает, что кэйе больше идти не к кому, поэтому и стоит посреди пыльной простенькой комнаты, чувствуя, как ткань чёрной шёлковой рубашки намокает и липнет к коже. дилюк не злится совершенно. в своём путешествии он видел то, что происходит с кэйей. видел, чем это заканчивается, если оставить всё как есть. он не хотел видеть это снова. только ни в мондштадте. только ни с кэйей. дилюк не хотел опять оказаться на кладбище за собором и отправлять гнить под землёй ещё одно тело. даже если это тело «предателя». так он себя убеждал, пока что-то в нём не задохнулось в штабе. сейчас рагнвиндр себя не убеждает, а вспоминает, что видел, как с этим справляются. и они справятся.       кэйа справляться не хочет. он хочет перестать хлюпать носом и слюнявить чужую грудь. хочет успокоиться и забыть о сегодняшнем унижении. ошмётки его гордости, размазанные по внутренностям, плачут вместе с ним и желание проткнуть себе грудину между рёбер растёт в геометрической прогрессии. ещё он хочет узнать, какого чёрта дилюк до сих пор здесь и впитывает в себя всё это дерьмо, которое льётся, будто прорвало трубу. хочется спросить, но скулёж не перестаёт звучать из глотки, а страх сковывает её до спазмов. кэйе страшно говорить правду. он помнит жар огня и запах сожжённой кожи. своей кожи, которая плавилась и открывала нити мышц. за правду он получил вонючий букет из страхов, синдром деперсонализации и бездна знает какой ещё породы тараканы перебирают своими лапками по его нейронным связям.       дилюк понимает, что кэйа снова в своей отключке. в чертогах, где до него не докричаться и откуда не вытащить, пока он сам этого не захочет. дилюк это понимает, когда в четырёх стенах становится до одури тихо. кэйа всё также стоит, уткнувшись в грудные мышцы названного брата. держится в вертикальном положении только благодаря крепкой руке и дышит тяжело, глубоко и рвано. рагнвиндр ничего не говорит, не двигает языком, чтобы выдать набор слов. понимает, что его не услышат. он также молча поднимает тело и несёт в приготовленную ванну. хочет отмыть от соплей и слюней.       кэйа реагирует примерно никак. он астрологическим телом где-то рядом. смотрит, как его сажают на бортик, как раздевают. видит, что названный брат поджимает губы в каком-то непонятном жесте, когда видит неровные шрамы и синяки по всему телу. явно понимает, что альберих не контролирует себя даже во время боя. и дилюк также молча опускает кэйю в тёплую воду. проводит пальцами по, на его взгляд, самым болезненным участкам грубой, побелевшей и сморщенной кожи. ожоги, которые он же и оставил. блять.       кэйа не чувствует, но покусанные, шершавые и сухие губы касаются кожи следом за пальцами. шрамы давно не болят, но дилюк целует, будто хочет извиниться. альбериху извинения не нужны. ему нужны тёплые грубые руки, небезразличный взгляд и немного понимания.       а дилюк понимает. не лезет с разговорами и отмывает тело от сегодняшнего. отмывает слипшиеся пряди и опухшее, уродливо красное из-за слёз лицо. повязка слетела ещё в комнате, но дилюк понимающе молчит и смывает пену вместе с грязью. закончив, кутает в полотенце и относит в комнату, где одевает в свободную одежду. и наконец, кэйа получает стакан воды. влага во рту приводит в чувство и он жадно пьёт. давится так, что вода лезет через нос, но ему всё равно. дилюк понимает и рукавом своей рубашки вытирает под носом.       — ложись в кровать, — рагнвиндр на пробу говорит тихо. проверяет.       — ты уйдёшь.       — я останусь.       и дилюк действительно остаётся. сторожевой псиной лежит рядом. следит за чужим лицом во сне и крепко сжимает смуглую ладонь, большим пальцем рисует на тыльной стороне обещание остаться и быть рядом. обещает помочь.       захлёбываясь тиной и гнилой водой, кэйа видит спасительную руку. хватается за неё тисками и ищет в ней спасение.       надеется, что эта рука его не отпустит.