Вечер пятницы

      Гоголь поморщился от тусклого света монитора. Парень потёр покрасневшие глаза и отвернулся, чтобы хотя бы немного привыкнуть к темноте. По всей видимости, он задремал, пока сидел за компьютером, пытаясь отвлечься глупыми онлайн-играми и анонимными чатами с незнакомцами, длительность которых обычно не превышала пятнадцати минут.       Достоевский снова задержался на работе, и чёрт его знает, когда он вернётся — он никогда не предупреждает. Гоголь бросил взгляд на цифры в правом нижнем углу экрана компьютера. Ровно час ночи. Скорее всего, Фёдор не станет звонить, чтобы не разбудить Николая. Наверное, вернётся под утро, тихо примет душ и ляжет спать. А утром снова уйдёт. С одной стороны, Гоголю нравилась такая самоотдача и трудолюбие партнёра. Но иногда это доходило до крайности, и Фёдор, казалось, совсем забывал, что у него есть молодой человек, который до последнего ждёт, когда он вернётся домой.       Николай вновь потёр заспанные глаза. Может, Фёдор вообще остался ночевать на работе, — в последнее время такое случалось довольно часто — поэтому ждать дальше попросту не было смысла. Гоголь встал со стула, потянулся, поморщился от боли в пояснице и, в очередной пообещав себе больше не спать за пределами кровати, направился в ванную.       Николай неспеша разделся, и залез в ванну. Он включил душ и стал поочередно крутить краники с холодной и горячей водой, пытаясь отыскать подходящую температуру. Когда это наконец удалось, Гоголь встал под струю, расслабленно закрыв глаза. Тёплая, почти горячая вода потекла по телу, приятно его согревая. Юноша часто подолгу стоял под горячей водой, из-за чего Достоевский часто ругал Гоголя за то, что тот расходует слишком много воды. Николай слабо улыбнулся, после чего всё же начал мыться — слишком уж сильно хотелось спать.       Гоголь вымыл тело, а уже потом приступил к волосам, потому что с ними было больше всего хлопот. Парень тщательно ухаживал за своей шевелюрой, поэтому, в отличие от полочки Достоевского, на которой красовались лишь две баночки — гель и шампунь, полка Николая гнулась под весом кучи масок, бальзамов и кремов. Парень уже по привычке принялся доставать нужные баночки и втирать содержимое в свои белобрысые локоны.       Когда с душем было покончено, Гоголь чувствовал себя чуточку свежее, хотя настроение всё равно было отвратительным. Парень терпеть не мог засыпать один. Он часто подолгу ворочался с боку на бок и, несмотря на усталость, всё равно не мог погрузиться в сон, потому что под боком не хватало тихонько посапывающего Фёдора. Всё же ни одна подушка не могла заменить Гоголю объятия любимого человека в фиолетовой пижаме с крысками.       Юноша вытер волосы полотенцем, тщательно их расчесал и высушил феном, после чего выключил свет и поплёлся обратно в спальню, однако вовремя вспомнил, что не выключил компьютер. Гоголь вернулся в гостиную и потянулся к кнопке, но, как оказалось, он уже был выключен. Николай нахмурился. Он не помнил, как выключал компьютер. Да, он сонный, но не до такой же степени. Размышлять и вспоминать сейчас совсем не хотелось, поэтому Гоголь, списав всё на усталость, направился в спальню.       Николай вошёл в комнату и, сонно потянувшись, уже собрался улечься в мягкую постель, как вдруг почувствовал, как кто-то закрыл его глаза руками.       — Придурок, у меня чуть сердце не остановилось. Зачем так пугать? — возмутился Гоголь, однако на губах расплылась улыбка. Позади раздался тихий смешок.       — Ты не рад меня видеть? — прошептал Достоевский, обдав ухо горячим, почти обжигающим дыханием. Юноша вздрогнул, почувствовав, как по телу пробежали мурашки.       — Во-первых, я тебя не вижу, — усмехнулся Гоголь. Руки коснулись холодных пальцев, затем поползли выше, к запястьям, а когда добрались до плеч Фёдора, Николай резко обернулся, встретившись взглядом с аметистовыми глазами. — А во-вторых, предупреждать нужно. Я ведь, чёрт возьми, мог уже спать.       — Ты хочешь спать? — Достоевский лукаво улыбнулся. О да, Гоголь прекрасно знал, что означает эта улыбка. Его руки поползли по рукам Фёдора. Остановившись на его талии, Николай прижал парня к себе.       — Я хочу тебя, — сделав акцент на последнем слове прошептал Гоголь, склонившись над самым ухом юноши. Он с удовольствием почувствовал, как тот еле заметно вздрогнул от его горячего дыхания. Один — один, Фёдор.       — Ты чего голым по дому разгуливаешь? — усмехнулся Достоевский, отстранившись от Николая. Последнему было лень даже завязать полотенце вокруг бёдер, поэтому после душа он вышел из ванной в чём мать родила, решив, что в квартире всё равно никого, кроме него нет.       — Какая разница? Иди ко мне, — Гоголь, хихикнув, сел на краешек кровати и приглашающе похлопал себя по ляжкам. Фёдор наигранно нахмурился, но это длилось совсем недолго: тихонько усмехнувшись, парень разместился на коленках Гоголя.       — Пахнет вкусно, — прошептал Достоевский, прижимаясь к его шее. Он наклонился к ключицам юноши и слизал капельку воды с ещё влажного после душа тела.       Николай издал тяжёлый вздох и притянул Фёдора ближе, нетерпеливо снимая с него брюки. Юноша, видя, что его партнёр не настроен на долгие прелюдии, покорно позволил себя раздеть. Руки Гоголя оказались на бёдрах, без всякого стыда ощупывая бледное тело. Достоевский не возражал. Ему даже нравилась такая страсть, нравилось, когда Николай открыто показывал свои желания. Что бы любимый ни делал, как бы случайно, небрежно, неправильно всё ни начиналось, Фёдор знал одно — его ждёт оргазм. А может, даже и не один.       Когда с одеждой было покончено, Гоголь прильнул к ключицам Достоевского, но тот мягко отстранился, и, надавив на плечи юноши, повалил его на кровать, разместившись сверху. Николай удивлённо взглянул на Фёдора, но тут же расплылся в мягкой улыбке. Достоевский тоже лукаво улыбнулся, после чего прильнул к губам юноши, втягивая его в один из тех жарких поцелуев, от которых у последнего сносило крышу.       Их языки сплетались в страстном танце, пока руки Фёдора ощупывали пресс Николая. Отстранившись, Достоевский остановился, вглядываясь в глаза разгоряченного партнёра, словно пытаясь что-то в них отыскать. Восстановив дыхание, он вновь склонился над его губами, но целоваться не позволял, вместо этого, словно дразнясь, облизал уголки рта и мокрой дорожкой из лёгких поцелуев спустился к пульсирующей шее, слегка покусывая чувствительную кожу.       Гоголь, тяжело дыша, позволял Фёдору играться со своим телом, хотя эта игра постепенно переходила в мучительно медленную, но приятную пытку. Внизу слегка тянуло, и Николай никак не мог понять, то ли это отголоски какой-то далёкой тревоги, то ли дикого предвкушения.       Достоевский продолжал мучить Гоголя, впиваясь в бледную кожу, словно вампир. Оставляя за собой небольшие багровые пятна, он добрался до ключиц, покусывая кожу так сильно, что на ней появились маленькие капельки крови, которые Фёдор тут же слизывал, словно кот. Николай вздрагивал от каждого прикосновения. Возбуждение, казалось, почти достигло своего пика, а сердце отбивало ритм где-то явно ниже положенного. После очередного укуса Гоголь издал глухой стон, после чего Достоевский спустился ниже, склонившись над грудью парня.       Он прильнул к розоватому соску, игриво водя по нему языком, обсасывая и покусывая, слегка оттягивая чувствительную кожу, а после мокрой дорожкой дошёл до второго и, проделав с ним то же самое, вернулся обратно. От растущего возбуждения в комнате словно становилось всё жарче. Гоголь вздрагивал от приятных, щекочущих прикосновений языка, а когда он, не выдержав, тихонько что-то промычал, Достоевский наконец оставил покрасневшую от укусов и засов кожу в покое.       Юноша уселся прямо на твёрдую эрекцию Николая, нарочно поёрзав по ней бёдрами, отчего нижний издал тихий вздох, прикусив многострадальную губу. Фёдор вошёл во вкус. Он вновь слегка подвигал бёдрами, после чего жадно впился в губы напротив, сразу углубляя поцелуй и уже вовсю извращаясь языком в чужом рту. Рука скользнула к паху Гоголя, оглаживая его орган. Он несколько раз дёрнул вниз и, остановившись у основания, поглаживал большим пальцем головку, вслушиваясь в каждый звук, который издаёт Николай.       Достоевский остановился лишь тогда, когда весь орган был мокрым и склизким. Юноша вновь уселся на пах Гоголя, прижимаясь своим и мягко потирая их друг о друга. Николай тихонько заскулил от нетерпения, да и сам Фёдор, не удержавшись, издал тихий стон. Уже и сам сгорая от нетерпения, Достоевский смазал горячий, пульсирующий орган партнёра, после чего, потеревшись о него, начал очень медленно насаживаться. Гоголь закусил нижнюю губу, возбуждённо что-то промычав. Благо, для Фёдора всё вышло не очень болезненно. Затем он начал очень медленно, дразняще двигаться, с каждым толчком постанывая всё громче.       Твёрдый орган приятно тёрся о нежные стенки внутри, из-за чего из уст юноши то и дело вырывались стоны. Вскоре квартиру наполнили непристойные звуки шлепков, хлюпанья и тяжёлого дыхания, но обоим было откровенно класть на это. Достоевский упёрся руками в плечи Гоголя, ускоряясь. Дыхание безнадёжно сбилось, голос Фёдора резко сорвался на вскрик, когда он почувствовал приближение кульминации. Он наклонился, чтобы втянуть юношу в очередной поцелуй, но тут же закружилась голова, а в глазах приятно потемнело.       Достоевский обессиленно улёгся на Гоголя. Тот, тяжело дыша, чмокнул парня в вспотевший лоб и укрыл их обоих одеялом. Он ласково улыбнулся, потрепав засыпающего Фёдора по голове, слегка взъерошив тёмные волосы.       — Надеюсь, завтра вернёшься пораньше?       — Смотря как сильно ты будешь скучать.       — Тогда можешь и вовсе не уходить. Я уже жутко скучаю. Ты вообще со мной встречаешься, или с работой? — с ноткой наигранной обиды поинтересовался Николай. Фёдор тяжело вздохнул.       — Я и сам устал. Как только закончу работать над проектом, сразу возьму отпуск.       — Обещаешь?       — Обещаю.