Троеточие

Шурик ценил ночную тишину. После шума мебельной фабрики, где он батрачил по необходимости, и грохота репетиций, где творил по велению души, приятнее всего было доползти до родительской квартиры и закрыться в ванной. Сесть на холодный бортик и вслушиваться в бульканье воды в трубах. Иногда оно складывалось в причудливые мелодии. Но сегодня долгожданную тишину нарушили. Кто-то тихонько скрёбся во входную дверь, отстукивая условный сигнал. Саша щёлкнул замком и впустил в квартиру первобытный хаос. Миха переминался с ноги на ногу, стирал с щеки кровавую мазню и смотрел просительно, будто извиняясь за своё существование. У него до боли хорошо получался этот взгляд, режущий без ножа. — Шурк, можно, у тебя перекантуюсь? Балунов молча кивнул и пошёл ставить чайник. — Ты извини, — Миша, уже смывший с лица и кулаков кровь, ёжился на стуле, будто стараясь стать меньше и незаметнее, и объяснялся шёпотом, — там просто… Ну, с Андрюхой гуляли, сочиняли всякое-разное, и… До меня докопались в переходе у метро эти, придурки бритоголовые. Ну, помнишь, говорил? Бригада фашиков недоделанных. Мы зарубились, а там менты. Я Князя в вагон турнул. Ему в ментовку нельзя, военком рыщет. А у меня в карманах дурь. В одного по-быстрому отмахался, сбежал, доехал до Ладожского. Оттуда ноги сами к тебе привели. — А Князь чего? — В смысле чего? — Миша удивлённо хлопнул длиннющими ресницами, Шурка аж чаем поперхнулся. — Я же говорю, домой уехал. Сань, ещё раз повторяю: ему сейчас привод вообще не нужен. Загребут в армейку, чё делать будем? Шурка изобразил на лице улыбочку, но получилась она скисшей, как недельной давности молоко. Способность создавать с помощью стихов сказочные миры, в которых хочется жить, вознесла Андрюху на верхнюю ступень пьедестала Мишкиного почёта, и ещё ни один проёб не сумел сбросить его оттуда. Шурка, честно, тоже любил Андрея, по-дружески, как брата, но прекрасно понимал, что характер у него вовсе не такой ангельский, как смазливое личико. Миша звенел ложечкой о пустую кружку и пялился сквозь стол в космическую бездну. Шурик перехватил его руку, ласково отобрал орудие шума, сунул в рот остатки Юбилейного печенья. — Пойдём-ка баиньки, Гаврила. Он довёл Горшка до узкой тахты, уложил к стенке. Сам приткнулся было на полу, но от балконной двери тянуло таким пронзающим холодком, что пришлось перебраться наверх и подтянуть к себе одеяло, задев Мишкины длинные ступни своими. — Бр, ты чего, как лягуха? — преувеличенно весело шепнул Миха. — Квакуха, — зевнул Шурик уже в полудрёме. — Грёбаные батареи совсем не греют, надо в ЖЭК идти, разбираться. Он сдвинулся к краю, заснул, измотавшись за день, а проснулся от крепкой хватки объятий со спины. Задышал чаще и сглотнул вязкую слюну. Они спали рядом сотню раз, и через раз повторялась эта пытка. Сердце замедлилось, притормозило, а потом взорвалось бешеным ритмом. Сегодня Миха переплюнул сам себя и не просто случайно прижимался утренним стояком, а вполне недвусмысленно покачивал бёдрами и бормотал нечленораздельно. — Мм… Угм… Шурка, душа смех, допёр, что Горшку снится горячий сон, и не стал отодвигаться. Прикрыл глаза и позволил себе представить, что всё происходит наяву и с полного согласия обоих. Но вдруг Миха посреди невнятных хрипов чётко выдохнул: — Андрюх, — и Сашкин бодро привставший хер скукожился в одну секунду. Ебать, ему даже сейчас снится Князь, су-ука… Шурик не помнил момента, когда чудной одноклассник превратился из друга в человека, укравшего его сердце. Может, это случилось, когда они, сцепившись руками, бежали под весенним дождём по пустырю, или когда записывали на магнитофон первую песню и переслушивали её, столкнувшись лбами. Так или иначе, Шурик влюбился в Гаврилу давно и со всего маха, упав в это чувство, как в овраг с крапивой. Сперва, поражённый, отказывался верить сам себе, потом просто молчал, ничего не предпринимая. Потому что знал: до смешного целомудренный и ни капли не гибкий Миха сбежит сломя голову, ищи-свищи его после этого по всей Ржевке. Когда появился Андрей, Шурка знатно посмеялся над превратностями судьбы. Ревновать было глупо, хотя очень хотелось. Великодушно отпустить Миху тоже не получалось, потому что тот сам не понимал, что с ним творится, а Андрею, кажется, такая любовь была не нужна. Шурик видел, как Князя прёт от родства творческих душ, но сплестись с Мишей он был готов только головами. О других частях тела речи не шло. Вот и жили парни уже несколько лет, словно в сопливом бульварном романе, прятали друг от друга свои истинные чувства и запутывались в лживой паутине всё сильнее и сильнее. Мишкин сон наконец сменился. Он перевернулся и задышал глубоко и спокойно. Лишь затухающий стояк до сих пор ярко очерчивался сквозь тёмную кожу брюк, которые он так и не снял. Шурик аккуратно и неуловимо нежно положил ладонь на плотную ткань, обтянувшую бедро. Вот бы наплевать сейчас на всё, обнять за ребристые бока, оттянуть воротник футболки, оставить метку-укус. Гаврила же невъебенный панк, должен врубиться в тему свободы! Шурка мизинцем погладил его брови, отдёрнул руку, ругнулся и поплёлся курить. Глядя на янтарный блеск фонаря за окном, он тонкой струйкой выпустил дым. В голове крутился давний надоедливый вопрос: зачем всё это? Допустим, Миха не заедет ему в жбан. Потупит глаза, покраснеет, ответит на жадный поцелуй. И что будет дальше? Чарующее марево ночной страсти рассеется с первыми солнечными лучами, и они окажутся сидящими на руинах разрушенной дружбы. А смогут ли построить что-то взамен, бо-ольшой вопрос. На кухню тенью просочился Мишка. Хлебнул воды из-под крана и пошёл зашнуровывать берцы. — Миш, — Шурка успел зацепить его руку и хотел спросить влёгкую, между делом, что у них с Андреем было потом, после поцелуя, но прикусил язык. Ясен же пень, Князь сделал вид, будто не случилось ничего особенного, и Мишку убедил в том же самом. — Встретимся на точке. Горшок кивнул, с усилием застёгивая ржавую молнию видавшей виды косухи, и ускакал нахохлившимся воробьём в серую мглу утра. Шурик отработал день, устал, как собака, но на точку пришёл в приподнятом настроении. Прихватил по дороге пивка и хотел как следует отдохнуть, совместив приятное с полезным, но вечер не задался. Поручик мазал мимо ритма, Рябчик норовил свалить домой к невесте, а Князь с Горшком опаздывали уже на два часа. Ну какая репетиция в таком бедламе? Шурик отгородился в углу с бутылками и долго играл сам для себя, прикрыв глаза. Миша, грязный, замёрзший, промокший под нудным осенним дождём, всё-таки пришёл. Жёстко наехал на всех разом и каждого в отдельности, словно ему шлея под хвост попала, выхлебал пиво, успокоился, раскаялся и притих. Поручик и Рябчик смотались, а Балу подсел к Мише на диван, непринуждённо закинул руку ему за плечо. — Что за психи, Миха? Бери пример с Пора: ушёл к тёлочке, и доволен. Миха вскинул тёмные глаза и почесал исцарапанный нос. — Не знаю, Шурка. Заебало всё, понимаешь? Он раскачивался созвучно каким-то своим мыслям и смотрел в одну точку. В такие минуты Шурик больше всего на свете желал заграбастать его в охапку, спрятать от враждебного внешнего мира и никуда больше не отпускать. Миша доверчиво сдвинулся и позволил себя обнять, устроился на Шуркиных коленях, уютно сложил руки под щекой. Он лежал так долго-долго и болтал обо всём. — Шурк, ты вот всегда понимаешь. Понимаешь же, да? Можно, опять у тебя заночую? Балу машинально кивал и залипал на Мишкин профиль, на трепещущие воспалённые веки, на обветренные губы. Смотрел и чувствовал, как тонко, пронзительно, звенит внутри струна. Ещё один резкий щелчок — и лопнет. Не к добру, подумал Шурик, и не успел ударить по тормозам. В конце концов, почему Князю было можно, а ему нельзя? Он-то любит по-настоящему! Шурка глубоко вдохнул, склонился к Мише и легонько мазнул его поцелуем, навсегда запоминая сухое колючее тепло трещинок — тихое счастье с привкусом сигарет, металла и соли. Миха вывернулся, отскочил со скоростью пущенной с Байконура ракеты и, бешено вытаращив наполненные абсолютно детской обидой глаза, долго открывал и закрывал рот, не в силах подобрать нужные слова. — Мишка, успокойся. Послушай… — Ты… Ты… Ну зачем? — он махнул рукой и вылетел на улицу. — Да стой ты! — Шурик, шепча про себя, мол, так и знал, накинул куртку, подобрал Мишкину косуху и рванул следом. Они бежали по лужам, подёрнутым первым ледком, и ломали его тяжёлыми подошвами. Задыхающемуся Шурику казалось, что так хрустит их дружба. А Мишка вдруг остановился, задрал голову и стал глотать мелкие первые снежинки, часто сыпавшиеся из туч. — Шурка… — от волнения голос его осип. — Осади пока коней. Мне решить кое-чего надо.