Троеточие

Снег оставался белым недолго. К вечеру потеплело, и питерские мостовые покрылись грязными растерзанными ошмётками. Миша шёл, не разбирая дороги, вертел в руках трофейную цепь, которую выбил в одной из последних драк со скинами, и запрещал себе думать. Но настырные мысли пробирались под кожу могильными червями и ели его поедом изнутри. Андрей, Шурка, поцелуи… Всё закрутилось, перепуталось, хуже чем детская цветастая игрушка-пружинка. В какой нахуй бермудский любовный треугольник их занесло? Будто не пацаны, играющие панк-рок, а блядские мокрощелки из очередной «Санта-Барбары». Тьфу… Миша остановился на мосту, сплюнул в стального цвета бурливую воду и долго стоял, не двигаясь. Прохожие и туристы сновали туда-сюда, не замечая его, а с неба опять сыпал снег. Таял в Неве, разлетался по тротуарам и исчезал, захлёбываясь грязью. Миша кусал губы и страдал. Его будто разрывало на две части. С одной стороны — давняя, очень сильная, почти патологическая одержимость Андреем, который поселился в голове и сердце навечно, а с другой — нежная привязанность и глубокое уважение к Шурику. Мишка никогда не задумывался, что Балу может испытывать к нему что-то, кроме дружеской расположенности, и теперь готов был рвать волосы, где только можно, лишь бы успокоиться и вновь вернуться к сладкому неведению. — Гаврила, чего киснешь? Миша вздрогнул и оглянулся. Вокруг с гиканьем гарцевали знакомые из Тамтама: Данька и его пацаны из «Вибратора». Они повисли опасными гроздьями на чугунной решётке ограждения, всполошили улицу. — Погнали, по дворам прошвырнёмся? Сообразим чего-нибудь? Там бандос один залупился, наебал конкретно… Миха щёлкнул пальцами и отрицательно мотнул головой. Предложение было, конечно, очень заманчивым, но… Мишка решил разобраться во всём с концами и рубануть этот дьявольский треугольный узел с плеча. — Не, пацаны, без обид. Я потом присоединюсь, у меня пока это… дела. Он встряхнулся и поехал на Ржевку. Предусмотрительно обогнул свой дом, чтоб ненароком не встретить во дворе отца и его служебную машину, с лёгкой тоской лизнул взглядом окна родительской квартиры и на лавке, знакомой со школы, дождался со смены Балунова. — Я знал, что ты придёшь сегодня, — мягко и по-доброму улыбнулся Шурик, протягивая руку. — Куда вчера убежал? Ночевал-то где, горемыка? Пошли, накормлю, мама борща наварила. — Да я не голодный, — Миша замялся, благодарный, что Шурик не стал с места в карьер поднимать неприятную тему, и неловко обхватил себя за плечи. — Ну, идём тогда на рынок, есть у меня немного медяков. Хочу кассет чистых купить. — О, Шурк, это дело! — Миха оживлённо поддержал идею и по дороге нёс разную чушь, лишь бы не говорить о главном. Шурка прекрасно подыгрывал, и Горшок в самом деле начал думать, что всё как обычно. Может, и не было вчера ничего? Приснилось или приглючилось? Затарившись кассетами, парни зашли в шумную пивнушку на углу, хлопнули за замызганным столом по чарочке и прилично набрались. Вывалились в питерскую ночь, смеясь, сели на парапет и обнялись, чтоб согреться. Миша крепко вжимался в бок Шурика и, щурясь, смотрел на звёзды, которые то и дело прятались в тучах. — Так куда ты вчера лыжи намылил? — зашевелился наконец Балу, потягиваясь, и удобнее прихватывая Миху за талию. — Я? А, так это, к Князю. Пять лет же… Помнишь, говорил? — Миша задумчиво поджал губы. — Я к нему со всей душой, а он ко мне опять всей жопой… Да ладно бы в самом деле жопой, задница у него зачётная, но… Понимаешь, да, Шурк? Не нужна ему такая любовь! Да ебал я всё это в рот! Ну скажи, Шур, ну чё ему надо?! Миху несло и потряхивало. Злость, разочарование, ненависть, неразделённые и неудовлетворённые чувства смешались в один огнеопасный коктейль. — Мишка, — голос Балунова, родной и тёплый, настойчиво ласкал слух, — с Андрюхой давно всё понятно. Насильно мил не будешь, хоть как пыжься. Миха подавился его щемящей болью, сглотнул и очень сильно захотел сделать для Шурика что-нибудь приятное. Обхватил его понимающее и всепрощающее лицо холодными ладонями, огладил большими пальцами щёки и попытался поцеловать так же, как утром целовал Андрея. Получилось плохо. Шурка был совсем другим. Он даже пах по-другому, по-товарищески, а на лбу его так и светилась огнями взлётной полосы бескомпромиссная надпись «старый добрый друг». Невзаимно влюблённый, но Михе-то от этого не жарко и не холодно. Он сам попал в такой же просак. — Шурик… — Миша отодвинулся, трезвея, и вдруг бухнулся на колени, в мокрую противную снежную кашу. — Прости, блин, меня. Я такой, сука, дурачок… Ну почему, почему всё именно так? Почему ты не Андрей? Почему я не ты? Ебать-колотить… Миха совсем расстроился, запутался, повесил нос, обнял Шуркины колени и с трудом проглотил солёный комок, сдавивший горло. С неба медленно падал ядовито-белый снег, заставляя город начать утро с чистого листа. — Шурка… Давай всё забудем, а? Всё-всё. Представь, что мы только познакомились. Привет, я Миша Горшенёв. Давай дружить? — Нет, Миха, это так не работает, — Шурик катал в ладонях мокрый тёмный снежок с прилипшим к нему бурым кленовым листком. — Я Шурка Балунов. И я тебя люблю. А ты меня — нет. Ты любишь Андрея. А Андрей тебя — нет. Такая вот хуйня, Миш. Но это пройдёт. Ничто не вечно под луной, дружище. — Шур, ну бля… — выдохнул Миша, не почувствовал ни грамма облегчения, завалился на бок и, как сумасшедший, покатился колбаской по набережной, чтобы спиной стереть к хуям обманчиво чистый снег и обнажить лицемерно спрятанную грязь. Балу упал рядом, задержал его, навалившись сверху. Миша увидел голодную тоску в его глубоких зелёных глазах, беспомощно саданул кулаком по брусчатке и поспешно сел, согнув неловко колени. Шурка повторил его движение, прижавшись спиной к спине, и затих. Они сидели так целую вечность, пялясь в дышащее космическим холодом бездушное небо, а потом Балу сказал самым будничным тоном: — Гаврила, вставай. Пошли ко мне, переночуем, а то яйца отморозишь, не с чем будет к Князю подкатывать. Дрожащий Миха нервозно расхохотался, мешая смех с придушенными, глубоко спрятанными слезами, и поднялся, опираясь на протянутую руку. — Спасибо, братишка. Спасибо. Но мне сегодня в другую сторону. Мишка обнял его, неловко и скомканно, сердцем чувствуя, какую причиняет боль этими дружескими прикосновениями, быстрым шагом пошёл прочь и долго кружил проходными дворами, эгоистично мечтая словить в тёмной подворотне перо в бок и сдохнуть там в луже крови. Для чего он вообще появился в этом мире? Чтобы приносить людям страдания и страдать самому? — А кто это у нас тут такой красивый ушлёпок? Давно не виделись, Мишаня. Когда должок отдавать будешь? Горшок, не сразу выплыв из океана собственных мыслей, прижался к сплошной брандмауэрной стене и встал в защитную стойку, наматывая на кулак цепь. Снег окропился красным. — Держись, Мих! Отъебитесь все от него! Андрей, вот эти двое мои. — А я возьму на себя этих, Шурк. Пошли к чертям, скоты!