Home is where the heart is

Гоуст никогда не слышал такого сильного акцента у человека, который даже не дотягивал до его талии ростом, но, черт возьми, у дочери Соупа был самый глазигский акцент, который он когда-либо слышал. И он думал, что Соуп чертовски шотландец. Но услышав ее крик «Папа», шотландский акцент Соупа, казалось, сделался самой разборчивой вещью, которую он когда-либо слышал. Мужчина все еще баюкал девочку, когда он встал, ее крошечные ручки обвили его шею и крепко прижали к отцу. Она выглядела маленькой в руках Джона, она, вероятно, выглядела бы крошечной в руках Гоуста. Он только однажды слышал, как она говорила, но, глядя на нее в объятиях Соупа, слыша, как она взволнована, увидев отца, это согревало что-то внутри лейтенанта, и ему пришлось быстро это погасить. У Соупа была семья. У его дочери была семья. Она не знала Гоуста. Семья Джонни была маленькой девочкой на его руках и женой, что стояла в коридоре и смотрела на них. У Джонни была семья, которая не была построена вокруг 141-й, и, блядь, Гоуст никогда об этом не думал. Он просто думал, что Соуп как он. Как они. Кто-то, кто нуждался в 141-й так же сильно, как они нужны ей. Но вместо этого… — Папочка…? — почти неслышно спросил Гоуст. По правде говоря, он вообще не собирался ничего говорить. Он собирался пялиться на девочку, пялиться на Соупа, ждать объяснений, которые сержант мог бы дать, а затем оставить его со своей женой и их дочерью, чтобы они наслаждались выходным Джонни. Соуп вздрогнул, услышав голос лейтенанта, прежде чем посмотреть на него через плечо, его рука все еще баюкала голову дочери, когда он на мгновение встретился взглядом с Гоустом, прежде чем снова отвести взгляд. Он никогда раньше не видел, чтобы его сержант нервничал, даже боялся того. Это не был хороший взгляд. На них опустилась затянувшаяся, безумно неловкая и густая тишина. Только дочь Соупа издавала звук, она ерзала на руках своего отца, ее пальто шуршало, когда она пыталась взобраться выше на его теле. — Джон… — женщина, очень красивая, конечно, точно по типажу Джонни, с мягким лицом, добрыми глазами и улыбкой, которая выглядела так, как будто она была вырезана из скульптуры, когда она посмотрела на Гоуста, прежде чем снова посмотреть на своего мужа. Между ними произошел безмолвный разговор, ее брови слегка приподнялись, когда она бросила на МакТавиша взгляд, который лейтенант распознал. Он видел, как Прайс смотрел на него так один или два раза, когда он (Гоуст) молча говорил сержанту либо заткнуться к хуям, либо начать объяснять какого хрена он сделал. Соуп вздохнул, прежде чем кивнуть женщине. Его плечи все еще были напряжены, рука крепко обнимала дочь, когда он слегка повернулся, чтобы оторвать ее голову от своего плеча. С этого ракурса лейтенант увидел ее мягкие круглые черты и яркие серо-голубые сияющие глаза, когда она смотрела на своего отца с такой любовью и обожанием, что военный почти завидовал. Не ревнует, что Джонни любил его ребенок. Но завидует этому ребенку, который узнал, каково это чувствовать себя в безопасности, тепле, заботе и любви в объятиях того, кому ты желанен. Было ясно, что Соуп был хорошим отцом. И на короткий, минимальный, мимолетный момент Саймону захотелось ударить Джонни, чтобы тот осознал, что все, чего он хочет в своей жизни — это иметь кого-то, кто любит его безоговорочно. Ощущение исчезло так же быстро, как и появилось. Женщина ободряюще кивнула Соупу над головой девушки, и Джонни глубоко вздохнул. — Ты поздороваешься, принцесса? — он тихо пробормотал маленькой девочке в его руках. Она слегка склонила голову в замешательстве, прежде чем Соуп толкнул его голову в сторону, где стоял Гоуст. Голова девушки пошла кругом, только сейчас она поняла, что она не одна с мамой и папой в доме, но ещё и с гигантским призраком мужчины, который стоит и молча смотрит на нее. Ее маленький ротик приоткрылся, когда она уставилась на солдата, тот постарался не дёрнуться от дискомфорта. Он сталкивался с террористами, наркобаронами, торговцами людьми. Был предан людьми, которые, как он должен был ожидать, причинят ему боль. Видел, как люди умирают, видел, как жизнь течет из людей, которых он любил из-за своих собственных действий. Солдаты на базе избегали быть пойманными им, на заданиях люди оставляли Гоуста заниматься своим делом. Он привык к отчуждению, и ему это нравилось. Одиночество и страх защищали его. Но вид маленькой леди, уставившейся на него, заставил его чувствовать себя неловко. Он не хотел, чтобы она боялась его, не хотел, чтобы дочь Джонни боялась его. — Ты в порядке, принцесса? — мягко спросил ее Джонни, когда она ничего не ответила, но продолжала чертовски пристально смотреть на него до такой степени, что Гоуст подумал, что ее нужно было использовать при наборе, учитывая, насколько отталкивающим был взгляд малышки, более того солдат до сих пор не мог понять, действительно ли это было её именем. Принцесса повернулась, чтобы посмотреть на своего папу. Ее рука переместилась, чтобы подтянуться выше, пока она не смогла дотянуться до его уха. Если это была тайная миссия, то девочка определенно не выполнила задачу по незаметности. Принцесса вместо этого громко прошептала на ухо Соупу: — Этому Призрачку, пап? Её папа тихонько рассмеялся и кивнул, его глаза были полны обожания принцессой, когда она повернулась, чтобы посмотреть на Гоуста. Девочке ответили кивком. Под маской уголки губ лейтенанта чуть-чуть изогнулись, когда Соуп быстро отодвинулась назад, чтобы его не хлестали ее маленькие косички. — Привет, Призрачек! — она ухмыльнулась. Уголок ее губы приподнялся, как у Соупа, когда он был взбудоражен. Блядь, она была копией своего отца. У нее была та самая опьяняющая улыбка, которую любил Гоуст. Ее глаза сияли так, что это напомнило ему тот день, когда Джонни впервые увидел Саймона. За исключением того, что она не видела Саймона. Она видела лейтенанта. И она выглядела такой же чертовски взволнованной. Ее не смутил молчаливый взгляд Гоуста, когда она снова наклонилась к своему отцу, громко прошептав: — Папа, он красавчик! Каждый звук ее акцента звучал ритмично, окружая воздух детской невинностью, которую Гоуст не видел с тех пор… — Он и правда милый, принцесса, я знаю, — согласился Соуп, касаясь губами виска дочери. Принцесса кивнула в знак согласия с легким хихиканьем. На мгновение он по-домашнему посмотрел на мужчину, который ему нравился, и на его дочь. Она выглядела довольной в руках Джонни, согретой и любимой, и он выглядел довольным, держа ее. Его волосы все еще были вздернуты. В воздухе еще ощущалась неуверенность от того, что Гоуст наконец-то увидел его дочь, увидел семью, в которой солдат никогда не признавался. Но в глазах сержанта было что-то, с чем лейтенант не был знаком. Он видел, как Соуп испытывал облегчение, особенно он вспоминает образы, оставшиеся в сознании, когда они воссоединились после того выстрела в Хасана, когда он не дал Джонни вылететь из чертового окна. Он видел того измученным, в основном в те дни Соуп засыпал на плече у Гоуста, возвращаясь с задания. Он видел Джонни возбуждённым, в основном, когда он слышал, что будут задействованы бомбы или что ему нужно что-то взорвать. Но этот взгляд, когда он переводил глаза со своей малышки на своего лейтенанта, не был чем-то, с чем тот был знаком. Не тогда, когда всё, что он чувствовал сейчас, было чистой грёбаной растерянностью и чем-то, что ощущалось как гнев, но не было достаточно сильным, чтобы быть таковым, это никогда не было гневом на Джонни, если только он не был настолько глуп, чтобы убить себя первым. И грёбанный внутренний спор о том, почему Соуп не сказал ему, что у него есть эта крошечная версия самого себя в мире. — Она похожа на тебя, — пробормотал Гоуст, глядя на их одинаковые ухмылки. Принцесса ухмыльнулась ему, услышав его хриплый голос, в то время как Соуп вздрогнул, как будто его товарищ выстрелил в него. — Джон, — внезапно сказала миссис, подходя ближе к кухне и глядя между ними тремя, как будто она ожидала, что третья мировая война вспыхнет на кухне. — Ты хочешь, чтобы я взяла ее? Соуп посмотрел на Гоуста, приняв его позу, которая говорила, что он ждет чертовых объяснений, прежде чем снова повернуться к женщине. — Нет, всё в порядке, Фи. Увидимся завтра, она будет в порядке. Мы оба будем. Она будет в порядке. Мы оба будем. Чертова уверенность в том, Соуп просто знал, что Гоуст не настолько безумен, чтобы попытаться убить грёбаного ребенка. Сержанта, может быть. Иногда ему действительно хотелось убить человека. Но маленькая девочка смотрела на него с неотрывной улыбкой и широко распахнутыми глазами, которые кричали «Джонни МакТавиш», он не мог повредить ни единого волоска на голове этого ребенка. Женщина, Фи, подошла ближе, поцеловав девочку в голову, прежде чем обнять Джонни. — Прощай, ФиФи! — принцесса что-то пробормотала, когда свободная рука Соупа сжала сзади пальто женщины, чтобы еще немного прижать ее к себе. — Пока, малышка, будь добра к своему папе, — пробормотала она в голову девочки, прежде чем погладить рукой ирокез Джонни и сжать его затылок. Он кивнул, молча соглашаясь с тем, что он увидел в ее глазах, прежде чем позволить ей отступить и отойти от них обоих. Она махнула лейтенанту и тихо пробормотала прощание, прежде чем направиться к двери. «Фи» мягко закрыла ее, но звук закрывающегося замка разнесся по безмолвному дому, как чертова ракета, взрыв которой Гоуст наблюдал в Аль-Мазре. Какое-то время два спецназовца смотрели друг на друга, прежде чем Джонни снова поставил дочь на ноги. Она все еще сжимала его руку, хотя солдат подозревал, что это было больше из-за того, что она надулась, что ее больше не обнимали, а не из-за того, что она испугалась и нуждалась в утешении Соупа. Тот опустился на колени рядом с дочерью, нежно убрал несколько тонких волосков с ее лба, прежде чем мягко спросить: — Ты не могла бы убрать свое пальто и туфли, и… Девочка убежала прежде, чем смогла услышать полную инструкцию, что бесконечно напоминало лейтенанту его сержанта. Гоуст наблюдал, как Джонни закрыл глаза, легкая улыбка появилась на его лице, когда он покачал головой в нежном раздражении и провел рукой по лицу. Он выглядел усталым. Вероятно, из-за стресса, связанного с воспитанием дочери, не говоря об этом людям, которым ты должен был доверять. Но солдат не знал. На самом деле он ничего не знал о Соупе. — Она ненавидит слушать инструкции, — пробормотал мужчина, не сводя глаз с того места, куда убежала его дочь. Гость услышал, как она плюхнулась на пол, разбрасывая туфли, и ее тихое ворчание, когда она боролась со своим пальто. — Должно быть, переняла это от тебя, — холодно сказал он. Соуп вздохнул и снова поднялся, держась на расстоянии от Гоуста. Он повернулся, чтобы посмотреть на лейтенанта. У самого руки скрещены, лицо непроницаемо, плечи расправлены, словно он пытался изобразить полное безразличие, словно не понимал действий Гоуста. Если сержант до сих пор не узнал, что старший не проявляет эмоций и не любит ничего не знать, то это была вина Соупа. Он пытался проникнуть в сердце Саймона, прекрасно зная, что на самом деле тот понятия не имел, кто этот человек, и если он злился из-за того, что лейтенант злится, то это была вина Соупа. — Это та часть, где ты кричишь на меня, лейтенант? — спросил Джонни. Как бы он ни пытался показать, что не нервничает, полное безразличие не помогло, когда Гоуст увидел, как челюсти Соупа сжались, чтобы подавить его эмоции. — Нет, — сказал солдат. Он бы не кричал. Не с ребенком в доме. Дочь Джонни не заслуживала того, чтобы расти, помня, как кричали на ее папу, ей не нужно было прятаться в угол и умолять, чтобы рассерженный папа не пришел к ней в комнату, зажав уши руками ровно настолько, чтобы приглушить вопль, но достаточно, чтобы она могла услышать, если он подойдёт к ней, и она смогла бы доказать, что она не вела себя как слабачка и не пряталась. Принцессе это было не нужно. Она этого не заслужила. Не она росла, боясь мира, и Гоуст не собирался ее пугать. Вместо этого он ждал, пока Джонни начнет объяснять. Конечно, в типичной манере Соупа, единственный раз, когда ему нужно было открыть свой грёбаный рот, это был единственный раз, когда он держал его на замке. — Сколько ей лет? — спросил старший, когда стало ясно, что сержант ничего ему не выдаст. Глаза Джонни на мгновение оторвались от него, словно проверяя, в безопасности ли его дочь, прежде чем вернуться. — Ей три с половиной года. Моя сестра забрала ее из младшей школы, поэтому ее здесь не было, когда ты приехал. — Кажется, она недостаточно высока для младшей, — сказал Гоуст, не подумав. Его племянник был маленьким, когда он учился в школе, прежде чем он… Дочь Соупа не может быть в безопасности, учась в школе. Она должна быть дома. С отцом, чья работа заключалась в обеспечении безопасности людей. — У нее гены МакТавиша, — мягко сказал Джонни. — Не все могут быть такими высокими, как вы, лейтенант. Прежде чем упомянутый успел ответить, маленькая девочка снова бросилась к ногам Соупа и, держась за низ его футболки, прыгнула перед ним. Гоуст смотрел, слегка очарованный, как глаза сержанта смягчились, чтобы услышать ее быстрое бормотание. Лейтенант совершенно не понимал, что говорит принцесса, но её отец, казалось, понимал, улыбаясь, смеясь и кивая, прежде чем взять ее на руки и посадить на столешницу. Инстинктивно Гоуст приблизился к ней, желая убедиться, что она не упадет. Бет однажды сказала ему проверять, что Джозеф в безопасности, когда бы они ни делал также, и ясно, что инстинкт не исчез. Естественный защитный инстинкт, из-за которого солдат захотел позаботиться о принцессе, потому что она принадлежала сержанту. Держать ее в безопасности. Держать Джонни в безопасности. Это было бесшумное движение, не то, что Гоуст хотел, чтобы Соуп заметил. И все же, когда тот обернулся, увидел, насколько ближе мужчина, как его дочь все еще ухмылялась и, казалось, не беспокоилась о присутствии убийцы, это что-то изменило в сержанте. Он не мог сказать что. Но в глазах он увидел нечто иное. Ему не нравилось все это «непонимание Джонни». Это был второй раз с тех пор, как была представлена принцесса, и Гоуст был сбит с толку выражением глаз Соупа. И ему это чертовски не понравилось. — Спасибо, папочка, — пробормотала принцесса, взяв у Джонни сок в коробке и сунув соломинку себе в рот, переводя взгляд на двух мужчин в своем доме. — Папа, можно я поиграю? На мгновение лейтенант почти ожидал, что Соуп удержит ее в комнате, удержит ее как разделительную полосу между ними, чтобы Гоуст не оторвал ему голову с плеч. И судя по выражению лица Джона, он подметил, что он думает о том же. Но затем он кивнул, снял ее со стойки и поцеловал в щеку, солдат демонстративно проигнорировал улыбку, угрожающую его лицу, когда она хихикнула от щетины Джонни, потирающей ее щеку, прежде чем поставить ее на пол. Девочка была вихрем энергии, как и ее отец, когда она мчалась по коридору и по лестнице в поисках своих игрушек. Соуп вздрогнул, когда услышал, как что-то грохнуло, но «Я В ПОРЯДКЕ» его принцессы, похоже, успокоили его. — Бог знает, как ты держал ее в секрете, когда она такая громкая, как сейчас, — отрезал Гоуст. Он знал, что должен был дать Джонни шанс, позволить ему объясниться, какого хрена это было. За исключением того, что само узнавание Джонни ускользало перед глазами солдата, и как бы Саймон ни пытался ухватиться за своего Джонни, он понятия не имел, кто этот мужчина, смотрящий на него. Это был сержант Соуп МакТавиш, это было правдой. Но Джонни? Этого человека там не было. Он был не тем человеком, который смотрел на него. Проблема была в том, что Гоуст не хотел отпускать его, даже если не понимал, на кого смотрит. — Я собирался сказать тебе, — пробормотал Соуп с нехарактерной мягкостью в тоне, когда он скрестил руки на груди и уставился на гостя. — Просто не знал, как. Слегка покачав головой, лейтенант поднял глаза к потолку. Он мог слышать, как девочка играет, мог слышать ее лепет, точно такой же, как у Соупа, когда он делал что угодно, и она звучала счастливо. Безопасно. Действительно, какая-то часть Гоуста в глубине души понимала мужчину, держа ее в секрете. На базе, на поле, он был сержантом Соупом МакТавишем. Он был подрывником. Снайпером. Один из лучших в том, что он делал. Здесь он был Джоном. Он был папой. Он был парнем, который одевал крошечную версию себя в розовые плащи и заплетал ей косички и обнимал кого-то, кто любил его безоговорочно, потому что он просто был рядом. Чего лейтенант не мог понять, так это того, где между всем этим оказался Джонни. Где был его Джонни, которого он знал? — Прайс знает о ней, — заметил Гоуст. Он должен был знать. Джонни не исчез бы без уважительной причины, и если бы он был нужен дочери, Прайс знал бы об этом. Капитан, любопытный ублюдок, знал все. — Да, — подтвердил Соуп. — Она называет его дедушкой. Чуть не довела его до грёбаного сердечного приступа, когда она сделала это в первый раз. Думаю, ему нужно было присесть на минутку и подумать о его чертовом возрасте. Под своей маской солдат улыбался перспективе того, что их капитану будет присвоен титул дедушки кем-то, кто, вероятно, не достигал уровня выше его бедра. Все они знали, что у капитана есть слабость к своим солдатам, позволяя им спускать с рук больше, чем большинству, если не всем, другие капитаны могли позволить своим. Прайс был тем папой, в котором так нуждались многие из них. И если бы у Соупа было что-то вроде чертового ребенка, с которым ему нужна была бы поддержка, конечно, капитан был бы тем человеком, к которому они обратились бы. Прайс был рядом, чтобы вытащить Гоуста из ада, когда он имел дело с кончиной своей семьи. Он был бы рядом, чтобы посмотреть, как Соуп устроит ад на Земле, чтобы защитить его дочь, если бы ему это было нужно. Проблема была в том, что Гоуст хотел быть этим человеком. — Почему ты мне тогда не сказал? Если ты можешь сказать Прайсу… — Потому что ты не Прайс, — ответил Соуп, тупо глядя на него. — Потому что тебе не нужно было знать. Гоуст усмехнулся, едва сопротивляясь желанию закатить глаза. Он знал, что Соуп был прав на самом деле. Никто ничего не должен был знать, особенно в 141-м. Половина того, что заставляло их так хорошо работать вместе, заключалась в том, что они не подталкивали друг друга к разговору, когда были не готовы. Было такое дерьмо о Прайсе, которого лейтенант не знал, вещи, которые Газ держал при себе, потому что не был готов говорить о них. Но Соуп, Гоуст думал, что он другой. На самом деле, в глубине души сержант был таким же, как и все остальные. Он никогда не был другим. И Гоуст был дураком, если так думал. Он снова посмотрел на сержанта только тогда, когда услышал безрадостный смех мужчины. Когда он оглянулся на него, Гоуст посмотрел ему прямо в глаза. Едва скрываемый гнев отражался в этих мягких серо-голубых глазах, которые лейтенант никогда не видел направленными на него с такими эмоциями. Даже в Лас-Альмасе, когда Соупу не нравились некоторые звонки, которые делал мужчина, его гнев никогда не был направлен на него. — Ты не можешь злиться, — сказал Джонни, напрягая челюсти, когда гнев бушевал под поверхностью. — Мне нечего тебе рассказывать, Гоуст. Ты мой грёбаный лейтенант, а не мой ебаный папа. — Также как и Прайс! — Он нихрена не считается! — крикнул Соуп. Мгновенно глаза Гоуста метнулись туда, где играла принцесса. Она все еще болтала, не обращая внимания на гнев отца. Который… Он ненавидел думать об этом, но это было хорошо. Это означало, что она не боялась отца. Она не боялась гнева и не боялась, что крик обернется против нее. Если бы ему было нужно, Гоуст вывел бы маленькую леди из ее комнаты, увел бы ее подальше от Соупа и убедился бы, что она в безопасности. Он не смог спасти Саймона. Он не смог спасти Джозефа. Но он мог спасти ее. Он мог бы дать ей жизнь, которой у него не было, даже если бы он не знал, как вести себя с девушкой ее возраста. Соуп, должно быть, увидел что-то в глазах его гостя, увидел, как он метнул взгляд вверх, чтобы проверить принцессу. Догадывался ли Соуп почему, он не знал. В самом деле, Призрак знал иронию обиды на сержанта из-за этого секрета, когда тот держал все свои карты в кармане, даже не близко к груди. Но это был Джонни. Джонни, который рассказывал всем все, что он когда-либо думал. Сказать кому-то, что у него дома есть семья, жена и ребенок, вот что нужно было им сказать. Гоуста никто не ждал дома. Саймон Райли был уже мертв. Но Джона МакТавиша ждала семья, и задача лейтенанта — вернуть этого человека домой. Особенно той маленькой девочке, которая смотрела на Соупа так, будто он повесил солнце, луну и звезды только для того, чтобы они отражались в ее глазах. — Почему тебя это волнует, Гоуст? — Соуп вздохнул. Солдат не мог ему ответить. Он точно знал почему. Он знал, что это потому, что он хотел каждую его часть, и он хотел защитить его, и Джонни был его домом, и Джонни был причиной того, что с каждым разом делать то, что они делали, было немного легче. Но он не мог сказать ему этого. Потому что у Соупа была жена и ребенок. У него был кто-то, кто был его домом, и это был не 141-й. Это был не Гоуст. Его молчание, должно быть, произвело на него другое впечатление. — Тебе было плевать, что Алехандро ни хрена не расскажет нам о своей семье! — сержант подметил, и это было правдой. Потому что- — Меня не волнует Алехандро. Алехандро был братом по оружию. Он был хорошим человеком. Хорошим солдатом. Но он не был Джонни. — Так почему тебя так волнует то, что я делаю?! — Потому что ты на моих шести, Джонни! — Гоуст ответил резко, голос стал более грубым, чем обычно, поскольку он не контролировал ситуацию. Ему нужно было это сделать, иначе он сказал бы то, о чем потом бы пожалел. — Потому что ты мужчина на моих шести. Не гребаный Алехандро или Газ. Дерьмо, Соуп, даже не ёбанный Прайс мои шесть. Ты мои шесть. Ты тот, кто мне нужен за спиной, и я ни хрена о тебе не знаю. Соуп медленно покачал головой, проводя руками по лицу, прежде чем снова медленно взглянуть на Гоуста. Мгновенно он увидел, как решимость Джонни сломлена, почти в сожалении о том, что должно было произойти дальше. — Ты так говоришь, как будто я дохрена о тебе знаю, Гоуст. Проблема была, как обнаружил лейтенант, поскольку Соуп был самым честным человеком, которого он знал, он не мог оспорить эту претензию. Все знали, что лейтенант не говорил о себе, не говорил о своей истории или своем путешествии в SAS. Прайс знал, в основном, чтобы держать Джонни подальше от пережитого им, и психиатры вывели всё, что могли, из его досье. Но Газ и Соуп ничего не знали. Это была роскошь, быть призраком. Всё исчезло. Пока не дошло до того, что вы не знаете, как сказать своему сержанту, что причина, по которой вы не рассказали ему всего, заключалась в том, что вы знали, что он сбежит к чертям собачьим, потому что никто не хотел иметь дело с травмой, что идёт вместе с Саймоном Райли. Соупу нужен Гоуст. Ему не нужен Саймон. — Ты не доверяешь нам, Гоуст. Ты сам сказал мне не доверять людям. Ты всегда говорил, что я не слушаю тебя. Ты должен быть рад, когда я всё-таки слушаю. Соупа задерживали за то, что он все время был нахальным ублюдком. Прайс потратил уйму времени на то, чтобы разобраться с тем фактом, что сержант был болтливым маленьким засранцем. Постоянно пытался перехитрить и подорвать свое начальство, потому что он знал, как играть в игру спецназа лучше, чем большинство. Он был всего лишь сержантом, но Гоуст знал, что однажды он закончит, как Прайс, капитан, возглавивший свой 141-й и делающий чертовски хорошую работу. У него были навыки, чтобы точно знать, как управлять всем, даже если лейтенант постоянно говорил ему, что он недостаточно хорошо слушает. Чертов Лас-Альмас. Какого хрена Соуп должен был помнить то дерьмо, которое мужчина сказал ему в грёбаном Лас-Альмасе… Почему он должен был помнить то, что сказал Гоуст только для того, чтобы тот, будучи нахальным ублюдком, вернулся к нему, чтобы заверить его, что он жив. «Осторожно с доверием, сержант. Близкие ранят больнее всего.» Может, Гоусту стоит прислушаться к собственному совету. Он доверял Соупу, медленно отдавая свое сердце своему дому в надежде, что так у него будет причина выжить в этом грёбаном мире. Однако это было доказательством: Гоуст не знал Джонни. Он знал Соупа. Не Джонни. Не Джона. Прежде чем кто-либо из них успел ответить, прежде чем пузырь, угрожавший его жизни, вырвался изо рта, их прервали быстрые шаги, несущиеся вниз по лестнице. — Хватит бегать по идиотской лестнице! — сержант автоматически закричал, когда его дочь прибежала. Как бы сердце Гоуста, то мертвецки ледяное, которым, как он сказал Соупу, он обладал, не разбилось от осознания того, что его сержант был просто сержантом, а не его, он всё же не мог сдержать улыбку в уголках губ, когда принцесса остановилась перед ними, слегка поскользнувшись на плитке в носках. Она смотрела на отца, подняв бровь. Она посмотрела на лейтенанта, закатив глаза и качнув головой в сторону отца, как будто говоря: «Ты слышал, какое дерьмо выходит из уст этого парня?». Это было жутко похоже на тот взгляд, которым Соуп смотрел на него, когда они были на брифингах и сержанту говорили, что он не может взорвать нихрена. Маленькая девочка повернулась спиной к отцу, взглянув на Гоуста и вздохнув вместе с ним. Она была крошечной, но такой чертовски драматичной. Как и ее папа… — Призрачек, мне нужно тебя кое о чем спросить, — сказала она. Девочка подошла к мужчине, наклоняясь в его личное пространство точно так же, как Соуп, когда они впервые наткнулись друг на друга на взлетно-посадочной полосе в Аль-Мазре. Он увидел, как сержант потянулся к ней, чтобы оттащить её. Он не уважал личное пространство Гоуста, но чертовски хорошо позаботился о том, чтобы его уважали все остальные. В том числе и собственный ребенок. Вместо этого Гоуст опустился на колени. Глаза принцессы загорелись, когда она поняла, что теперь может смотреть на него как следует, больше не зацикливаясь на его бедре, а вместо этого могла видеть его глаза за маской. Как и ее папа никогда не боялся Гоуста. Просто слегка помешан на маске. — Каков твой вопрос? — Мой папа говорит, что… что ты любишь собак. И мне нужно знать, какую породу собак ты любишь, — сказала она. Выражение ее глаз указывало на то, что есть правильный ответ, а солдат понятия не имел, каким он должен быть, потому что, если бы она была хоть чем-то похожа на своего папу, ответ был бы совершенно левым и не имел бы никакого смысла для Гоуста, как она это выбрала. Но она также казалась заинтересованной. В нем. Он не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то проявлял к нему интерес. — Немецкие овчарки, — ответил он. — Я работал с одним однажды. Самый умный мальчик, которого я когда-либо встречал. Девочка хмыкнула с задумчивым выражением лица, которое выглядело невероятно неуместным, учитывая ее крошечный рост, но было чертовски очаровательно, когда она решала, хороший это ответ или нет. Очевидно, хороший, когда она медленно кивнула, прежде чем снова посмотреть на него. — Как его зовут? — Райли. — Хорошее имя, — она снова кивнула и повернулась к отцу. Ее бедро прижалось к колену Гоуста, когда она посмотрела на Соупа, уперев руки в бока. — Говорила же, что Призрачек захочет собаку. — Принцесса, у нас не будет собаки, — вздохнул Соуп. Очевидно, это были ссоры между ним и его ребенком, если судить по покорному тону голоса сержанта. — Твой папа их боится, — пробормотал лейтенант. Он не смог скрыть смешок, когда девочка снова повернулась к нему, медленно кивнув и пробормотав «я знаю», прежде чем похлопать Призрачка по макушке и уйти. Она что-то бормотала себе под нос, совершенно не обращая внимания на то, как мужчина ожесточился от её небрежного прикосновения. Совершенно не боится. Полностью расслаблена. — Элс, что я тебе говорил о прикосновениях к людям! — Соуп закричал ей вдогонку. Она дала ему ответ, которого Гоуст не услышал. Слишком занят, потерялся в своей голове. Такая крошечная штучка должна была окаменеть от военного. Не гладить его по голове, как собаку, и не вторгаться в его личное пространство. Давать ему грёбаное прозвище из его позывного. Не боясь прикоснуться к нему или показать ему свою любовь, потому что в ее глазах все этого заслуживали. Детская невинность, которую, Гоуст знал, что должен защищать. Что бы сейчас ни случилось, Джонни нужно было быть дома с этой девочкой каждую миссию. Она нуждалась в папе, а Гоуст нуждался в ней счастливой. Он больше не мог сделать Джозефа счастливым. Но девочка, она может быть счастливой. — Ты должен рассказать о ней Газу, — сказал он, вставая. Его голова горела сквозь балаклаву от прикосновения принцессы, что он пытался не замечать, глядя на Соупа. Тот усмехнулся, качая головой прежде, чем гость успел закончить предложение. — Я не сделаю такого дерьма, Гоуст. Никто не должен знать о ней. — Ты расскажешь Газу всё. — Он ни хрена не узнает о моей девочке! Моей девочке. — Мне не нужно, чтобы этот ублюдок накручивал меня. Я ни хуя ему не говорю, не доверяю его способности вести себя прилично. Соуп не хотел, чтобы Газ знал о его девочке. Или жене. Или кем бы она ни была. Мать его ребенка, вероятно, точное описание. Хотя, черт его знает. Гоуст больше не имел ни малейшего представления ни о чем в реальном мире Джонни. Но его дочь… Если бы Газ знал о ней, он поступил бы так же, как Гоуст. Убедиться, что Джонни вернется домой целым и невредимым. То, что голубоглазый не хотел им говорить, говорил Прайсу только потому, что ему нужно, говорил лейтенанту только потому, что был вынужден, внезапно что-то переключило в голове Призрака. Так много о Соупе теперь не имело для него смысла. За исключением того, что он читал отчеты, которые написали офицеры Джонни из отбора. Читал, что он был тем, кто держался на допросе, держался дольше всех и скармливал информацию таким образом, что кураторы продолжали возвращаться за ним, не в силах насытиться шотландцем с дурацким отношением и нахальной ухмылкой. МакТавиш заставлял тебя возвращаться, потому что он вызывал у тебя желание вернуться. Соупу не нужно было доверять людям. Люди просто доверяли ему. Он верил в себя, больше ни в кого. — Почему ты не доверяешь нам, Джонни? — спросил Гоуст. Было неестественно использовать имя Джонни. Конечно, он был его постоянным пользователем, единственным, кому действительно было позволено им пользоваться, по собственному убеждению Джонни, тихий голос, который звучал отчетливо, как Саймон, бормотал в его голове, что Гоуст решительно игнорировал. Но здесь, сейчас, когда он смотрел не на Джонни, а вместо него на Джона МакТавиша, это больше не казалось правильным. Внезапно приехать в Глазго, чтобы убедиться, что его сержант в порядке, стало худшим поступком, который когда-либо совершал солдат. Блаженное неведение, когда все, что у них обычно было, это флирт, шутки, мягкие прикосновения и еще более мягкие улыбки. Внезапно ему захотелось вернуться домой. Он хотел, чтобы Соуп вернулся на базу, и он хотел проснуться от всего этого дерьма, потому что, черт возьми, это был не сон, но он никогда не мог считать Джонни кошмаром и делать вид, что ничего этого, блядь, не было. Потому что, когда он посмотрел на Джонни, он увидел тот момент нерешительности в его глазах, прежде чем он сказал. — Конечно, я тебе доверяю. Ты на моих шести. — Однако не доверяешь нам настолько, чтобы рассказывать нам о своей дочери. — Она — это другое, — отрезал Соуп. — Она не имеет отношения к моей способности делать свою грёбаную работу, Гоуст. — Она имеет отношение к тебе, Джонни! У тебя есть семья, у тебя есть люди, которые тебя любят, у тебя есть дочь. Если бы ты доверился нам, рассказал нам, ты бы возвращался домой каждый ёбанный раз! — он из уважения сдержал фразу «Я позабочусь о том, чтобы ты добрался до дома». У Соупа была семья, которая не была Гоустом, ему не нужно было доставлять неудобства. Во всяком случае, больше, чем они уже есть. — Она в большей безопасности, если люди не знают о ней. — Безопасности? — повторил лейтенант. Когда-то он думал, что его семья тоже в безопасности. Сержант не знал о них, но даже он не мог быть настолько наивным, чтобы предположить, что только потому, что он никому в отделении не сказал, что у него есть ребенок или жена, означает, что они в безопасности. В наши дни люди могут узнать что угодно. Но Соуп хотел верить, а Гоуст не мог понять, почему. — Люди узнают, Джонни. Если она есть в твоём деле… — Её нет. Прайс знает о ней, и все на этом. Даже, блядь, Ласвелл не знает, Гоуст. Я никому не говорю, потому что тогда она в чёртовой безопасности. — Мы могли бы защитить ее! — рявкнул мужчина, только чтобы увидеть, как в глазах Джонни вспыхнул огонь, когда он подошел ближе к Гоусту. Между ними все еще была дистанция, не совсем то, что Соуп оказался в личном пространстве Саймона, но достаточно близко, чтобы, когда Джонни смотрел на него, казалось, что человек прижимается к нему вплотную. — Защитить, да? А что произойдет, если один из вас перейдёт на тёмную? Если ты не знаешь ее, она в безопасности. Ты не можешь причинить ей, блядь, боль, если ты, блядь, не знаешь, что она существует! — Соуп зашипел. Гнев был явным, это было очевидно. Тот факт, что он не кричал, что он не орал или не был жесток, вместо этого просто злобные слова, шипящие от гнева, ранило больше, чем что-либо, что мог бы сказать МакТавиш. Он даже не мог притвориться, что не понимает шотландского языка Джонни, когда точно знал, что тот только что сказал. — Вы не можете навредить ей, если вы, блядь, не знаете, что она существует. Соуп пожаловался, что ничего не знает о прошлом Гоуста, только для того, чтобы нацелиться на одну вещь, которая пугала его больше всего. Мысль о том, что кто-то, кого он любил о ком заботился думал, что он опасен. Соуп знал только Гоуста. Он не знал Саймона. Он не мог доверять Гоусту свою дочь, потому что считал, что он причинит ей боль. Солдат никогда не давал сержанту повода полагать, что он опасен среди детей. Ему не нравилось с ними, и он никогда не хотел своих собственных, главным образом потому, что он ни хрена не знал, как быть родителем, и у него не было лучшего примера. Новобранцы больше всего раздражали лейтенанта, но даже Соуп находил их раздражающими. И он, по-видимому, был бы отъявленным родителем. Но он не плохо ладил с детьми. Просто он неопытен. И напуган. Так блядски напуган. Напуган, потому что он не хотел, чтобы такая маленькая девочка, как дочь Джонни, привязалась к кому-то, кто знал, что умрет на линии огня, потому что ему было наплевать достаточно, чтобы не заботиться о своём выживании. Напуган, потому что последние люди, которых он любил, умерли, убитые в одно из самых чудесных времен года, потому что Гоуст не смог уберечь их. Напуган, потому что он хотел любить кого-то так чертовски сильно, но он понятия не имел, сможет ли его сердце держать себя открытым и быть достаточно уязвимым, чтобы впустить кого-то. Напуганный, потому что Джонни знал, что ему нельзя доверять, а если Джонни не мог доверять ему, никто не мог доверять ему. — Я бы никогда не причинил ей вреда, Соуп. Не смог бы причинить ей боль. Знаю, что это убьет тебя, а я не могу причинить тебе боль, — пробормотал Гоуст в тихий момент уязвимости, которую он отказывался признавать, но должен был высказаться. Ему нужно было дать Джонни понять, что несмотря ни на что, как бы сильно он ни ранил мужчину, он никогда не будет держать это против него. Не тогда, когда он точно понял, почему Соуп чувствовал то, что чувствовал. Сержант прижал ладони к глазам, глубоко дыша и бормоча: — Черт возьми, Гоуст. Тот ничего не сказал, глядя на своего сержанта, давая ему пространство, необходимое для того, чтобы проработать то, что было у него в голове. Кто-то, кто не был опасен, сделал бы это, верно? Что бы он ни делал, чтобы убедить Соупа в том, что он не перейдет на тёмную, он не собирался подпитывать страх, который пронизывал каждого человека, когда-либо сталкивавшегося с ним. Он думал, что Джонни никогда его не боялся. Очевидно, он ошибался. Но это было нормально. Это было понятно. Военный не был хорошим человеком. Он был плохим, опасным. Кем-то, кому нельзя было доверять. — Просто иди и присядь на секунду, — пробормотал Соуп сквозь стиснутые зубы. Его челюсти были сжаты, а пальцы почти болезненно терли висок, как будто он не мог понять, что сказал ему мужчина. Что он сказал Гоусту. Лейтенант почти хотел проигнорировать инструкцию. Вместо того, чтобы сесть, он хотел уйти. Выбраться из волос Джонни, из его дома и вернуться на базу, где он пообещал Соупу, что никогда больше не упомянет его маленькую принцессу, если они смогут просто притвориться, что ничего не произошло. Этот Соуп не сказал Гоусту, что не доверяет ему, или что он только что не раскрыл уязвимость, которой, как он знал, ему не следовало узнавать. Не тогда, когда у Соупа была семья. Но он узнал. Он вышел из кухни, молча, как всегда, в гостиную. Здесь больше было видно, что в доме кто-то живет, чем в лишенных индивидуальности кухне и прихожей. Это было не слишком ясно, просто пара игрушек и несколько карандашей, брошенных поверх самодельного рисунка. Больше места для принцессы, чем для взрослого, но, тем не менее, это признак того, что у Джонни есть кто-то, кто любит его. Позади него было какое-то движение, когда Джонни направился вверх по лестнице, скорее всего, в поисках своей дочери, чтобы проверить ее. Не двигаясь, Гоуст постарался вслушаться, убедиться, что девочка в безопасности и что Джонни тоже в безопасности. Он не думал, что Соуп способен навредить своему ребенку, этому просто не было места в его существе. Но он также не думал, что сержант когда-нибудь подумает, что он плохой человек. Он сказал Джонни, что он такой и есть, а тот отказался согласиться. Хотел быть похожим на Гоуста, когда вырастет. «Ты хочешь быть лучше меня, Джонни. Может быть, я уже.» И он был. В этом не было никаких сомнений. Джонни МакТавиш был хорошим человеком. Лучше, чем Гоуст когда либо будет. У него была дочь, которая его любила. Команда, которая обожала его. Люди, к которым можно вернуться домой. Люди, которые не были Гоустом, и ему просто нужно было к этому привыкнуть. — Призрачек! — ПРЕКРАТИ, БЛЯДЬ, БЕГАТЬ ПО ЛЕСТНИЦАМ, РЕБЁНОК! Лейтенант услышал этих двоих до того, как увидел их, когда дочь Джонни сбежала вниз по лестнице, опять же, явно не вняв словам отца, а Джонни следовал за ней. Девочка нырнула головой вперёд на диван, и Гоуст наблюдал, слегка впечатленный ее атлетизмом для такой юной девушки, как она вскарабкалась на колени. На ее лице была та же маниакальная ухмылка, которая была у нее раньше, когда она впервые встретила Гоуста, ту, которую тот считал идентичной улыбке Соупа. — Ты останешься у меня дома! — объявила она с ухмылкой, сунув что-то ему. Она была не совсем в личном пространстве солдата, просто за его пределами, но одной ее энергии было достаточно, чтобы осветить комнату ярче, чем одна из бомб С4. Посмотрев вниз, лейтенант осторожно потянулся, чтобы взять игрушку из протянутых рук девочки. Ее широко распахнутые глаза пристально смотрели на него, пока он брал в руки мягкую игрушку. Немецкая овчарка. — Его не зовут Райли, но папа говорит, что ты можешь называть его как хочешь! — она ухмыльнулась. Её глаза не сводились с него, не двигались вокруг его лица, чтобы увидеть балаклаву или шрамы, усеивающие небольшие кусочки обнаженной кожи, которые она могла видеть. Как и ее папа. Одержим его лицом. — Я остаюсь у тебя дома? — переспросил он. Его пальцы слегка сжали мягкую шерсть игрушки, когда она кивнула, прежде чем указать назад, туда, где Соуп стоял, прислонившись к дверному косяку. — Папа говорит, что ты останешься с нами, потому что он был груб с тобой, а это значит, что он должен быть милым, и я сказал, что он должен играть с тобой, потому что, когда я плохо учусь, я должна сказать прости и тоже играть, так что папа тоже должен это делать. Был тип игры, так сказать, в которую Гоуст хотел сыграть с Джонни, но не мог. Не тогда, когда у него была семья. — Мне не нужно оставаться. Твой папа не был злым, он был честным. Честность — это хорошо, принцесса, — сказал ей лейтенант. Ее лицо слегка поникло, когда она посмотрела на него, легкая морщинка между бровями бесконечно напоминала мужчине тот момент, когда Соуп впервые увидело его лицо. Когда замешательство сменилось принятием. Только дочь Джонни так и не научилась принимать тот факт, что Гоуст еще не тот человек, которому можно доверять. Джонни подошел к ней сзади, потянувшись одной рукой к растрепанным косичкам своего ребенка, и посмотрел старшему в глаза. Две пары одинаковых глаз, уставившихся на него, обе слегка эмоциональны, обе хотят от него чего-то, чего он еще не знал, должны были отталкивать. Но это был Джонни. И Гоуст никогда не смог бы испытать отторжение к человеку, которого он любил. — Останься, пожалуйста, — попросил Соуп голосом, звучащим как умоляющий, когда он посмотрел на напарника. — Я расскажу тебе об Эльзе. — Пожалуйста, Призрачек! — принцесса буквально умоляла. Он даже едва мог отказать Соупу, когда тот просил его о чем-то. Небольшой шотландский акцент его дочери был верным способом выкинуть из окна всех оставшихся моральных призраков. Если он останется, то получит ответы о принцессе, которыми Джонни, похоже, не хочет делиться. Ответы на вопрос, где ее мама, которая все еще не вернулась. Он молча кивнул. Его пальцы снова сжали мягкую игрушку собаки, а лица двух МакТавишей смягчились. Что ж, принцесса взорвалась ухмылкой, когда она слегка подпрыгнула на коленях, в то время как у её отца внутри него было принятие, которое говорило, что все наладится. Может быть. Гоуст не до конца ему поверил. Когда-то он доверился мужчине, и посмотрите, к чему это привело. Девочка, о которой никто не знал, и любовь, которая должна была рухнуть, потому что ему пришлось признать, что дом, который, как он думал, они построили, не был достаточно прочным, чтобы его можно было спасти. Но Соуп попросил. И всё, что просил Соуп, Гоуст делал. Даже когда это ранило его холодное сердце.