Спокойствие

Спокойствие. Все, что ощущается сейчас – это спокойствие. Спокойствие, подобное глубокому океану в штиль. Такое же мерное и бескрайнее. И стоит признать, давно Поль такого не чувствовал. Потрескивание камина, давным-давно привычное, потому что тот не затухал, почти не воспринимается сознанием. Книга, лежащая на коленях, потому что руки своевольно опустились, прекратив удерживать ее на весу в тот момент, когда внимание на нее перестало обращаться, тоже больше не существует для него. Кажется, весь мир сузился лишь до этой комнаты. Небольшой, но обустроенной уютно – просто потому что Поль знает, что ему бы так понравилось. Даже нет, не до комнаты – лишь до одной единственной вещи, на которую был устремлен неотрывный и неморгающий взгляд. До единственной вещи, которая казалась чем-то родным в этом отстраненном мире. До единственной вещи, которая не вызывала отторжения. По плечам струились темные, мягкие пряди – даже сейчас Поль помнил, каковы они наощупь, словно касается их в этот момент, ведь они всегда были им так любимы. Взгляд изумрудных глаз лишен суеты, но вместе с тем и определенно чем-то привлекателен, настолько знаком, и кажется, будто видит, видит сквозь стекло, сквозь пространства, видит и сверкает улыбкой. Той улыбкой, что и видна на губах – нежная, мягкая, искренне любящая, та, что дарилась лишь ему, Полю, та, что на публике выказывалась лишь глазами, но для того, кому она предназначена, была прекрасно видна, просто потому что они умели смотреть друг на друга правильно, умели видеть насквозь, умели замечать все чувства. На плечах клетчатый плед – тот самый, что сейчас накинут на плечи самого Поля, который он неосознанно гладит кончиками пальцев, который стал впоследствии их общим, несмотря на то что изначально был подарен ему. Под пледом тем скрывается вовсе не привычная идеально белая рубашка, приталенная черным корсетом и заправленная в такие же темные брюки, нет – то было для общества, то было доступно всем, эта же картина была доступна лишь Полю. Там был теплый, длинный шерстяной свитер, который забавно кололся, но зато был до безумия уютным, и плюшевые штаны, бежевые, в тон свитеру. И теплые носки – того не видно на фото, зато он помнит. Помнит даже глупый рисунок на них, помнит вечера, когда они смеялись над этим рисунком, но носки все равно раз за разом оказывались на ногах, потому что тоже были уютными. Могут ли быть уютными носки? Неважно, эти точно были. В этом весь Артур. Вся та его сторона, которую видел только Поль. И ему никогда не нужно было чего-то особенного чтобы вспомнить каждый момент, проведенный рядом с этой стороной. Неловкая улыбка со скрытой в ней влюбленностью в тот самый день рождения. Мягкие поцелуи в висок. Тонкие пальцы, перебирающие волосы и заплетающие их часть в аккуратную косу. Слова любви, произнесенные тихо, будто их мог кто-то подслушать, ведь предназначались они лишь для одного. Изгибающиеся в до боли знакомой и греющей сердце улыбке губы. Улыбка в момент, когда Артур пожертвовал жизнью ради него. Поль не из тех, кто будет плакать. Раньше он разносил все на свете в порывах гнева и непонимания. По небольшому подвальному помещению летали стулья, бились стекла; груша в спортивном зале едва не падала с цепи, пусть и была закреплена крепко, а когда это происходило – приходилось забинтовывать разбитые в кровь костяшки. Со временем начали приходить холод и безразличие ко всему. Стены этого места слышали не один и не два разговора с ней, не монолога, потому что казалось, что Артур может ответить откуда-то с той стороны. В это просто хотелось верить. Смирение же приходить не желало. Возможно, оно придет когда Поль даст себе принять, что позволил Артуру пожертвовать собой ради его спасения? Кто знает. Вопрос в том, даст ли он себе принять? Ответ пришел сам собой. Казалось, что это все по-настоящему. Казалось, что это реальность, что он может протянуть руку и коснуться, утянуть в объятия, крепкие и теплые, снова почувствовать в своих руках столь знакомое тело, почувстовать, как то льнет к нему, желая быть как можно ближе. Первый шаг вперед, второй, третий... Коснуться не удалось. Лишь сон. Сон, но хриплый голос до боли знакомый. Сон, но улыбка именно та, что всегда хранилась на подкорке сознания. Сон, но даже движения и наклон головы накладываются на картинку в сознании и кажутся настоящими. «Не мучай себя, mon âme» «Мне больно видеть, как ты страдаешь» «Будь счастлив ради меня. Пусть моя жертва не будет напрасной» «Проживи эту жизнь достойно, прошу. И я встречу тебя на этой стороне, но лишь когда придет время. Обещаю» «И... отыщи те носки. Нет-нет, я серьезно. Помнишь, тот рисунок? Я знаю, что они у тебя. Просто найди» «Je t’aime, Paul» Стоит ли говорить, что эту фотографию Поль нашел именно в тех носках? Это смешно, это глупо, это какая-то магия, но теперь она стоит в рамке, до боли настоящая, и в это невозможно не верить. Страшно даже коснуться, вдруг рассыпется, пропадет, окажется сном. Но каждое прикосновение, каждый взгляд, и она оставалась на своем неизменном месте. А вместе с ней оставалось и спокойствие, именно ею и подаренное, столь непривычное. И смирение. Теперь он знал, что Артур смотрит на него оттуда. Смотрит и ждет. Ждет не когда они окажутся рядом, ждет, когда Поль сумеет стать счастливым и без него. И стоит признать, с этим знанием куда легче. На кончиках пальцев загорается небольшой алый куб, непривычный в собственных руках, но знакомый в чужих. В чужих, которых больше не существовало, но живущих ныне в сердце, в буквальном смысле в сердце, согревая его. Поль больше не тревожит себя лишними вопросами. Он получит все ответы, как только проживет отведенную ему жизнь. Когда снова окажется рядом. И теперь, зная это, нет смысла лишний раз тревожить себя. «Je t'aime aussi, Rimbaud. Merci»