Feuer und Wasser

Неистов и упрям, гори, огонь, гори. На смену декабрям приходят январи. Нам все дано сполна - и радости и смех, одна на всех луна, весна одна на всех. Прожить лета б дотла, а там пускай ведут за все твои дела на самый страшный суд. Пусть оправданья нет, и даже век спустя семь бед - один ответ, один ответ - пустяк. Неистов и упрям, гори, гори, гори. На смену декабрям приходят январи.

- Мы сейчас предстанем перед Господом! Топот ног, крики и стоны, запах горелых тканей и даже жжёного мяса, кринолин всегда вспыхивает быстро и сковывает, будто клетка, оставляет тебя один на один с голодным пламенем. Молодая волонтёрка со светлыми косами и выпачканным сажей и кровью лицом хромает и еле поспевает; герцогиня подхватывает девушку на руки и боль сковывает её старое тело. Альфонс пропал, будто и не было его. Он истерично бросился прочь при первом же всполохе, как животное, напуганное огнём. Герцогиня потеряла его в чёрной толпе гротескных пляшущих силуэтов. Хромоногую девицу быстро перехватывают чужие руки. Она дрожит, рыдает, как ребёнок и успевает произнести только: - А как же Вы? Но порочная герцогиня уже рванула мотыльком назад в бездну рыжего пожара. Мы сейчас предстанем перед Господом. Ноги подводят, кто-то толкает её локтём, она роняет платок, что прислоняла к лицу, язычок костра целует подол платья, газы и дым пробиваются в ноздри и рот… Кто-то в спешке наступил прямо на протянутую руку – но боли нет, нервы повреждены… Возможно, язык блудницы сейчас мог бы прочитать пару молитв, но даже патер почему-то стёрся из головы, а мысль одна – так вот как погибали мученики за веру. Жанна сгорела, осталось одно сердце. А от тебя, фрау София, останется дурная голова сумасшедшей. Тела не найдут. Кто-то подбежал. Остановился. Почему Вы стоите, герр, Вам надо бежать… Я же Вас не вынесу, посмотрите сами на меня, так торопитесь скорее. Неужели не видите, день Гнева... Наклонился. Полуслепые и полузакрытые глаза герцогини разглядели что-то расплывчато синее. А потом – страшный холод, мёрзлая влага, как будто ледяной водопад обрушился на неё. И чувства проснулись, и проснулся язык, и от нескрываемой пыточной боли захотелось кричать: она закричала, заглушив все возгласы страха на площади своим мучительным агоническим воплем. Да, тогда в лечебнице, нагая под исцеляющим ледяным душем, в деревянных колодках, что натирали до крови запястья и шею – тогда она была точно такой же беспомощной и жалкой, разбитой и униженной, как сейчас. За все эти долгие минуты пожара, она не разу не обратилась мыслями к Альфонсу, Богу, остальным пробегающим, не спросила их «За что?». Но сейчас, когда этот поток рывком сдирал с неё обугленную кожу, счищал, как кожуру с фрукта, она впервые захотела нагло крикнуть, так же громко, дерзко и неблагодарно, как когда-то кричала, бесноватая, в приступах гнева на мужчин в её жизни… «Почему, почему вы настолько ненавидите меня!?». И в этот же момент покрылся чёрной вуалью её взор. Свеча погасла. Она очнулась полностью нагой в каком-то белом, эфемерном месте, без пола и потолка, но с большой эмалированной ванной, полной воды. Как раз в этой ванне и сидела она – теперь уже не в кандалах и без присмотра грубых врачей. Её тело обернулось белым и чистым – мало того, что без следов ожогов, мало того, что без боли, так ещё и абсолютно юное, как у только что вступившей в совершеннолетие. И таким же зелёным стал разум – будто стало легче мыслить, а великую часть опыта и травм вырезали, словно гангрену, как будто расхотелось видеть зло, слышать, а тем более говорить, всё сложное стало простым, широкое – сузилось, большое – уменьшилось до крупицы. Перед ней стоял он – высокий человек, словно весь состоявший из синей сверкающей воды, с его пальцев падали крупные капли. Человек был полноват, но полнота эта была не комичной и уродливой – скорее, он напоминал грузных оперных хелдентеноров, в чьём взгляде и походке, а уж тем более, голосе, проявляется лёгкость, с трудом представляемая при виде их тучных тел. У человека были ярко синие глаза, глубокие как германские озёра. Предстала ли она перед Господом, как и пророчила себе и сгоревшим людям? А кто ещё может это быть? И как ей теперь извиняться? Блудной, ветреной, страстной, агрессивной и неверной женщине, не знающей стыда, грязной с головы до ног… Да, она действительно падшая женщина перед лицом того, кого она своей распутностью оскорбляла и унижала. Теперь, лишённая одежды, она вдвойне унижена – кто теперь во власти? Как же быть с Тобой, Господи, как пояснить, как оправдаться – а стоит ли? За всю свою долгую жизнь она так и не поняла, где кончается грех и находится пресловутая «болезнь души»… Монархи баварские грешны или несчастны? Виновны или нет? А она виновна ли? Как там ведут себя блудницы перед Господом? Ноги омывают… Ну, воды здесь много… - Я не тот, о ком ты подумала, Эльза. – спокойно ответил незнакомец, будто уловив её мысли – То король над всеми королями, я лишь последний король на Земле. София потеряла дар речи. Испуганно вскочила в ванне, выплеснув часть воды в белое ничего. Этого не могло быть – и всё же водный человек обладал тем самым голосом, даже теми самыми глазами – да, он больше не тонкий и субтильный юноша, но кто ещё может это быть… - Прости! – горько расплакалась Софи, как плачут только молодые девы – Прости, умоляю! Прости, я знаю, я знаю, я предала тебя тогда! Господи, как я могла! Увлеклась, не удержала себя, я не должна была писать ему, не должна была так радоваться! Я не знаю, чего я искала всю жизнь! Людвиг… Генрих! - Эльза. Ты льстишь себе, говоря, что это было предательство. Что такое «предательство» узнал я позже. Отдохни. Потом оденем тебя. Прости, всё это было нужно, чтобы вылечить твои ожоги. Впрочем, ты скоро совсем забудешь и о наготе, и об одежде – тело будет постепенно терять свою значимость, а душа – нарастать и расширяться. - Ты пришёл ко мне… Он убежал, а ты пришёл ко мне и исцелил меня. Разве не это доказательство того, что мой выбор был неверен? – вздохнула Софи, опускаясь в ванну по плечи – Слишком много я думала о себе – а в результате оказалось, что так только хуже сделала для себя же. - Ты не сможешь сейчас сделать другой выбор задним числом. - Да, я знаю. Генрих… Людвиг… - вновь замялась герцогиня. - Зови как тебе больше нравится. – король присел около ванной, положил руки на колени. - Почему ты не похож на человека? Здесь все такими становятся, да? - Нет. Просто ты так видишь меня сейчас. Я же тебя в данный момент вижу, как огонь. - Огонь? - Фигуру девушки, полностью состоящую из пламени. - Знаешь, когда меня только отправили в больницу, я подумала, что меня убьют, как убили тебя. – София распустила волосы и позволила им намокнуть. - Верно подумала, Эльза. Но здесь ты больше не встретишь докторов. Точнее, нет, одного ты точно встретишь. Бернхарда. Он мой друг. Он не хотел моей смерти до самого конца, пытался понять меня до самого конца, хоть и был скован по рукам и ногам собственной ложью и амбициями. Но это осталось в прошлом. Вода Штарнберга нас обоих хорошо вычистила. - Его простили? - Да, Он его простил. - Что он для этого сделал, Генрих? Он – в смысле твой Бернхард? - Я этого не знаю. Правда не знаю, дорогая моя Эльза. Этот разговор для каждого свой. А ты хотела узнать это, чтобы найти один верный способ покаяться? София покраснела, укрыла руками лицо. - Тогда у тебя не получится, даже если ты выведаешь эту тайну у Бернхарда или меня, или Рихарда, кого угодно здесь. – улыбнулся король. - Потому что я такая дрянная грешница. - Потому что нет одного пути для каждого. Иначе бы мы давно лишились грешников на этой земле. Не гордись так, Эльза. Это не к лицу тебе. – нахмурился Людвиг. - Да, прости меня. - Ты готова идти? Только помни, никаких предположений. Не как Он выглядит, не как Он с тобой заговорит, не что Он скажет о твоей судьбе. То была и моя ошибка тоже – я представлял Его грозным, словно Вотан, а мне Он явился Парсифалем. София кивнула и осторожно шагнула из ванной – кончики пальцев ног коснулись пустоты и сразу же на ноге появилась белая туфелька, тело быстро укутали белые шелка, как те самые бальные платья из старых лет, воздушные и нежные. Она пошатнулась на месте – Людвиг поймал её за плечи, выпрямил. Двое двинулись вперёд. Шаг за шагом, всё легче и быстрее. В разлитом, растопленном бледном свете блеснули капли озёрной воды, встрепенулся острый огонёк свечи. Огонь и вода обнялись, как старые друзья – и растворились друг в друге, выпустив лёгкое облачко пара в воздух.