Der Himmel fällt

       На какой-то миг пространство, сотканное маревом ночи, погрузилось в затянувшуюся инертность. Несколько секунд, долгих-долгих, будто годы успели улететь куда-то за то время, Инеж лежала так, смотрела в медово-золотистые глаза Мередита, — или же человека с лицом Мередита — прикасалась к нему и осознавала происходящее. Складывала разбитые куски мозаики в одну целостную картину.        Анализировала.        А потом отмахнулась от анализов. Становилось не до этого.        Как только туман исчез, обличая всё с предельной точностью, Инеж подорвалась с места так внезапно, как только могла. Обвила руками его талию, чтобы тут же прильнуть к человеку над ней, почувствовать под щекой одновременно с исхудавшей грудной клеткой истошное биение забившегося испуганным зверьём сердца. Руки дёргано-лихорадочными движениями опускались, поднимались, трогали, касались его за одеждой, будто она пережила страшнейший тактильный голод, и в этом головокружительном ощущении она всеми силами старалась себя убедить, что всё всамделишное, а вовсе не кинутый больным сознанием жестокий сюрреализм.        Пальцы Инеж сжались на его спине, обхватили ткань рубашки, будто он был её якорем, тем самым, что могло не дать ей уйти в непроглядную глубину. Она чувствовала себя так, точно сколько бы ни прикасалась к нему, этого всё равно не достаточно. Ей нужно было больше, иначе она, не выдержав, распадётся на сонму частиц и растворится в пыль.        «Это ты. Это ты. Это ты» — неистово заколотила в ней одна единственная мысль, срывая с мясом стылое забытье скорби.        «Всё это время это был ты».        Осторожно придерживая её, словно они могли упасть от одного необдуманного движения, и притрагиваясь к ней так знакомо-бережно, он неспешно присел, и только тогда мягко обнял схватившуюся за него девушку за плечи, прижал к себе. Она почувствовала, как лицо его зарылось ей в волосы, как её опалил громогласный выдох облегчения, пронизывающий насквозь порывом тёплого ветра.        Инеж попыталась что-то сказать. С уст сорвался только сдавленный всхлип.        Кажется, она снова плакала.        — Ты живой, Каз… — сбивчиво прошептала Инеж ему в плечо, обнимая его крепче, прижимаясь к нему так, точно возжелав раствориться, исчезнуть в нём. — Ты живой.        Живой. В самом деле, живой.        Не разорванный изголодавшимися воронами, не выставленный во дворце короля уродливым чучелом, которому только бы вызвать смех у проходящих мимо людей.        Настоящий живой Каз Бреккер, в очередной раз обхитривший что жизнь, что смерть.        От осознания этого факта Инеж отказывалась отпускать его. После вернувшихся воспоминаний о его бездыханном теле, которое она тщетно пыталась согреть и пробудить, после того, как она ради него собиралась заставить всю Керчию в муках склониться на колени, она жаждала Каза всей своей истерзанной душой. Инеж хотела спрятать его в своём сердце — там, где его никто не найдёт и больше не попытается отобрать у неё.        Его ладони поднялись, обрамляя её лицо. Эти прикосновения были безопасными и родными, а мир вокруг — тёплым и в кои-то веки милосердным.        И жизнь перестала быть такой холодной.        Каз прильнул к ней, целуя мешкотно в её омытые слезами щёки. Инеж же опустила взор, концентрируясь на том, как двигались его плечи под тканью одежды, на том, как он прикасался к ней, превращал в бесцветное ничего её горечь. Ей казалось, будто тело, наконец-то воспринимаемое за взрослое, заново привыкало к нему, к его и в то же время не его рукам, которые она месяцами звала руками изверга.        Инеж прикрыла глаза, осознавая происходящее. Она сидела в комнате чужого особняка, с возлюбленным, которого ещё недавно считала зверски убитым, и у этого возлюбленного лицо человека, который его чуть не убил — такое могло происходить только с ней.        Над ней прозвучал шепот. Горячий, преисполненный лёгкости, точно годами приходилось катить в гору громоздкий валун.        — Ты вспомнила меня.        Он сказал это так тихо, что если бы Инеж не находилась к нему до того близко, то вряд ли смогла бы услышать. В чужом голосе было что-то от Каза: едва уловимый скрежет, словно угловатые кремни соприкасались друг к другу, и лёгкая хрипота, которую она могла запросто узнать из тысячи за годы, что он был с ней рядом.        Инеж прикрыла глаза, прижав его к себе так крепко, что начала дрожать. Он был вырезан так глубоко в ней, что тот отрезок жизни, когда она его не помнила, казался полной бессмыслицей, созданной великой вселенной погрешностью.        Инеж до отчаяния хотела провести остаток своей жизни, потерявшись в этом моменте, в том, где их души соприкасались, и не думать о том, что где-то там, за стенами чужого особняка, мир был куда холоднее и страшнее, а она не могла скрыться в раковине.        Она приподнялась, зарылась ему в шею лицом, хватая воздух тяжело, будто его залили сталью, будто она вот-вот возьмёт и задохнётся.        — Ты умер у меня на руках.        Это звучало так взволнованно и почти бессвязно, как если бы Инеж могла в любую секунду задохнуться и пасть на пол в асфиксии.        Воспоминания о дне нападения врезались в неё с прежним размахом. Всё былое тепло вдруг почудилось жестокой насмешкой, иллюзией, которая продлилась недолго. Вот ведь она, перепачканная в его крови, укладывала голову бессознательно лежащего Каза себе на колени, осторожно била по щекам, безостановочно просила очнуться, кричала его имя и не могла поверить в происходящее даже тогда, когда он исторг последний вздох.        А теперь он жив. Теперь он, пришедший вытащить её из этой западни, сидел с ней на одной кровати, глядя на мир невозможно-жёлтыми глазами своего убийцы.        Каз провёл рукой по её дрожащей спине.        — Мы все так думали, — проронил он тихо, — но так бы и произошло, если бы ты не дала мне противоядие.        Шмыгнув, Инеж хотелось издать хоть что-то, что отдалённо напомнило бы ломанный смешок, но из неё вырывались только редкие всхлипывания.        — Ты сказал, что у тебя есть ещё один экземпляр. Его не было, — напомнила она, сжав пальцы на ткани рубашки и задумываясь о том, что от силы сжатия могла бы запросто оставить пару синяков на его теле. — Я… я бы разбила тебе череп твоей же тростью, не думай я тогда, что ты мёртв.        Каз слабо, опечалено почти, усмехнулся, мягко целуя её в висок. Растворяя её горечь, низвергая всю ярость, даже самую притворную.        — Значит, мне повезло отключиться в нужный момент.        Отключиться. Он назвал это простым «отключиться», в то время как Инеж думала, что потеряла его, и собиралась уничтожить всю столицу, уничтожить всех, чтобы хоть кто-то разделил её боль.        Она снова прикрыла веки. Слёзы высыхали, оставляя от себя только влажные стези на щеках, но они всё ещё яростно жгли покрасневшие глаза. Или же то воздействие медикаментов, от которых Инеж воспринимала тусклый свет настольной лампы крайне болезненно. Новая правда казалась настолько прельщающей, настолько желанной и прекрасной, заставляющей бабочек в животе пуститься в пляс, что поверить в неё было так легко, как дышать или двигать согретыми солнечными лучами пальцами. Ещё пару минут назад Инеж, только очнувшаяся после обморока и без всякой надежды, как по воле инстинктов, позвавшая Каза в пустоту и глушь комнаты, не смела ни мечтать, ни думать о таком.        — Мне всё ещё не верится. У меня… так много вопросов, — призналась она честно, очерчивая ноготком мелкие узоры на ткани рубашки Каза. Миг спустя Инеж вновь обвила его шею, с небывалой отчётливостью понимая, насколько сильно не хотела отпускать его после всего пережитого. — Мне не хватит слов, чтобы описать, как я счастлива, что ты жив. Ты не представляешь, что я испытала, когда память вернулась ко мне.        — Представляю, — уверенно запротестовал Каз, отстранившись слегка, и она враз почувствовала себя такой потерянной, будучи плененной желанием снова прильнуть к нему и восполнить отобранное у них время близостью. — Я отвечу на все твои вопросы. Чуть позже. Пока что нужно завершить одно дело.        Он неспешно встал с кровати и выпрямился во весь чужой рост, протянул ей чужую руку и посмотрел чужими глазами.        Эти глаза не его. Они жёлтые и дикие, они принадлежали лжецу и тирану. Но взгляд, которым он смотрел на неё, родной и любящий, несомненно принадлежал Казу.        Инеж одарила его лёгкой полуулыбкой. Её рука плавно поднялась и потянулась к нему, улёгшись на руку Каза, туда, где ей и место. Он аккуратно сжал её ладонь, точно держал драгоценный рубин, и переплёл их пальцы, как делал это всегда, когда не отторгал её походившие на обещания касания, а охотно тянулся к ним. Это ощущение было одним из лучших, которые Инеж приходилось испытывать за последнее время. Словно тучный шлейф над головой рассеивался, давая законное место пробивающейся на волю солнечной протоке.        Она различила в безмолвии комнаты его тихое манящее «пойдём».        И Инеж, одурманенная незыблемым счастьем, пошла с ним, не раздумывая, зная, что ей всё равно, куда Каз поведёт её, если это автоматически знаменовало, что они больше не будут так жестоко разлучены. Пусть то будет дворец короля, пусть то будет жерло вулкана — ей казалось, она последует за ним в любой огонь.        Они прошли по тёмному коридору, ориентируясь на струившийся по помещениям лунный свет, минуя сплетения теней, сцепившихся на потолке в неведомом танце, и вскоре дошли до лестницы.        Но по ту сторону их ожидал тот, о ком Инеж не то, что позабыла, а даже не думала, как если бы его и не было в этом особняке.        Там, на первом этаже, стоял, словно выжидая их, господин Кензи.        — Она всё вспомнила, — неожиданно оповестил советника Каз.        И произнёс он это столь степенным тоном, как дипломат, вышедший на серьёзную аудиенцию, что Инеж моментально передёрнуло, а в голову в тот час же закрались мысли настолько ошеломляющие, что её пронзило холодом.        Прежний страх снова сковал ей душу, проник, как червь в уже кем-то знатно облюбованную гниль, и поселился. Она подумала, что перед ней на самом деле никакой не Каз. Подумала, что Гарван снова солгал ей, воспользовался её шатким состоянием и неописуемо жестоко сыграл на её чувствах, заставил поверить в омуте отчаяния, что это он. Дал надежду, которую вскоре отобрал.        «Я ведь видела его».        Собственный голос в черепушке дрожал.        Инеж ведь видела труп Каза, к которому её сначала не подпускали, грубо прижимая к земле, хоть она и вырывалась, билась в хватке грузного Грошового Льва, пытаясь дотянуться до него и больше не позволить к нему прикоснуться. Видела, как закрылись его глаза, как он пытался позвать её безрезультатно дёргающейся челюстью, как он в последний раз вздохнул.        И всё равно позволила себе слабину, позволила себе поверить в очередной фарс Мередита и пленить себя напрасной верой.        «Если это окажется ложью, если Каз и правда погиб…» — Инеж не смогла докончить эту мысль, боясь того, что она сделает, если это всё окажется беспощадной махинацией Гарвана.        Но, к её изумлению, Кензи выдал преисполненное энтузиазма «наконец-то».        Он пару раз махнул рукой на себя, искажаясь так, что Инеж неуверенно отступила на шаг, однако уже скоро вместо низкого худощавого советника перед ними стоял совсем не похожий на Орвэлла златовласый юноша, дружелюбно сверкнувший в полутьме кухни лучисто-голубыми глазами.        — Здрасть, Призрак, меня Рейн зовут!

* * *

       — Так это гриш, про которого ты мне рассказывал?        Прошло всего ничего с тех пор, как господин Кензи оказался неким Рейнардом Торбьерном, о котором Инеж довелось однажды услышать сначала от Джеспера, а после, в чуть больших подробностях, от Каза.        Услышав её вопрос, Рейн горделиво усмехнулся.        — Ты рассказывал обо мне, Каз? — по-юношески незатейливо, почти наигранно-растроганным тоном, обратился он ко все ещё не перекроенному в себя Казу. — Я тронут, а то мне порой казалось, что если я самостоятельно не выйду из банды, то ты меня пинком выкинул бы оттуда.        — Именно так бы и произошло. Ты был невозможен и таким остался, — безразлично фыркнул его собеседник, прежде чем обратиться к Инеж: — Я случайно наткнулся на него после того, как узнал, что тебя взяли в плен. У нас сделка: Рейн помогает мне вытащить тебя из рук Вегенера, а я возвращаю его в Гефвалле.        — Слышал, король Расмус провёл реформы и фьерданцы начали толерантней относиться к гришам, — и тут же Рейн, точно вспомнив что-то важное, пробурчал обиженно: — поэтому можно не бояться, что меня сожгут заживо без суда.        Каз подавил вздох.        Он всё ещё выглядел как Гарван, всё ещё приглаживал светло-каштановые волосы и всё ещё созерцал округу ярко-лютиковыми глазами.        И это, что Инеж будет вынуждена признать, напрягало.        — Король Расмус и королева Мила — перекроенные девушки-гриши, причем одна из них равкианская шпионка, которая когда-то была в нашей команде и помогала проникнуть в Ледовый Двор. Будет странно, если они прикажут сжечь тебя за какие-то антиджелевские способности. К слову, о королях: Вегенер хочет завтра снова увидеть якобы всё ещё ничего не помнящего Призрака.        Узнай она об этом ещё час назад, Инеж наверняка принялась бы отбиваться, мотать головой и робко, чувствуя себя четырнадцатилетним ребёнком, утверждать, что ни к какому королю она не пойдёт.        Сейчас, зная, с кем имела дело, зная, как много Вегенер отнял у неё и как много мог ещё отнять, она смиренно кивнула, готовая встретиться с королём лицом к лицу.        — Хорошо, — буднично отозвалась Инеж.        — Теперь не дёргайся, — повелел резко посерьёзневший Рейн перед тем, как Каз собирался сказать ей что-то ещё, — иначе останешься с этой важной рожей навсегда.        Инеж стоило немалых усилий, чтобы не скривиться на услышанное. В попытках отвадить от себя любую мысль, что Каз и впрямь останется с чужим лицом на всю жизнь, она проследила за полными гришийного изящества движениями рук Рейна. Инеж любовно взглянула на то, как под воздействием древней силы кедровые волосы приобретали вороной цвет, как черты чужого лица становились родными, как жёлтые радужки плутоватых глаз залило чернотой.        И тут она, затаив дыхание, дрогнула: левую сторону лица покрыл большой продолговатый росчерк порозовевшего шрама, а ухо будто старательно погрызли крысы. Так некстати на неё новой волной накатили воспоминания о дне, когда она держала почти мёртвого Каза на руках и с ужасом лицезрела его окровавленные щеку, лоб, подбородок, губы — всё, что ощутило на себе остроту изогнутого лезвия керамбита.        «Ему оторвали руку» — прозвучало в голове спонтанным выстрелом неприятное напоминание.        Инеж отбросила эту мысль. Пусть он потерял бы и вторую ладонь — лишь бы не жизнь, лишь бы не самое ценное. Она могла быть его руками так же, как годами являлась глазами и тенью Каза.        Когда Рейн отошел от него, оповестив о проделанной работе довольным «готово», Каз обернулся к ней, и в то мгновение, когда Инеж наконец-то посмотрела в его глаза, сердце пропустило удар такой отчаянный, что рёбра потворствовали ломке.        Он встал со стула, идя к ней, а от неё, желавшей тут же броситься к нему, преодолеть дистанцию, не укрылось удивительное изменение в нём.        — Каз, — Инеж затаила короткое молчание, долгое время не веря, что увиденное не игра разыгравшегося воображения. — Ты… ты не хромаешь.        Встав напротив неё на расстоянии ничтожных сантиметров, он опустил взор, как будто и сам не осознавал того, пока она не указала, и демонстративно качнул некогда вывихнутой ногой из одной стороны в другую.        Без тяжести, без особых усилий, как сделал бы это со здоровой.        — Рейн настаивал, — не сразу уточнил Каз. — Сказал, что хромота очень сильно выдаст меня. Идея придумать Вегенеру сказку, что Мередит сломал ногу, падая со стремянки, такая себе.        — Каз долго отнекивался, но фраза «тогда мы не сможем спасти Призрака» сразу поменяла его мнение, — подал полный душевного подъёма голос Рейн, но под куполом павшего на него строгого взгляда Каза он в сию минуту сжался и поспешил отвернуться.        Инеж чуть ли не задохнулась от облегчения, видя его перед собой, слыша его голос. Всё равно, что яркий просвет, обволакивающий кромешные коридоры и заставляющий тьму истлеть. Она подалась вперёд, обняв его снова, на сей раз точно зная, что это именно он, что под гнетом оседлавшего сознание горя она не приняла своего врага за Каза.        Инеж чувствовала: поначалу он, привыкший в присутствии посторонних вести себя с ней более сдержанно, мешкал, но уже скоро Каз отмахнулся от всего на свете и ответил на эти объятия, уткнувшись щекой ей в волосы.        «Живой».        Это слово, одно единственное, простое и в то же время так много значившее, само собой воспроизвелось из немоты в спутавшихся мыслях. Изнеженно, мягко, так, будто в этот момент она самозабвенно и искренне любила весь мир, который доселе с таким невиданным неистовством обходился с ней.        Живой. И правда.        Инеж могла про себя повторять это, стоя так, ощущая на себе его дыхание, слыша размеренный стук его сердцебиения — самого желанного звука за последний час.        Каз живой. Настоящий.        Её.        — Каз, скоро полночь, — прервал их идиллию Рейн, по всей видимости решивший, что о его присутствии успели позабыть.        Каз раздраженно пробормотал что-то, чего Инеж не разобрала.        — Не помню, чтобы мы планировали в полночь провести какой-нибудь обряд по уничтожению резиденции, — резонно подметил он, пронзив Рейна присущим ему стальным взглядом.        Но тот, на сей раз нисколько не испугавшись смены его настроения, по-житейски пожал плечами.        — Нам вставать рано, — безразлично напомнил гриш, — тем более всем троим.        Инеж почувствовала, как челюсть Каза сжалась и разжалась, точно он нехотя принимал правоту собеседника. От неё, как ни старайся он подавить то, не укрылось: ему не хотелось отпускать её.        «А что тут удивляться? — спросила она себя, как только Каз неохотно отстранился от неё. — Я несколько месяцев не помнила о нём ничего. Он даже не мог прикоснуться ко мне».        Он взглянул на неё, когда Рейн скрылся из виду, оставив их наедине друг с другом.        — Тогда-а-а… спокойной ночи? — обручи горько-кофейных радужек Каза блеснули в столпе света, что едва заметно выдавал их естественный тёмно-каштановый цвет.        В груди возгорелось пламя, которым он умело орудовал, сжигая в пепел её горе. Узоры бушевавшей в ней вьюги обращались в водянистые разводы, исчезающие в величавых огненных завитках, и на душе становилось так тепло и светло, что она только сейчас в полной мере смогла ощутить, в каком мраке и холоде жила столько времени.        Возможно, это первая за последние месяцы ночь, которая и правда будет спокойной.        Поэтому Инеж благосклонно вымолвила в ответ:        — Спокойной ночи, Каз.

* * *

       Дуновение ласково трепавшего волосы ночного ветра — не холодного, отнюдь — колыхало зелень коротко подстриженного газона, как если бы ерошило девичьи кудри. По ушной раковине струилось журчание воды из дорогого фонтана.        Это совсем не напоминало атмосферу соснового леса.        Инеж отчего-то удивилась такому нежданному сравнению: она пробыла в Грюнкифе всего лишь месяц, в то время как в особняке на Гольденбахштраат 13 — половину лета. А потом отмахнулась от сего недоумения, как от чего-то невразумительного: изумрудный лес хранил в себе только обретенные воспоминания, сокровенные и драгоценные, которые грозились окончательно затеряться в небытии, если она не ухватится за них.        По карнизу карабкаться не так уж и сложно, как сначала можно подумать. Чуть легче, чем по затянутому канату — до этого аспекта Инеж дошла в двадцать лет, паря в метрах над землёй до пункта назначения так же, как она делала, когда стояла их родная Клёпка.        Ещё пара тройка шагов.        Инеж остановилась у маленького балкона, осторожно высунулась в окно и увидела Каза, стоявшего спиной к ней и пытающегося расстегнуть рубашку. Его можно было бы застигнуть врасплох, пускай за последние годы ни одна её попытка не окончилась успехом, да вот только, судя по открытому окну, Каз ждал её.        С обыденным для сулийцев изяществом Инеж соскользнула на подоконник и замерла. После, убедившись, что Каз занят пуговицами и мог утерять бдительность, бесшумно приземлилась на пол.        А затем услышала приглушенный скрипучий смех.        — Твоя комната в пятнадцати шагах от моей, Инеж. Ты могла просто постучаться в дверь, если так хотела пожелать мне спокойной ночи без лишних глаз.        Она улыбнулась ему, наконец-то повернувшемуся к своей незваной ночной гостье, и медленными шагами прошествовала вперёд.        — Хотела убедиться, что за пару месяцев великий Грязные Руки не утерял хватку, — уклончиво ответила Инеж, потянувшись, чтобы поправить воротники рубашки и застегнуть пару пуговиц.        От неё не укрылось: Каз расстёгивал их очень и очень медленно, как будто знал, что скоро она наведается к нему и это будет ненужным.        — И, возможно, сделать чуть больше, чем просто пожелать хороших снов, — немного погодя дополнила Инеж. — Остаться с тобой, к примеру.        Остаться. Сделать то, что она уже сделала несколько лет назад, хотя поначалу яро противилась, уверяла и себя, и его, что это невозможно (не с его бронёй, по крайней мере).        Рука Каза легла на её, накрыла тонкие тростниковые пальцы, сжала, напоминая о былом. Без резкостей. Не изъявляя никакого желания, чтобы она перестала до него дотрагиваться.        — Предполагалось, что ты как раз пойдёшь со мной, но ты неожиданно ушла в свою комнату. Признаться честно, у меня был небольшой ступор в этот момент.        Инеж это слегка рассмешило. Представить вечно невозмутимого и источающего хладнокровие Каза Бреккера в ступоре только потому, что она едва ли не обрекла его на участь спать этой ночью в одиночку, виделось с трудом возможным.        Но это так же быстро перестало быть смешным: как бы парадоксально то ни звучало, однако столько времени они провели одновременно и вместе, и порознь, и ей оставалось догадываться, каково ему было жить с ней в одном доме, пока не вернулись утерянные ударом о землю воспоминания.        — Иди сюда.        Её пошепт был манящим. Прикосновение к щеке ладонью — Инеж старалась не касаться шрама, не зная, отзовётся ли это касание болью — доводило до исключительного эффекта.        И всё вокруг истлевало в пространственной аномалии в подобном положении: плечо к плечу, кожа к коже.        Каз наклонился, и она, обхватив его лицо, подалась к нему, целуя более мягко, более невинно, чем во все предыдущие разы. Не прошло и мгновения, как он ответил ей, и пусть целовал Каз её без нетерпения, без дикарской резкости, коей они грешили в ту ночь, когда он поклялся всегда приходить за ней, Инеж чувствовала: ему не хватало её всё это время.        И не хватало сильно.        Он углубил поцелуй, внезапно прикусив её за губу и украдкой расплывшись в мстительной ухмылке. Пользуясь предоставленным моментом, Каз обхватил её в районе поясницы, притягивая к себе так, чтобы не оставить никакой дистанции, чтобы восполнить все месяцы, когда их посмели отобрать друг у друга.        Это напомнило Инеж, как они дали себе непомерно щедрый шанс затеряться в происходящем после того, как с него слетело первое за их годы признание. Как она лежала под ним, под его прикосновениями, под пальцами, невесомо чертившими арки округлых костей в горле, выпирающие гранями рапир ключицы и в конце, как будто обещая, как будто преподнося немую клятву, обхватывали её ладонь.        Инеж не хотела тогда ничего большего так сильно, как просто остаться с ним.        Быть с ним.        Его чуть не отняли у неё на следующее утро, чуть не заставили поверить, что он мёртв, что она больше никогда не увидит его.        Скоро она не почувствовала поверхность пола под ногами: Каз рухнул спиной на кровать, и Инеж, которую утянуло за ним, подпрыгнула низко и плюхнулась на него, ощущая, как он по выработанному рефлексу, точно защищая от падения, обхватил её руками.        И вдруг её будто бы оросило холодной водой от осознания, страшного и неминуемого.        «Руками».        «Руками».        Сознание неумолимо поменяло это на «рукой».        Инеж мельком отвела взгляд назад, присмотревшись: вместо правой руки у Каза обыкновенная култышка. Ни пальцев, ни ладони, только неаккуратное место ампутации, а настоящая рука все эти месяцы находилась в доме Роллинса в качестве трофея и показателя того, что бывало с теми, кто переступал ему дорогу.        Её снова охватило чувство, что всё былое блаженство не более, чем чья-то варварская насмешка.        Это её вина. Её огромная оплошность. Действие, от которого останется очень громкое эхо.        Ей бы струсить перед правдой, пусть и сама уверяла долгими годами, что она всегда в приоритете, какой бы горькой ни была, и снова посмотреть на Каза. Посмотреть, найти утешение в его прямом сияющем взоре и забыть, что где-то в сантиметрах от неё наглядный показатель череды её вопиющих погрешностей.        Но там, на его лице, жизнь люто и свирепо высекла свой дерзкий отпечаток и в то же время — результат не знающей конца шеренги её упущений и лжи.        Если бы она в день нападения не мешкала и призналась ему во всём. Если бы она убедила его бежать как можно скорее. Если бы она…        Святые, как же много бессмысленных «если бы», когда ничего уже не вернуть!        — Инеж?        Каз звал её. Понял, что что-то да неладное произошло.        Впрочем, почему она удивлялась тому, сколь быстро он отреагировал на внезапную смену её настроя? Каз всегда отличался остротой и ясностью ума, хоть и доверие к ней сбило его с толку и не дало разоблачить её предательства, в итоге едва ли не подведя к смертному одру.        Инеж, прижавшись к нему, прикрыла глаза, глядя на всё через полуоткрытые смеженные веки.        — Прости меня, — это было всё, что она смогла выдать.        Инеж не знала, слышал ли Каз, как она неустанно повторяла эту мольбу, думая, что он мёртв, а если слышал, то помнил ли? Придал ли тому значение, или считал, что ему всё послышалось?        Он молчал, и всю следующую минуту она не слышала ничего, кроме его равномерного дыхания.        И наконец-то последовавшего за безмолвием вопроса:        — Что ты уже натворила?        Каз спрашивал так, как будто был строгим взрослым, обращающимся к знатно нашкодившей девчонке. Инеж помнила, что так с ней говорил только отец, — редко, ибо до появления в Бочке она отличалась от сверстников завидной смиренностью и кротостью — и от такого сравнения, от того, что она сравнила Каза со своим отцом, ей бы впору рассмеяться, но ей нисколько не смешно.        Она сползла с него, и после, не медля, уселась на краю кровати, не зная, как начать этот разговор, но уверяла себя: она должна признаться. Сегодня. Прямо сейчас. В эту ночь, не смея утаить ни малейшей детали.        Инеж услышала, как Каз, недоумевая от такого расклада событий, приподнялся на локтях.        — Вернись, — донеслось до неё. Не в приказном тоне, почти мольба. — Инеж.        Инеж зажмурилась. Когда он лежал у неё на коленях, умирал, хоть она и просила найти в себе силы идти дальше, ей хотелось, чтобы он смог хотя бы позвать её по имени. Как она хотела, чтобы он в последний раз позвал её. Чтобы дал хоть малейшую надежду, пусть и призрачную, что не погибнет, что у них ещё будет шанс спастись и прожить друг с другом дольше, чем им могло казаться.        Теперь же она мечтала, чтобы Каз не называл её столь неправдоподобно-мягко, что образ Грязных Рук обращался в страшное ничего и осыпалось песком.        Он подполз к ней, и прошло всего ничего, как Каз уже сидел рядом с ней, пока Инеж не осмеливалась посмотреть на него, зная, что каким заслуженным то ни было бы, она не выдержит, если его пронзённый гневом и ненавистью взгляд падёт на неё. Не выдержит, если ещё раз увидит то, что осталось от его отрубленной руки, напомнит себе, что это она сделала с ним, она повинна в том, что он снова стал калекой.        — Что случилось? — на вздохе спросил он.        Она повторила про себя этот вопрос.        Захотелось горько усмехнуться от того, как обыденно он звучал. Случилось ведь много. Случилось так много, что Каз даже со своим остроумием и умением филигранно выстраивать логическую цепочку из ничего не сможет себе представить.        — Каз, я… — горло пересохло, язык заплетался в тугой узел. Инеж терпеть не могла это чувство. — Это нападение… то, что ты чуть не погиб… это моя вина.        Каз молчал, и это молчание куда хуже, чем крики, самые страшные и злые. В таком мертвецком спокойствии человек мог, сорвавшись, сотворить самые чудовищные и непостижимые уму вещи.        Инеж боялась этой тишины. Такой же громкой, какой она была, когда ей казалось, что Каз уже не очнётся.        — Ты… ты сказал мне про предателя в Совете, — продолжила она, ухватившись за то, что Каз, по всей видимости, от неверия не мог ничего произнести. Посмотреть на него Инеж так и не смогла. — Я никогда не добывала информацию путём слежки за советниками в городе. Я ходила к нему. Я… я составляла с ним план восстания, чтобы свергнуть Вегенера, а потом… он… он…        — Потом он выдал тебя королю, — удивительно-спокойно закончил за неё Каз. — Инеж, я всё знаю.        Она оцепенела от того, что только что услышала, и сначала даже подумала, что то ей послышалось, что Каз уже вовсю проклинал её за этот проступок, яро и бойко, а сознание намеренно коверкало все его слова.        Но нет. Инеж достаточно посмотреть на него, как становилось предельно ясно: ей ничего не послышалось. Каз знал всё. Знал, когда они ещё сидели в её комнате, когда она настолько не верила в происходящее, что вцепилась в него так крепко, точно боялась отпустить, а он не произнёс ни слова, чтобы осудить её.        — Но… что… как давно? — посыпались градом вопросы, и Инеж просто не знала, какой ей задать первым. — Ты знал об этом всё это время? Ещё когда я ходила сюда?        — Нет, — хмурясь, Каз качнул головой. — Мередит не смог держать язык за зубами. Он намекнул во время нападения, что ты как-то замешана в этом.        — И где сейчас настоящий Мередит?        — Я убил его, — по-житейски ответил он, как по обычаю и говорил о чьём-то убийстве. — Застал в Кеттердаме за углом. Он говорил с Куароном, и я только из их разговора узнал, что тебя взяли в плен и тебе отбило память, потому скоро я связал Гарвана в его же подвале, заставил рассказать, где ты и как именно ты связана с тем, что на нас напали. А потом убил.        Каз сглотнул, точно в горле пересохло, и взор его опустился на застланный речным нефритом луны пол.        Взгляд оставался задумчивым, но в нём не колыхало ни грамма неистовства, коим привычно крушил чужую нахрапистость Грязные Руки. Ей впору подумать, что из него вот-вот сорвётся нечто похуже криков и обвинений, что он скорее спросит, тихо и с удушающей невозмутимость, как она могла так предательски обойтись с ним.        — Сначала я не хотел верить в это, — дополнил Каз, — хотя со временем эта история начала иметь смысл. Я хотел услышать всё от тебя, а не от человека, который перед смертью убеждал меня, что я всё равно проиграл этот бой.        Он не верил Гарвану. Каз настолько доверял ей, что все эти месяцы терпеливо ждал возвращения её памяти, чтобы она сама рассказала ему обо всём. Даже после всего произошедшего он доверял ей до последнего, вплоть до того рокового дня, когда жизнь глумливо обличила перед ним всю правду.        А она… она…        — Я чуть не убила тебя, — горько подытожила Инеж, и это осознание причиняло чудовищную боль. — Я чуть не убила тебя. Почему ты такой спокойный, Каз? Почему ты не начинаешь злиться и винить меня во всём? Почему не переворачиваешь эту комнату вверх-дном?        — Я могу кинуть вон ту вазу в стенку. Кажется, она стоит десять тысяч крюге. Мередит в гробу перевернётся от такого.        — Каз, я серьёзно! — выпалила она, не выдержав его неправдоподобного спокойствия. — Я чуть не убила тебя после того, как столько времени врала! Ты понимаешь это или нет? Ты мог погибнуть в тот день! По моей вине! Тебя просто спасло то, что у меня осталось немного противоядия, и то надо благодарить за такую удачу советников, ведь они не решили отрезать тебе голову или ещё что похуже. Я… я… ты хоть знаешь, что я чувствовала, когда всерьёз думала, что тебя больше нет? Что я чувствовала, когда память вернулась ко мне? Я винила себя, я злилась на себя! Почему ты так просто реагируешь на это?        — Я тоже злился. Сначала, — признался посерьёзневший Каз. — Но позже что-то переменилось. Я… не знаю, что именно, но будто бы чувствовал, что если позволю этому чувству управлять мной, то мы не сможем выйти живыми из этой миссии. И я, — на секунду он замолк, вперившись взглядом в простирающуюся за окном даль, и продолжил: — я пытался успокоить себя, напоминая, что ты тоже не единожды попадала под удар из-за моих ошибок.        Инеж впервые начала жалеть о том, что былой эгоизм Каза куда-то исчез. Лучше бы он кричал на неё, лучше бы злился, лучше бы назвал наказанием Гезена за годы бесчинства.        — Я не хочу, чтобы ты прощал меня только потому, что когда-то и сам почти обрёк меня на такую участь, — мрачно рассудила она вслух. — Я не хочу, чтобы это чувствовалось так, как будто мы теперь квиты. Ты вправе злиться.        — Но сейчас я не хочу злиться.        Каз упрям, как-то и было всегда. Инеж это изводило. Как минимум потому, что это далеко не единственный пункт в её воображаемом списке исполинских промашек, совершённых за последние полгода.        — Я столько страшных вещей о тебе наговорила, — так некстати вспомнила Инеж. — Почти каждый день. И ты… ты всё это слышал, Каз.        Перечислять, что именно ей приходилось о нём говорить, она не смогла. Достаточно того осознания, что Каз всё это слышал.        Сколько раз она говорила ему в лицо, что никогда не любила его и не смогла бы полюбить подобное ему чудовище? Сколько раз она озвучивала вслух свои надежды, что Каз Бреккер не выжил в день нападения? Сколько раз твердила, что не хотела его видеть? Что он чистейшее зло? Что он заслуживал быть жестоко убитым властями за свои преступления?        А каково было Казу, слушавшему это от неё, от единственного человека, которому он доверил самого себя, которому он за пару часов до возможной смерти открыл свои самые потаенные чувства?        В это время сидевший рядом Каз вздохнул с украдкой.        — Послушай, я… — челюсть его враз напряжённо стиснулась, — я не буду скрывать от тебя то, что мне было непросто это всё слышать, но каждый раз, как ты говорила это, я напоминал себе, что это не так, что будь ты при памяти, ты бы никогда такого не сказала.        Инеж поёжилась: она в жизни не сказала бы Казу, что его нельзя любить, не утеряй она все воспоминания о нём. Инеж годами пыталась не только сказать, а ещё и показать, что он ей важен, пыталась найти трещины в его самодельной броне — пусть и сама являлась для него одной исполинской трещиной — и пробить себе путь к его сердцу, которое Каз потом сам доверчиво протянул ей, не догадываясь, даже не задумываясь, что она могла с ним так ужасно обойтись.        Прикрыв глаза, Инеж вспомнила, как ей впервые поведали о том, что их с Казом отношения выходили за рамки отношений бандита и его приспешницы.        Вспомнила, как она отреагировала.        «Я не могла его любить! Не могла!»        Вспомнила взгляд Каза, и всё равно, что тогда он смотрел на неё лживыми глазами Гарвана — вопреки выдрессированному в себе равнодушию он не смог скрыть, как сильно ранило его услышанное, и лишь поздно воззвал к хладнокровию, чтобы спрятать эмоции за маской.        — Я всегда буду помнить, что натворила, что тебя едва ли не убили по моей вине, сколько бы ты ни говорил, что не злишься на меня, — горько заключила Инеж, не сразу осмелившись посмотреть на него. — И твой шрам… он… он всегда будет напоминать мне о том, что когда-то я могла потерять тебя из-за своей ошибки.        Каз задумчиво коснулся своего шрама, провёл по нему пальцами, и выдал:        — Я могу попросить Рейна убрать его, если он тебя пугает и…        — Нет! — резче ожидаемого выпалила Инеж, уже всерьёз пожалевшая о сказанном. — Святые, Каз, нет! Я не хочу, чтобы ты думал, будто я считаю это за уродство. Ты нужен мне любым: со шрамом, без руки, без глаза, без уха — любым.        Каз кивнул, неуверенно, слабо.        Инеж хотела, чтобы он верил ей. Пусть она и покачивалась на грани, чтобы утерять его веру и доверие, пусть и заслуживала того, чтобы он перестал внимать её словам, сейчас она нуждалась в этом больше всего остального.        — Есть ли что-то, что я могу для тебя сделать? — Инеж не долго раздумывала перед тем, как задать этот вопрос, да и смысла думать над ним не было: она готова на всё, лишь бы убрать барьер между ними, пусть Каз о нём старательно умалчивал.        Он опустил глаза, словно задумавшись. Взор его прошмыгнул по полу, чёрные и сливающиеся с тёмными радужками зрачки метались из стороны в сторону, пока Каз не взглянул на неё и не протянул ей руку, будто зовя к себе.        — Просто… — он замолк, точно неуверенный в том, что попросит, но понимая, что пути обратно перекрыты, продолжил: — просто иди сюда и скажи мне, что всё, что ты говорила до этого, не было правдой.        Только услышав, осознав всю суть его просьбы за короткий миг, Инеж тут же кинулась к нему, едва ли не повалив спиной на одеяло, и обняла за шею, схватилась за него так же, как и час назад, когда только узнала, что он всё это время был рядом. Для неё это так просто. Для неё сделать то, о чём просил Каз, так же легко, как вдохнуть августовский воздух в лёгкие, но для него это значило так много, для него это было настолько важным после всего произошедшего, что Инеж не смела отказывать ему или умалять это желание.        Одна рука нырнула в волосы, в его волосы, чёрные, как перо ворона, и зачесанные назад. Другая прильнула к его щеке. Она поцеловала его в лоб, затем в висок, между бровей, и тогда же, когда он прикрыл глаза, в закрытые веки, в шрам, который оставила на Казе её ошибка.        Инеж целовала его мягко, протяжно, и вновь прижалась к нему, вновь прижала его к себе, высекая в подсознании, что более никому не позволит отобрать его у неё.        — Я люблю тебя, Каз, — горячо прошептала Инеж ему на ухо, и всё внутри принялось ликовать, стоило ему обнять её за талию и зарыться лицом ей в ложбинку между плечом и шеей. — Больше всего на свете. И не собираюсь снова терять.