Дай мне руку, помоги подняться

В первую их встречу Питер проигрывает доктору Осьминогу. Уэйд появляется как раз вовремя, что бы прикрыть Паучка от удара клешни своим телом. Они одерживают победу, и Уилсон протягивает ему руку, сопровождая это чем то глупым вроде "Нужно увековечить наш союз крепкой мужской дружбы крепким мужским рукопожатием". Голоса то предупреждают о скорейшем разочаровании, то советуют взять, оглушить и похитить юного супергероя, то настороженно мигают. Но Питер пожимает его руку и – Уэйд точно знает – улыбается под маской. Улыбается и смущенно отводит взгляд в сторону, потирая затылок. Про себя Дэдпул отмечает, что рукопожатие у мальца крепкое. Потом говорит об этом вслух, и разговор ни о чем завязывается сам собой. Они встречаются все чаще и чаще, сперва – по воле случая, потом – благодаря четким планам Дэдпула по поимке маленького членистоногого на той или иной крыше, позже – по совместной инициативе. Они вместе патрулируют улицы города, иногда спасают людей, едят тако или хотдоги в сомнительных закусочных и бесконечно много болтают. Уэйду нравится Питер. Нравятся его дурацкие истории из колледжа, его незамысловатый юмор и стиль общения, его смех и еле заметные ямочки на щеках, появляющиеся, когда тот улыбается. За пару месяцев он успевает досконально изучить уделенный ему кусочек кожи, открывающийся, когда Питер закатывает маску. От подбородка до переносицы – ни больше, ни меньше. И это имя – Питер. Эта симфония из звуков букв, как будто сама Афродита-Венера, выходя из своей этой ракушки, чтобы оказать миру честь лицезреть ее и, в этот раз, даже слышать, произнесла его. Как долгожданный прохладный ветерок в знойный летний день, подувший из неоткуда и попавший именно в точку. Самую запотевшую точку, если понимаете, о чем я. Как злаки свежей пшеницы, как медовуха после поста. Имя, которое он узнал случайно, потому что дурачок-Паук совсем растерялся при их первом знакомстве и, в ответ на дэдпуловское "Уэйд Уилсон", выпалил свое уверенное "Пите...", а на последнюю букву дыхалки не хватило, хотя нужна ли она для произношения согласных? Уэйд поднес кончик языка к небу, протягивая это звонкое "Ррррррр". Да, все же нужна. Дэдпул еще долго подкалывал его по этому поводу. Даже начал называть тигром. Одна из немногих вещей, которые смущали Паучка. Это и шутки про зад. "Классика" — говорит Белый, зато какая! Уэйду нравится, как тот смущается. Он приглашает Питера к себе в гости. Пицца, игры, че там еще молодежи нравится? Он даже специально приставку купил с какой-то инди-игрой-файтингом про супергероев. Качество там четыре пикселя, что не мешает ему каждый раз выбирать своим бойцом Человека-Паука, чтобы отпускать пошлые шуточки по поводу изгибов определенных частей его тела. Питер приходит в гражданской одежде, маске и перчатках, и !!!О БОГИ!!! как же ему идет гражданское! Вроде обычная одежда на прекрасном паучьем теле становится чем-то настолько свежим и новым, что Уэйд умудряется проиграть первые три раунда из-за резко образовавшегося у него косоглазия. Дин-дон – а вот и пицца! Питер вскакивает с подушек дивана и порывается открыть дверь, но, спохватившись, останавливается и кидает на Уилсона требовательный взгляд – не в маске же ему дверь открывать! А у Уэйда, под влиянием эйфории от так и стремящихся порваться узких джинс Паукана, все тело превращается в поджаренное на солнце желе. Питер скрещивает руки на груди, выдыхая очевидное "Откроешь?", на что тот многозначительно поводит бровью, расплываясь в широкой ухмылке, и протягивает руку, мол "Помоги подняться". И Питер протягивает в ответ и вот только посмейте напиздеть, что разницы между двумя слоями перчаток и одним нет. Дэдпулу придется доказать вам обратное и отнюдь не самым приятным способом.

***

Итак. Пол года они были напарниками. За пол года они стали друзьями. А потом он пропал. Вот ни с того, ни с сего, представляете? Ни предпосылок, ни-че-го! И нет, Уэйда бросали. Конечно бросали, много раз, и было, за что! Но не Питер. Питер был не тем, кто мог "бросить". Он, кажется, любил весь блядский мир всей своей огроменной душой или сердцем. Видел его насквозь со всеми этими гнилями и опухолями. Видел и любил, как любят лебеди свою одну единственную пару. У Питера этой парой была сама жизнь, сам Нью-Йорк, планета земля и человечество в целом. Вот так вот кому-то все, а кому-то – дохлая птица. И нет, Уэйд не против. Он бы сейчас и от дохлой птицы не отказался. Только свежей, хотя можно и нет.. ведь всегда есть возможность подогреть, так? И дохлая птица сойдет, лишь бы снова почувствовать теплое прикосновение чужой руки, пусть и через грубые перчатки, через призму "сто-процентного дружеского рукопожатия". Не хватает чужого тепла, понимаете, о чем я? Уэйд ищет Питера всюду: на их любимых крышах, в каждом из жилых домов Квинса, даже заявляется в башню к этому самодовольному Железному кретину, а тот лишь руками разводит, мол на связь не выходит, ниче не знаю. А он знал! Знал, что все не так просто! Что не мог Паучок его бросить. Не мог! Так и бродит по городу с этой мыслей. С этой и еще десятком других с возможными отгадками этого непростого ребуса, состоящего из пяти букв. Продолжает потрошить криминальных гениев и мозги Визла, чтоб тот скорее искал сраную инфу. Кто-кому-куда-зачем? "Где сука Френсис"? Хуй там плавал! Где. Сука. Питер.??? И Питер находится. Побитый и с этим ошейником, который толи силы его подавляет, толи током шмаляет каждый раз, как тот пытается сделать хоть что-то напряжней вздоха. Мудачье хреново, очередной фонд по защите людей без суперспособностей оказывается прикрытием для мафиозной группировки, которая - о боги! - пытается создать очередной ген икс. Слышали, знаем, участвовали. Уэйд находит Питера в каком-то пыльном обезьяннике с тремя дырками в теле и без маски. Маленький-мальчик-Питер, да как они посмели? Это должно было случиться иначе! А как же слоуберн и интриги с тайной личности? Уэйд протягивает ему руку и с надеждой смотрит в чужие серые глаза. Уставшие и не до конца осознающие, что вообще происходит, но такие живые и такие его-его, и Уэйду кажется, что он всегда их знал – настолько легко представлять их на месте бесчувственной маски. Дрожащая рука мальчика-Питера – не Человека-Паука – касается ладони Уэйда. И только сейчас тот понимает, насколько же сильно он скучал по этим прикосновениям. Сначала только подушечками пальцев, словно примеряясь, он ли это. А действительно, он ли? "Питер?" — тихонько уточняет Уилсон и, слыша в ответ одобрительное мурчание – будем считать это подтверждением –, хватает мальца за руку и не отпускает до тех пор, пока они не покидают здание. Языки пламени за спинами, то и дело падающие рядом остатки оборудования, взлетевшего на воздух от небольшого взрыва, и ударная волна, щекочущая под поясницей. Ну прям эпик, твердая десятка постановщику трюков и художнику спецэфектов! Уэйд бы даже попросил снять это в слоумо, а потом переснять еще раз, потому что он моргнул, если бы не дрожащий в его руках Паучок с двумя шрамиками на шее и кровью на белоснежном личике. Ну ничего, малыш. Больше никто не причинит тебе вреда. Они все мертвы, а те, кто не мертв, очень скоро будут молить о смерти, когда Уэйд их найдет. И Уэйд клянется, что найдет всех, кто хоть ногтем мизинца левой ноги был причастен к этой заварушке и кто хоть краем глаза видел личико малютки-Паучка. Найдет всех, только отнесет сначала Питера в башню к Железяке. Уж тот-то точно найдет способ подлатать парня, иначе какой от него толк?. И Уэйд врывается посреди ночи. Чуть ли не с боем проходит через охрану и робо-помощночков. Просит драться потише, чтоб не мешать сну малыша-Питти. Бедняга итак две недели был в сексуальном рабстве у этих садюг – уж Уэйд то знает, иначе это назвать нельзя – пожалейте хоть вы его! И жалеют ведь. Наврав что-то про троюродного племянника руки отчима сестры по маминой линии, Уэйд поднимается на старковский этаж и требует немедленной паучей госпитолизации. А потом, когда его просят уйти, вежливо намекает, что нихуя он уходить не собирается вообще никогда. Пусть эти докторишки сколько угодно слюной своей брызжут! Да, месть подождет. Уэйд остается. Не сводит глаз со спящего Питера, все налюбоваться не может красивым мальчиком. Даже кровь добавляет эстетики, и, о да, Уэйд любит кровь, хотя это, пожалуй, единственный раз, когда он предпочел бы, что бы ее не было. Уэйд просыпается от того, что его руку накрывает чужая ладонь – невероятно теплая, как домашнее печенье в канун рождества или возвращение читос в их первоначальном виде. Он хватает чужую руку и смотрит в уже породнившиеся ему серые глаза и растянувшиеся в слабой улыбке тонкие мальчишеские губы. Они оба молчат. Да, им нужно будет многое обсудить: то, как Питер попался, кто еще его видел, где их искать, но сейчас это все так же незначительно, как взрыв звезды в миллионах световых лет от земли. Они обсудят это после, но не сейчас. Только не сейчас.

***

Уэйд умирает. Постоянно и часто, и это не новость. По причине или без, во время драк или просто по приколу. Уэйд – любитель острых ощущений. Умрет, разрубится на две части, лишится конечности и, в ответ на недоуменный взгляд Питера, лишь пожмет плечами – если они есть – и скаламбурит что-то вроде "Руку не подашь?". Питер подаст. Подаст и посмотрит на него так.. сочувствующе. А Уэйд не может без этого. Уэйд – адреналиновый наркоман, он живет этими ощущениями, дышит ими, вот и все. В конце концов, когда ты не жив, ты не можешь слышать блядский голосок, тянущийся в твоей голове без возможности поставить на "2х". Порой это утомляет, но чаще – выбешивает. Злит, выводит из себя, до осточертения, до боли в голове и не той, приятной, ради которой он проживает свою жизнь. Боли зудящей, тянущейся – невыносимой. Уэйд подносит ствол к виску и, слыша характерный щелчок, отбрасывает его в сторону. Голоса на фоне становятся неразборчивой кашей, как радио, перекрываемое белым шумом, от херовой связи. Но это не тот канал, ради которого ты будешь тянуться к переключателю, что бы настроить волну. Это тот канал, ради которого, возможно, Эдисон и изобрел выключатель.. или лампочку. И в голове у Уэйда гораздо больше мыслей, чем он мог бы воспринять, но при этом их слишком мало, что бы уцепиться хотя бы за одну. Ни единого свободного места, потому что все занято одним сплошным ничем, будто огромный камень, стоящий посреди комнаты, но не способный выйти через чертовы дверь. И что делать? Ждать, пока потрескается? В окне мелькает что-то красное, кажется.. листопад. Уже осень? Уэйду всегда жарко но, видимо, поддавшись настроению погоды, сегодня и он будет чувствовать себя, как маленький сфинкс, избитый малолетками и промокший от дождя. Так, должно быть, ощущают себя люди, ни разу в жизни не дававшие затрещин старику Логану.. Из открытого настежь окна вырывается порыв ветра и входная дверь слабо скрипит, хотя этого почти не слышно из-за гудящего телевизора. Опять марафон "Золотых девочек". Обычно это приносит удовольствие, но сейчас оно кажется невероятно бессмысленным. Жужжит телефон, и Уэйд тянется за ним под подушку дивана, куда он закинул его в прошлый раз, когда всем был дохуя нужен. Что ж, ситуация обратная. Главный экран, рабочий стол - никаких уведомлений. Обычно, если их нет в телефоне – значит они найдутся в "Сестре Маргарет", но не сегодня. Сегодня даже бар закрыт, вот так совпаденице! Уэйд молча прикрывает глаза и откидывает голову на спинку дивана, надеясь, что какой-нибудь природный катаклизм сейчас прервет его существование. Он тяжко выдыхает и протягивает руку вперед, чувствуя на ней теплое касание. Сначала слабое, после превращающееся в крепкую хватку. Ему не надо открывать глаза, что бы понять, кто это. Ему не надо прислушиваться к тембру голоса, что бы различить шепот, зовущий его с собой. И уж тем более, ему не надо просить "подать руку", не надо просить о помощи.