Очнуться

      — Идем, — выдыхает Каччан, опаляя кожу прокуренным дыханием, и ноги подкашиваются, Изуку мурашит, колотит от чужой близости. Жар, идущий от тела босса, подавляет все мысли. Они работают вместе и должны соблюдать дистанцию, на них смотрит весь отдел, когда тот подходит к его рабочему месту, засасывает на глазах у всех, проводя по шее языком; кожа там мягкая и нежная, еще не зажившая от укусов. — Знаю, что хочешь.       Изуку молчит. Пытается дышать и не реагировать. Если позволит снова взять над собой верх, то доставит Каччану удовольствие своим безропотным подчинением. Эти дурацкие, никому не нужные недоотношения длятся уже два года, и он по горло сыт манипуляциями, обещаниями и жарким «а хочешь?» на ухо. Сыт холодом, что появляется в глазах, стоит лишь закончить с очередным трахом. Надоело быть зависимым, бежать следом, жить надеждой, что однажды друг детства полюбит его.       Изуку давно пора очнуться.       — Ты весь дрожишь, — шепчет Каччан едва слышно, тыкаясь носом ему в висок, пока ладонь жадно гладит по вздрагивающему животу. — Такой отзывчивый, мой Деку.       Он попадается на ласки каждый проклятый раз. Слышит голос, что постоянно кричит проклятья, сыплет оскорблениями направо и налево, и лишь для него становится нежным. Бархатным, как плед, пушистый кокон, в котором приятно закрыть глаза. Забыть, что ласки закончатся, а на смену придет равнодушие, его используют снова и бросят одного в подсобке. Со спермой, текущей по бедрам, с подкашивающимися коленями. Изуку опять разобьется, хотя куда ему: все расколото да рассеяно, вместо сердца — рана, не душа, а черная пустота.       Каччан — его персональный мучитель. Изуку и не знал, что близость между ними обернется расстоянием, не предполагал, что издевательства в школе — это еще не предел. Что Каччан вырастет и растопчет его окончательно.       — Я никуда не пойду, — тихо говорит он. Голос предательски ломается. — Все кончено.       — Все будет кончено, когда я скажу, — рука подбирается к ремню джинс. — Ну же, детка, не ломайся.       — Я тебе не детка!       Впервые он позволяет себе повысить голос, и пальцы над пахом замирают. Изуку трясется не от возбуждения, а от страха вперемешку с нервозностью, хватает ласковую — чертову — руку и дергает. Пытается отшатнуться, но босс загнал его в тиски между собой и столом.       — Я не хочу! Не буду!       Изуку вскидывает голову вверх, их глаза встречаются. Всего несколько сантиметров, крохотное расстояние: потянись и поцелуй. И конечно же Каччан целует: с кровью, кусаясь, вдавливая пальцы в подбородок, пока он вырывается.       — Н-нет!       Он останавливается, только когда рядом появляется кто-то третий. Тодороки Шото — тихий парень, с которым Изуку пару раз уходил домой, бессменный партнер по игре в карты, когда они с коллегами развлекаются в баре. Тот стоит перед ними, скрестив руки на груди, возвышается, используя преимущество в росте, хоть и более хрупкий, чем Каччан, в телосложении. Разномастные глаза смотрят в алые, и внутри них бушует такая ярость, что Изуку становится страшно.       — Отвали от него, — его голосом можно превратить в лед.       — А то что? Забыл, кто здесь главный?       — Я не буду повторять.       — Да ты забываешься, Двумордый, — шипит Каччан ядовитой гадюкой. — Еще одно слово, и я тебя уволю.       — Увольняй. Но до этого я набью тебе рожу.       — Что ты там вякнул?! — орет тот. Пальцы наконец-то отпускают подбородок, оставляя на нем красные отметины. Каччан разгибается и поворачивается к Тодороки, пальцы в кулаках, играющие мускулы на бицепсах. — Думаешь, можешь врезать мне? Да я тебя по стене размажу!       Ошарашенно Изуку переводит глаза с одного на другого. Он не ожидал, что кто-то вызовется помочь, и, тем более, Тодороки, который всегда вызывал впечатление самого спокойного в их команде. Теперь же тот бросал вызов тому, кто был в два раза шире, и когда-то был чемпионом по боксу. Это не могло закончиться хорошо.       — Н-не надо, Тодороки-кун. Ты только искалечишь себя.       Бирюзовый и серый глаза наконец-то отрываются от алых и встречаются с его собственными. Изуку сглатывает, видя в них невероятное упрямство и уверенность в своей правоте. Когда же он вглядывается в них секундой больше, то видит блеснувшее в глубине тепло. Искорку света, что касается израненного сердца, и немного освещает темноту. Неужели Тодороки заботится о нем?       — Я не такой слабый, как ты думаешь.       Он хочет возразить, но еще один голос доносится из глубины офиса:       — Я тоже на стороне Мидории-куна! Бакуго-сан, можете увольнять и меня!       — И меня!       — Бро, ты совсем перегнул палку!       Это Урарака, Иида и Киришима — оставшиеся трое коллег поднимаются с мест и идут к ним. Все четверо встают бок о бок, и наконец-то на лице Каччана появляется сомнение. Какая-то растерянность от того, что весь отдел бунтует. За подобное глава корпорации вряд ли погладит его по головке.       — Хотите вылететь с мест? Я могу это устроить, — немного тише, но все также угрожающе рычит босс. — Вы сейчас же садитесь обратно и не мешаете мне, либо валите на четыре стороны. Все ясно?!       — Да, — кивнул Тодороки. — Мидория, вставай.       — Поднимайся, Мидория-кун.             Две пары рук вытягивают его со стула и обнимают с обеих сторон. Бок Тодороки — прохладный, а Урараки-чан — теплый. Теперь Каччан не может так просто забрать его.       Кажется, он тоже это понимает, а потому раздраженно фыркает. Алые глаза сужаются и снова глядят на Изуку, невероятно красивые, роковые. Какая-то эмоция бьется в них птицей, но Изуку не успевает понять — он отворачивается:       — Вот значит как. Вы сделали свой выбор.       Каччан говорит так, будто обращается ко всем, но Изуку чудится, будто бы тот обращается к нему одному. Он опускает глаза и выдыхает.       — Прощай, Каччан.       По пути к выходу Тодороки берет его за руку и переплетает их пальцы.