Mare, Maria

«Мой герой, мой герой, мой герой», но он сломлен, он сломлен и разбит вдребезги. Чигири никогда не был достаточно терпеливым, чтобы собирать вазы и стаканы, чтобы обращать время вспять, чтобы чинить и отстраивать сломанные и искорёженные кости. Он никогда не был врачом, никогда им не будет. Но вот он, вот он — с усердием хирурга складывает Кунигами по кусочкам. Кажется, у него даже получается. Кажется, впервые в жизни он не бежит сломя голову. Кажется, впервые в жизни он совсем никуда не спешит. — Зачем тебе это? — Кунигами смотрит на него почти пустыми глазницами, настолько безжизненно, что кулаки сжимаются сами собой. Он не такой, не такой — Чигири точно знает. — Заткнись, — он стискивает зубы в невыраженном отчаянии и берёт Кунигами за руку. Возможно, в этом его крошечном жесте слышатся отголоски прошлого, такие блеклые, что и не заметишь. Но он замечает, замечает, и копья пронзают его грудь, пламя выжигает кислород в его лёгких. Ничего не меняется. — Я не собираюсь сдаваться. «Я не собираюсь», но Кунигами так сильно стискивает его руку, что запястье Чигири раскалывается трещинами, и лава обжигает его ладонь. «Я не собираюсь», но «мой герой», но вселенная оказалась слишком жестока. Разве он всегда был так беспомощен? Кунигами не отвечает, но ему и не нужно. Чигири замирает, и все его чувства сосредотачиваются на соединении их рук. Возможно, это — хриплое послевкусие человеческого вопля, возможно, вакуумная пустошь. Иначе и не объяснить, почему его горло так болит, почему болит только оно. — Его больше нет, ты знаешь? — в голосе Кунигами нет ни единой звезды сожаления. — Это зря. — Нет, не зря, — шипит Чигири. Он чувствует себя одновременно переполненным яростью и выпотрошенным. — Мне плевать, что на тебя нашло, слышишь? Мне абсолютно плевать. Это Кунигами. Возможно, в новой ипостаси. Но Кунигами. У тебя его лицо, значит за ним тоже что-то осталось. Он повторяет это и мысленно, чтобы наверняка, чтобы выжглось на обратной стороне век. Он не Пандора, но что у него есть, если не надежда? Что ещё у него есть? Кунигами только выдыхает. Чигири косится на него со стороны, видит опущенные брови и поджатые губы. Это — отпечаток былого, но как же много в нём этого былого. Героя. Его героя. Он мог бы найти в этом нечто библейское, такое глупое, до дрожи. Но Кунигами всё ещё сломлен, всё ещё такой неправильный, всё ещё будто сошедший с «И море отдало мёртвых, которые были в нём». Такой красивый. — Пожалуйста, — бормочет Чигири. Он смотрит на Кунигами, и всё в нём сжимается алой тоской. — Дай мне шанс. Золото его радужек пожухло, как сентябрьский лист, и пусть Кунигами никогда не был многословным, пусть его руки никогда не были мягкими, но он, он воплощал это океанское спокойствие, имперское и всеобъемлющее. Его Кунигами был горячим песком под ногами, был лазурным небом, он был всем, о чём Чигири мог когда-либо мечтать. Его Кунигами был героем. И разве он может так легко от него отказаться? Они смотрят друг на друга, две стороны одной монеты, мировая двойственность. И это выходит так естественно, так легко. Неужели Чигири почти похоронил их? Только если в одном гробу и в одной могиле, только если сшитых нитками и скованных цепями. Кунигами не отвечает. Никакие «да» или «нет» не покидают кончика его языка, он не кивает и не качает головой. Но его рука немного расслабляется, и большой палец осторожно давит на ладонь Чигири. Нечто трагическое выражается в этом касании. Нечто прекрасное. Чигири сглатывает волнение, пьянкое, как тысяча воздушных шаров. Да, пожалуй, он мог бы поиграть в доктора ещё немного.