Паук, живущий во тьме

Деревня располагалась на берегу океана: чёрные крыши, ржавые флюгеры и одинокая колокольня на небольшом холме, на вид очень старая и совершенно заброшенная. Серый от пыли автобус оставил меня на обочине дороги и поехал дальше, а я смотрел ему вслед, переминаясь с ноги на ногу после долгого сидения. Водитель несколько раз переспросил, точно ли мне нужно сойти именно здесь, около Иннс-Виллидж. Когда я ответил утвердительно, он поглядел на меня как на любопытного умалишённого. Вероятно, у него никак не укладывалось в голове, что кому-либо могло понадобиться здесь, на самом краю мира. «Я хочу спасти этот мир от древнего ужаса, — ответил бы я ему, спроси он вслух. — Который существовал до появления людей и теперь пытается возродиться в нашем мире. Помогите мне защитить человечество». Разумеется, ничего подобного я не сказал бы, ведь тогда он окончательно уверился бы в том, что я не в своём уме, и, возможно, даже выгнал бы прочь, а другого способа добраться до этой дыры не существовало. Кроме того, водителю автобуса не было нужды знать о планах Паука, Живущего во Тьме. Как и о том, что я — этот самый Паук, ведь по всей Америке меня считали жестоким убийцей. Поэтому я ничего не ответил на его взгляд, только протянул билет, сел на своё место и продремал почти всю дорогу. Проснулся от его оклика, вышел из автобуса, чувствуя спиной взгляд водителя, и вот я здесь, стою на грязной обочине с небольшим саквояжем, поёживаясь под порывами мокрого ветра. Иннс-Виллидж существовала уже двести лет, но время будто остановилось для неё. Она не разрослась до размеров городка, а осталась скоплением чёрных от старости домишек. Когда я дошёл до первого, то обнаружил, что разбитые окна заколочены изнутри фанерой, черепица на крыше обвалилась. И всё же кто-то жил тут, судя по развешенному за домом серому застиранному белью. Время было раннее, однако почти сразу я встретил местного жителя: пожилого мужчину в плаще неопределённого цвета, с длинными редкими желтоватыми волосами. Вид у него был отталкивающий: глаза навыкате, одутловатое лицо почти без подбородка и без губ, курносое настолько, что нос казался обрезанным, и всё в пигментных пятнах. Руки его были длинными, почти до колен, с большими плоскими кистями и широкими короткими пальцами. — Добрый день! Я студент, приехал изучать океан, — вдохновенно соврал я и показал на саквояж. Он уставился на меня, вытаращив бесцветные глаза и приоткрыв рот. — Вот учебники, — на всякий случай добавил я, показав саквояж. Он продолжал молча смотреть. — Не подскажете, где я мог бы остановиться? — спросил я, когда молчание стало совершенно неловким. — Пожить пару дней, пока я изучу редкую фауну этого залива. Так же, без слов, он пожал плечами и обвёл рукой побережье, словно предлагая мне самому поискать ночлег. Поблагодарив жителя и не получив никакого ответа, я двинулся дальше по… главной улице? Дома стояли вразнобой, но здесь хотя бы была дорога, пусть и не мощёная. И она вела к океану. Мои ноги вязли в земле, я ощущал любопытные и настороженные взгляды из щелей и пыльных окон, пока шёл мимо покосившихся зданий, стоящих здесь будто с самого основания деревни. Как люди могут здесь жить? И люди ли… На одном крыльце, чёрном от гнили, сидела девочка лет семи, такая же бледная, с круглым лицом, и что-то ела. Я почувствовал укол совести за то, что только из-за необычной внешности отказал местным жителям в человечности — они были такими же, как я, заводили детей, а это всё несомненно признак какого-то врождённого дефекта, бедные люди… Когда я поравнялся с девочкой, она перестала есть и уставилась на меня, открыв рот, и я разглядел, что в руке у неё половинка сырой рыбы. Подавив рвотный позыв, я побрёл дальше и наконец вышел к самому берегу. Океан раскинулся передо мной, катя свинцовые волны откуда-то из бесконечности. Я прикрыл глаза, подставив лицо студёному ветру, ощущая на лице ледяные брызги, прислушался — ничего. — И что теперь? — спросил я. «Зайди в воду». — Ну уж нет! — воскликнул я, распахнув глаза. Океан снова возник передо мной: бесконечная водная гладь куда ни кинь взгляд. Я вспомнил свой сон: тишина, покой и умиротворение, и чужое дружелюбное присутствие. Ничего подобного сейчас я не чувствовал. Я совсем замёрз, в башмаках хлюпало, и наконец начала сказываться усталость от ночи в автобусе. «Иначе ничего не получится». — Неужели нет иного способа? — простонал я. «Есть, но согласишься ли ты пройти через это ещё раз?» — Совершенно исключено, — пробормотал я и торопливо начал расстёгивать пальто. *** Тётя Мэй не попрекнула меня ни словом за то, что я скрывал от неё свою тайну. Хотя, пока она обрабатывала мои многочисленные раны, то могла бы делать это куда деликатнее. Но я молча стерпел всё. Наконец я сам уже набросился на неё с расспросами, когда она догадалась о моей второй сущности, но тётя Мэй лишь загадочно улыбалась. С той же загадочной улыбкой она уселась около моей кровати и принялась шить мне новый, куда более прочный и тёплый костюм. Гвен навестила меня днём, едва только услышав о случившемся несчастье. Увидев моё состояние — а заживали мои раны на удивление медленно, возможно, потому что нанёс их не обычный человек — она ахнула, достала блокнотик и потребовала вспомнить все детали для полиции. Мы впервые поссорились по-настоящему, потому что в полицию обращаться я не собирался, а когда Гвен пригрозила, что приведёт полицейского сама, я поклялся, что в таком случае нашей дружбе конец. Она убежала, хлопнув дверью, и я робко перевёл дух. Вечером случилось самое приятное посещение — зашла Мэри-Джейн. Красивая, нежная, недостижимая — и с кольцом на пальце. Так к радости моей от её вида примешалась горечь от мысли, что я слишком долго медлил с признанием, и даже трогательные слезы на её глазах при виде моей разукрашенной физиономии не смогли подсластить эту горечь. Буквально после неё явился тот рабочий, который обнаружил меня, замерзающего, за мусорным баком, он желал узнать о моём состоянии, и они подозрительно долго ворковали с тётей Мэй. Наконец к ночи парад визитёров завершился, тётя Мэй удалилась в свою комнату, откуда вскоре послышался стрёкот швейной машинки. А я остался один на один с древним богом, который проник в моё тело во время неудавшейся (или наоборот, слишком удачной?) инициации. *** Океан оказался куда холоднее, чем я думал, кожу обожгло, но я стиснул зубы и поплыл, стараясь не думать о том, что солёная вода замерзает при куда более низкой температуре, чем пресная, и сейчас она хорошо если тридцать по Фаренгейту. И в надежде, что местные жители не покусятся на мой нехитрый багаж и не самую новую одежду. Океан не принимал меня: мышцы выкручивало от ледяной воды, пенные волны плескали в лицо и так и норовили накрыть с головой. Ничего не происходило, ничего даже отдалённо не напоминало мой сон. Здесь не было тишины, покоя и уюта, только холод, мрак и одиночество. «Ты должен нырнуть». Я перестал грести, остановился и в отчаянии вгляделся в чёрную глубину. — О нет, — пробормотал я, барахтаясь в ледяной воде. — Если ты желал моей смерти, есть куда менее ужасные способы. «Глупый человек, иначе тебе не получить моих сил». Я отвечал, стуча зубами: — А ты потеряешь единственного в этом мире, кто остановит Ктулху. «Нынешними силами — не остановишь. Я дал тебе удивительные способности, коих нет у обычных смертных, но этого всё ещё недостаточно». — У меня есть ещё и мозги, — парировал я, развернулся и поплыл назад, к берегу. *** Задолго до человечества, так давно, что человеческий разум не способен постичь такой отрезок времени, на земле появились боги. Одни пришли со звёзд, другие зародились в первозданном океане. Боги царили на юной планете, ужасающие и грозные, веками и тысячелетиями. Лишь на краткий миг по сравнению с общей историей Земли на ней появились люди, такие крошечные и беспомощные в сравнении с богами. Их создали для услужения… и для развлечения. Над людьми проводили чудовищные эксперименты, с людьми совокуплялись, людей поедали, натравливали друг на друга для услаждения божественного взора. Восставали ли они против такой жалкой доли? Неизвестно, ведь даже свидетельства о существовании богов доходят до нас настолько разрозненными частями, что человечество не додумалось сложить их воедино. Когда-нибудь это случится — и мир ужаснётся открывшейся перед ним картине, но их всё равно мало, и тем более не осталось никаких следов возможных человеческих мятежей. Да и насколько бесславными они могли быть, если любой бог в одиночку мог уничтожить бунтовщиков. Однако могущество богов обернулось против них же. Их войны оборачивались ужасающими катастрофами, которые меняли земной ландшафт, и выкипали моря, и на месте горных хребтов образовывались глубокие каньоны и равнины. Единый материк Пангея распался на современные из-за войны богов. В конце концов высокомерные и кровожадные боги истребили друг друга. Кто остался жив, убрался назад к звёздам или спрятался на немыслимой глубине в океане и погрузился в сон. Или отступил в иные, неведомые миры. На опустевшей, истерзанной земле остались только люди — растерянные, напуганные слуги без хозяев. Пока заживали мои рёбра, раненая гордость и поруганная честь, я пытался осознать, что за существо теперь делит со мной тело — настолько могущественное, что его испугался сам… Кто бы там ни стоял за Отто. Но не буду никого обманывать, разумеется, теперь я знал, чья злая воля управляла и Отто Октавиусом, и его так называемой семьёй. «Он был настолько силён, что я не смог его уничтожить — только погрузить в сон. Похоже, он наконец начинает просыпаться. И когда он очнётся, никто не сумеет его остановить». — Даже ты? А где ты сейчас? Он не ответил, и на бесконечно долгое время я остался наедине с собой. Наконец меня осенило. — Это ты ушёл в иные миры? — спросил я шёпотом в тишине ночного дома у той сущности, что отныне делила со мной моё тело. — Я видел её — паутину, каждый конец которой уходил за дверь другой вселенной. Ты где-то там, за одной из дверей? Существо внутри меня ответило не сразу, хотя обычно оно любило распинаться о былом величии богов и золотой эре Земли. «Меня ранили слишком тяжело, чтобы я мог оставаться на Земле, — наконец признало оно нехотя. — И пройти путь назад будет сложно». — Совсем никакой возможности? — уточнил я сочувствующим тоном, хотя, разумеется, меня вовсе не прельщало будущее, в котором наш мир поделят двое древних богов. Даже если один убьёт другого, в процессе они разрушат несколько городов или целый материк. «Есть один способ, однако он ненадёжен и опасен. И тебе нет нужды вникать в него». — Хорошо, — сонно ответил я, поскольку голова уже шла кругом от древних тайн и секретов. Узнай я об этом хоть неделю назад, в каком я был бы ужасе и восторге, как пошатнулся бы мой привычный мир! Но сейчас, когда люди с щупальцами и голоса в голове стали частью моей жизни, я был слишком измучен, чтобы удивляться чему-то. «Хотя, возможно, это будет нашей единственной возможностью победить его, — услышал я, засыпая. — Главное, чтобы ты, человек, не умер сразу». *** Мои сложенные вещи остались на месте в сохранности вместе с саквояжем, но около них стояла старая женщина — невысокая, с покатым лбом, глазами навыкате и нитяными синими губами. Лицо её покрывали бледные бородавки, редкие сальные пряди торчали из-под платка. — Миссис, не могли бы вы отвернуться? — попросил я, стуча зубами. — Я немного голый. Она продолжала смотреть на меня своими жуткими глазами, которые, казалось, вот-вот выпадут из орбит. Кое-как, прикрываясь то полотенцем, то деталями гардероба, я оделся. — Кто ты? — вдруг спросила женщина низким горловым голосом. — Студент. Изучаю ваших местных рыбок, — на одном дыхании выпалил я. — Миссис, где у вас можно остановиться? Гостиниц у вас тут, скорее всего, нет, но, может, кто комнату сдаст всего на ночь? Я заплачу. Вместо ответа она ткнула длинным плоским пальцем в сторону дальних покосившихся от старости домов. Издалека мне показалось, что у них нет даже крыши. — Место, чтобы остановиться на ночь, миссис, согреться, поесть, — еле выговорил я, потому что от холода зубы били чечётку. Она опустила руку и наклонила свою нелепую голову набок, а глаза её словно ещё больше вытаращились на меня. Я словно услышал её мысли: «Какой же глупый». — Благодарю вас, миссис, — пробормотал я, подхватил саквояж и побрёл по мокрому песку в сторону указанных домов. *** Гвен явилась на следующий день, угрюмая, но решительная. — Вчера мне показалось, что тебя избили куда сильнее, — заявила она вместо приветствия, усевшись на стул около постели. Мои раны к тому времени уже поджили, рёбра не так болели, и я мог даже сидеть в постели — впервые после «инициации». — И взгляд у тебя как-то другой, — добавила она, сощурившись, будто пыталась увидеть меня изнутри. — Спасибо за сочувствие, но я правда хотел бы отдохнуть, и мне точно-точно не нужна полиция, — сказал я устало. — Гвен, пожалуйста, я не желаю с тобой ссориться… — Я тоже, — нетерпеливо отрезала она. — Обещаю, никакой полиции. Но я знаю, что тебе необходима помощь. Что случилось, Питер? Я глубоко вздохнул. Поразмыслив с утра над ночным разговором со своим внутренним богом и в частности над тем самым «единственным способом победить», который может стать для меня смертельным, я понял, что мне тоже нужна собственная «семья», нужны люди, которые помогут в моей борьбе. Да, в последний раз мы здорово напугали его, когда древний бог, управлявший Отто, узнал «моего» бога, который заговорил с ними моими губами. Но теперь он — и те люди, которых он уже обратил в себе подобных, — готовы, и второй раз грозным взглядом и гневной отповедью его не остановить. Благодаря древней крови, оставшейся у людей с тёмных времён, те боги, что пережили Великую Войну, могли воплощаться в их телах. Щупальца Отто буквально были частью тела бога, который дремал на немыслимой глубине, и те люди, которых я видел роковым вечером в загородном доме, скорее всего, обладали такими же. И те способности «моего» бога, которые передались мне через укус паучка-посланца иных миров, были ничто малы в сравнении с ними. Если сам Отто уделал меня всухую, то что уж говорить о грядущей битве с целой толпой подобных ему? Однако имею ли я право втягивать в это близких… Развеять мои сомнения окончательно помогла тётя Мэй. Пока я спал, она нашла листок, который я утащил из кабинета Отто, и, будучи женщиной куда более образованной, нежели я, сразу опознала язык и отправилась к знакомому раввину. Так что, проснувшись, я стал обладателем точного перевода таинственного текста, примерных координат той самой деревни и даже приблизительного расположения подводного города, в котором спал тот самый Ктулху — мой враг. — Поклянись мне, что ты не пойдёшь сейчас в полицию или не начнёшь писать статью, — велел я. Гвен закатила глаза, но послушно сказала: — Клянусь, Питер. И я рассказал ей всё… Ну, почти всё. Вернее, почти ничего о древних богах и своих способностях. Совсем ничего. Отто Октавиус под влиянием некоего культа сошёл с ума и, объединившись с другими культистами, убивает людей в своих дьявольских ритуалах. Недавно он пригласил туда меня, и я еле унёс ноги — вот таков был мой рассказ. — Что за нелепица, — протянула Гвен, ещё раз окинула взглядом меня (а у меня, даже несмотря на регенерацию, всё ещё чернел фингал и никак не сходила опухоль с челюсти). — Отто Октавиус — уважаемый человек, замечательный учёный, и ты сам говорил, что он был другом твоих родителей, а после стал твоим другом… — Ты журналистка, Гвен! — воскликнул я. — Тебе ли не знать, какие скелеты в шкафу прячут самые уважаемые члены нашего общества! Она всё ещё не верила мне, я видел это в её лице. — Он отбирает своих жертв по происхождению, — добавил я. — Все убитые — потомки ирландцев, которые жили когда-то в деревне Иннс-Виллидж. У них кровь древнего морского бога… Ну, он так считает. Гвен ещё раз пронзила меня недоверчивым взглядом, подхватила сумочку с колен и встала. — До свидания, Питер, — сухо сказала она. — Не иди в полицию! — крикнул я вслед. — Не буду. Но не идти в дурдом я не обещала, — отрезала она, и я услышал дробный стук каблуков по коридору. Так закончилась моя попытка создать большую команду. Однако после обеда тётя Мэй явилась с намётками для примерки, и я немного развеялся, пока ругался с ней о том, каким должен быть мой героический наряд — не слишком плотный, чтобы я мог двигаться свободно, но достаточно прочный, если кому-то захочется содрать его с меня одним махом, и тёплый по сезону. К вечеру костюм оказался готов. И он был идеален. *** Дом оказался не такой развалюхой, какой выглядел издалека — у него остались стены, двери, стёкла в окнах, пусть и треснувшие, и даже печка! С третьей попытки я даже умудрился затопить её рассохшимися досками из изгороди, протянул руки к огню и принялся греться и думать. Обычно такие деревушки со временем разрастаются в небольшие аккуратные городки, но что-то помешало Иннс-Виллидж стать каким-нибудь Иннсмутом. Я даже догадывался, что: в тексте на листе описывалась битва между неким морским чудовищем и огромным пауком, случившаяся в начале девятнадцатого века (около восьмидесяти лет назад!) и уничтожившая большую часть домов и жителей. Так я узнал, что противостоянию Ктулху и «моего» бога уже сотня лет. «Несколько тысячелетий, — уточнил той же ночью мой сожитель по телу. — Его сон чуток, и несколько раз он пытался пробудиться, но я всегда чуял это и посылал своих пауков, чтобы создать бойцов против него». — Откуда ты узнал, что нужен именно я? — спросил я шёпотом в тёмный потолок. «Я не знал. Мои пауки кусали многих, но выжил и принял мою кровь только ты. То, что ты близок с главным рабом Ктулху, было случайностью, однако рано или поздно ты вышел бы на него, так предопределено». — Вот как, — только и смог ответить я. И через какое-то время задал ещё один неприятный вопрос: — А что стало с теми Пауками, которые сражались с Осьминогами? Они ведь всегда побеждали? «У вас есть такое выражение — «пиррова победа», — сухо ответил он. Тётя Мэй, которая воспитывала меня, в самом деле была образованной женщиной, поэтому я знал это выражение. Значит, и мне не суждено было пережить эту битву. Падать духом и сдаваться я, однако, не собирался, и потому, кое-как согревшись, достал завёрнутые в газету бутерброды тёти Мэй, почти остывший термос и как следует перекусил. Ждать, по моим прикидкам, оставалось недолго. *** Гвен пришла на следующее утро, бледная и решительная. Я уже вставал и чувствовал себя в целом неплохо, прошли все синяки, и рёбра срослись. И только воспоминания о том, что произошло в кабинете Отто Октавиуса, никак не оставляли меня. Я боялся снова встретиться с ним и пережить тот же ужас, при одной только мысли об этом я чувствовал себя слабым, беспомощным, жалким, и даже злобные шипения бога внутри не слишком-то меня подбадривали. — Откуда ты узнал о предках жертв? — в лоб спросила она, не утруждая себя, как и всегда, приветствием. — Спасибо, Гвен, чувствую себя куда лучше, — ответил я с усмешкой. — Это заметно, — протянула она. — Позавчера ты выглядел так, что краше только в гроб кладут, а сейчас будто ничего и не случилось. Её слова ранили меня, да что она знает? — Ты не представляешь, что у меня внутри, — огрызнулся я. — Гвен, прости меня, но иди к черту со своими подозрениями. Если ты не веришь мне, то ты больше не друг, вот и всё. Она подняла руки, будто сдаваясь, я впервые увидел свою подругу сконфуженной. — Я не говорила, что не верю тебе, — извиняющимся тоном произнесла она, и далось ей это явно нелегко. — Но мне кажется, что ты что-то недоговариваешь, Питер. Если правда то, что… Ладно, раз Отто Октавиус состоит в этом осьминожьем культе, и если он пытался убить тебя, то тебе всё ещё грозит опасность! Кроме того, и другие люди в опасности, он будет убивать снова и снова. — Я разберусь, — буркнул я. Мой внутренний бог утверждал, что Отто пробудил достаточно человек для ритуала пробуждения Ктулху. — Как? Ты вернулся еле живым, я же помню, мне не привиделось! А кроме того, ему прислуживает Паук!.. — Что?! — воскликнул я. — Да! Он принёс тело девушки, чтобы поиздеваться над полицией, наверняка это было по приказу Отто. И уж против него у тебя точно нет шансов… — Паук не мог этого сделать! — Почему это?! — повысила голос Гвен. — Потому что Паук — это я! — выпалил я, уже не владея собой от гнева. Не буду описывать сцену, что произошла позднее, но в итоге я всё-таки получил свою маленькую команду. — Октавиуса ты можешь не опасаться, по крайней мере, пока, — сказала мне Гвен, уже собираясь домой. — Я ходила к нему… — Зачем? Неужели ты не понимаешь, что он мог сделать с тобой? — У меня нет ирландской крови, и мои бабушка с дедушкой эмигрировали в Америку только в середине девятнадцатого века, — спокойно ответила она. — Не важно, просто не переживай. Его не оказалось дома, а соседи сказали, что он уехал этим утром. На мгновение я действительно успокоился, но тут же вскрикнул (почти синхронно с богом внутри). — Он отправился туда! В то место, откуда всё началось! Чёрт, Гвен, если бы я знал точно… — Я знаю, где именно находится та деревня и как туда добраться, — ответила Гвен. — И я даже купила туда билет, потому что своими глазами хотела посмотреть на неё. Автобус отходит через два часа. Нет, Питер, даже не смотри на меня так. Кем бы ты ни был, я не могу позволить тебе… *** Общение с ним было сродни мысленному разговору с самим собой, когда, например, выбираешь одежду на званый вечер. «Надеть ли мне эту рубашку? Нет, рукав на локте прохудился, лучше надеть новую». Но так как мой собеседник был древним божеством, наши дискуссии носили несколько иной характер. «Мы найдём и убьём их всех, этих жалких приспешников Ктулху!» — полыхал гневом он. «Нет, я не хочу убивать этих людей, они одержимы и не владеют собой», — отвечал я в который раз. «Тогда мы искалечим их так, что они проклянут день, когда поклялись ему в верности!» «И калечить мы никого не будем». «Даже Отто?» «Отто можно покалечить!» — кровожадно соглашался я, и спор в голове на время утихал. Хотя, конечно, это было лицемерием. При мысли о новой встрече с Отто низ живота сводило от жгучего стыда и животного страха. Я не справлюсь, зачем я ввязался в это, не лучше ли вернуться к тёте Мэй?.. И вместе с ней провести последние дни этого мира. Потому что с океаном ничего не получилось. Древнюю кровь в человеке можно было призвать, почти полностью отключив его разум, когда он немногим отличается от животного, и подсознание открыто. Например, во время наивысшего пика удовольствия — или после долгих страданий, когда для потомка божества не остаётся ничего, кроме боли, когда он молит о том, чтобы его убили, лишь бы не терпеть больше смертных мук. Я содрогнулся, представив себе, что случилось бы со мной, выбери Отто второй вариант. «Он не стал бы, есть огромный риск убить инициируемого, да и кому нужен сломленный слуга, лишённый пытками смелости и достоинства? Я хотел было возразить, что щупальце в заднем проходе тоже не добавляет гордости, но я не горел ни с кем желанием обсуждать чужие щупальца внутри меня. Да и кроме того — он был божеством, что ему за дело до переживаний людей? Даже сейчас мой внутренний бог стремился лишь помешать бывшему сопернику возродиться и воцариться в мире лишь оттого, что не желал, чтобы тот превзошёл его, а не потому что значительная часть человечества непременно погибла бы. Не в силах просто сидеть и размышлять о своей горькой судьбе, я принялся ходить по дому, по его единственной комнате, взад и вперёд, и в какой-то момент заметил за окном ту самую старую леди, которая на этот дом мне и указала. — Что такое, миссис? — спросил я, выйдя на крыльцо и спрятав моментально озябшие руки под мышки. — Вам что-то нужно? Она медленно подняла руку и указала пальцем вперёд, как и в прошлый раз. — Что? — я оглянулся, снова повернулся к ней в замешательстве. — Не тот дом, сюда не стоило входить? — Ты, — обронила она. — Да, я. Я же вам говорил, я студент… — Я помню тебя. — Нет, вы совершенно точно ошибаетесь, я первый раз здесь, и… — Помню, — повторила она, и я вдруг понял, что она куда старше, чем мне показалось вначале, что ей точно за девяносто. — Ты разрушил мой дом. Ты пришёл нас убить. — Нет, я… — я вдруг понял, что она имела в виду. Она вполне могла помнить то, что случилось восемьдесят лет назад, могла быть свидетелем той схватки. И как-то догадалась, почуяла, ради чего я явился сюда ровно в то время, когда здесь оказался — а я был уверен, что он тут — Отто Октавиус. — Я пришёл защитить вас, — сказал я, отбросив в сторону свою нелепую легенду. — Я уничтожу его, и никто больше вас не потревожит. Старуха покачала головой. — Ты пришёл убить нас, — сказала она, развернулась и побрела прочь. Я почесал затылок, сдвинув вперёд шапку. Ощущение, что вместо обычной, пусть и тяжёлой драки я ввязался во что-то ужасное, безумное и необратимое, росло во мне. И выхода не было, я оказался лишь песчинкой, одним из множества простых людей, попавших в жернова войны между древними богами. *** Они явились, когда начало смеркаться. Окружили дом, как охотники, двое остались караулить перед окнами, а третий открыл дверь и вошёл внутрь. Если быть точнее, попытался зайти, но тут же запутался в паутине и забился, как пойманная муха. И пусть он не издал ни звука, те, что снаружи, забеспокоились, засуетились, второй полез на помощь. Когда в приоткрытую дверь полезли уже знакомые щупальца, я выпустил новую порцию паутины, спеленав их как следует и накрепко привязав к первому пленнику. Оставшимися щупальцами он упёрся о стены дома снаружи в надежде вырваться, но моя паутина была слишком крепкой. — Давай, попробуй, — азартно прошептал я, сидя на балке под потолком. Весь дом подо мной был затянут паутиной, и любой, кто вошёл бы, непременно запутался в ней. Засмотревшись на культистов, попавших в мою ловушку, я совершенно забыл про третьего и вспомнил, лишь когда надо мной в трубу проникло его щупальце, обхватило за шею и рвануло вверх. В последнюю долю секунды я успел выпустить паутину, зацепившись за балку, и ухватился за неё одной рукой, другой пытаясь оторвать щупальце от горла. Да почему же они чуть что принимаются душить меня! Привязав своё тело паутиной к балке, чтобы никто не смог сдвинуть меня с места, я выпустил паутину вверх и опутал теперь уже щупальце, которое тянуло меня вверх, чтобы и оно не могло сдвинуться ни на дюйм, и закрыл сетью весь оставшийся дымоход. А после уже двумя свободными руками наконец оторвал от шеи мерзкий отросток и смог сделать вдох. Если верить внутреннему богу, это были щупальца самого Ктулху, а значит, внешность у него премерзкая, какой-то неописуемый ужас. И пусть я обезопасил себя от троих нападавших, но по коже пробежал знакомый озноб. Нет, дело было вовсе не в холодном воздухе, точно такое же чувство опасности я испытал за мгновение до того, как Отто Октавиус повернул ключ в замке своей квартиры. Снаружи к моему дому подбирались другие культисты! — Добро пожаловать, не желаете ли чаю? — пробормотал я, следя за щупальцем в трубе, которое бестолково моталось из стороны в сторону, пытаясь достать до меня. Однако новые гости вовсе не жаждали попасть внутрь. Они окружили дом и застыли, будто ожидая указаний. Я замер, затаив дыхание. Их было около восьми, а сколько всего? Я попытался вспомнить тот первый вечер, когда я застал страшный ритуал «пробуждения» Вайолет Роуз, там были люди в белых балахонах в просторном зале, но количество я вспомнить не мог. На меньше пятидесяти, совершенно точно, а скольких он мог пробудить, пока я отлёживался? Из размышлений меня вырвал грохот, по дому прошла дрожь, балка подо мной задрожала. Снова грохот и тряска, я еле удержался на месте. Они бьют по стенам своими щупальцами, они хотят разрушить дом! Разумеется, с самого начала стратегия ждать прихода культистов в старом здании, дышащем на ладан, была проигрышной, и всё же я надеялся, что продержусь дольше. Щупальца проламывали крышу, черепица падала вниз, застревая в паутине, ломались стропила, меня обдало морозным воздухом снаружи. Внизу стены складывались, как детский конструктор, и пусть один культист остался под обломками, но я, отчаянно цепляющийся за остатки крыши, мог присоединиться к нему в любой момент. За секунду до того, как обломилась моя балка, я оттолкнулся от неё изо всех сил и выпрыгнул наружу, приземлился на ноги, но прокатился кубарем по песку к самому побережью. Они не сразу заметили меня, занятые уничтожением дома, и я со всех ног рванул в сторону деревни. Как же я скучал по родному Нью-Йорку с его высокими многоэтажками, с немногочисленными пока небоскрёбами, с парками, полными деревьев. Здесь, среди покосившихся коренастых домишек, я был удивительно беспомощен даже при всех своих божественных силах. Наконец сзади задрожала земля — мои преследователи сообразили, что в доме меня больше нет, и пустились в погоню. Я выпустил паутину в сторону колокольни с накренившимся, едва не сложившимся пополам крестом. Нет, слишком она далеко, или паутина недостаточно короткая. Я оглянулся и с отчаянием понял, что один из них уже близко, уже тянется своими скользкими отростками, что вот-вот они коснутся меня. Стиснув зубы и собрав все силы, я выпустил новую паутину — и она, пролетев большое расстояние, зацепилась за крест! Я потянул её на себя, взмыл в воздух. Щупальце мазнуло по спине, но я уже летел, уже бежал прочь от тварей! Забравшись на вершину колокольни, обхватив дрожащими руками крест, я огляделся. Белые балахоны культистов были хорошо различимы в сумраке, и я видел тех, кто копошился в развалинах дома, и тех, кто едва не схватил меня. Но были и другие, они бродили между домами в самой деревне, на её улицах. Я прищурился, прислушался — и похолодел, осознав, что происходит. Культисты вытаскивали людей из их домов и гнали к океану. Они хотят их всех инициировать! Отто решил не рисковать, чтобы не разбудить кого-то ненужного, как со мной, или не тратить время на тех, чья кровь была слишком слаба. А это значит, что совсем скоро половина деревни, все эти несчастные люди, чьи предки уже пострадали от битвы двух замшелых божеств, кто сойдёт с ума, а кто обрастёт щупальцами… и тоже сойдёт с ума, но в иную сторону. Но главное — деревня обезлюдеет, проклятые боги окончательно её уничтожат. «Этого нельзя допустить, — брюзгливо заявила сущность внутри меня. — Его семья увеличится, и у него будет достаточно слуг, чтобы своим призывом пробудить его!» — Этого нельзя допустить, потому что они люди, и им нужна помощь! — выкрикнул я и, как бы мне ни хотелось убраться прочь из этого места, ринулся в деревню. Несколько схваток с последователями Ктулху не прошли даром для меня. Пусть я не выходил из них победителем, а вот только что спасся бегством, кое-чему я всё-таки научился. И сейчас, прыгая по крышам и уворачиваясь от щупальцев, я старался действовать издалека, опутывая чудовищ паутиной и привязывая их к ближайшим столбам, оградам, домам. Одновременно с этим я старался защитить людей, которые испуганно таращились то на чудовищ вокруг, то на меня, падающего на них с неба, как ястреб. Если их предки и поклонялись морскому богу (очередному пробуждённому?) и вступали с ним в связь (скорее всего, против воли), то нынешние жители совершенно точно были не рады такому визиту. Я еле успел перехватить из-под очередного щупальца маленькую девочку — ту, что встретилась мне утром, и толкнул её в распахнутую дверь какого-то дома, сам встал на крыльцо, закрывая её собой и тяжело дыша. Кажется, я обездвижил их всех, но долго ли выдержат паутина, тщедушные изгороди, старые дома? Они всё-таки разрушат деревню, а я никак не помешаю им и никого не защищу. — Отто, где ты? — крикнул я в синее сумрачное небо. — Не поймаешь меня — я вечно буду мешать тебе, я найду твоего Ктулху и… и как следует поколочу его! Хотел бы я сказать, что это не было глупым сотрясанием воздуха, что у нас с моим богом имелся хитрый план. Но нет, я просто крикнул от отчаяния какую-то глупость, надеясь, что Отто попадётся, что прекратит крушить деревню и все свои силы направит на то, чтобы поймать меня. Ответом мне была лишь тишина. И тогда я взмолился, обращаясь к тому существу, что сидело внутри, что флегматично наблюдало за моими попытками спасти людей: «Пожалуйста, сделай что-нибудь!» «Ты мог убить их, и тогда они не достались бы ему», — недовольно ответил мой бог, имея в виду жителей деревни. Он был крайне раздражён, и, возможно, всерьёз раздумывал над тем, чтобы послать в наш мир новую партию пауков, которые разбудили бы более достойных людей. В конце концов, хоть я оказался единственным выжившим после укуса, связь у нас образовалась крайне непрочная, и понадобилось вмешательство Отто, чтобы он наконец мог заговорить со мной. С губ моих сами собой сорвались холодные, чужие слова, оставляя после себя горький вкус металла: — Нелепая тварь, я вижу тебя, как ты корчишься под водой, как стараешься скинуть с себя мои сонные путы. Ничего не выйдет, я разорву на части и твоих жалких слуг, и твоих последышей, и раскидаю их останки по всему побережью, я уничтожу каждого, в ком течёт твоя кровь, чтобы ты гнил на дне до скончания веков. Сперва я услышал нечеловеческий, звериный рёв, а затем над домами, приподнявшись на своих уродливых щупальцах, показался Отто Октавиус — и устремился ко мне, круша под собой всё, давя даже культистов, которые не успели убраться с его пути. Я кинулся прочь, к океану — и пусть там не было где укрыться, пусть не стояло ни единого дома, не росло ни единого дерева, но я должен был увести его прочь от деревни. Когда кончились все стены и крыши, за которые могла цепляться паутина, я опустился на землю и побежал. О чём я только думал? О том, что проиграл, что больше не увижу тётю Мэй, что Гвен скажет над моим хладным трупом, поджав губы: — Глупый Питер, я же говорила, что ты не справишься. Спиной я почувствовал, как позади взметнулось щупальце, и отскочил в сторону, перекатился по песку, а на то место, где я только что был, обрушился страшный удар. Подпрыгнув, пропустил под собой второе щупальце, выпустил паутину и связал их вместе в один нелепый беспомощный отросток. Лицо Отто было тёмным от прилившей крови и блестящим от пота, очки слетели. — Мальчик мой, ты горько пожалеешь о своих словах, — пропыхтел он, протягивая ко мне всё новые и новые щупальца. — Я не мальчик, и уж тем более не ваш, — рассвирепел я, уворачиваясь от очередного щупальца и паутиной притягивая его к пучку уже обездвиженных. — Никого убивать я не буду, конечно, но и вам творить зло не дам! Он усмехнулся, и вдруг прямо передо мной из песка выстрелил отросток, ударив прямо в лицо. Я пошатнулся, оглушённый, и сразу несколько щупалец обхватили меня и подняли в воздух, прижимая мои руки к телу и не давая шевельнуть и мускулом. Как тогда, в кабинете. Я окаменел от ужаса, даже не пытаясь шевельнуться, потому что это было бесполезно, потому что он мог сделать со мной что угодно, даже снова то, что уже совершил. Не для очередной попытки пробудить гнилую кровь древнего бога, а чтобы унизить и меня, и того, кто давал мне силы. Однако он не стал делать ничего подобного, а, держа меня на весу, подполз к самой воде, зашёл в неё довольно далеко, так, чтобы ему доставало до пояса. Улыбнулся, глядя на меня, трясущегося, перепуганного, и произнёс с улыбкой удовольствия: — Сейчас мы увидим, кто из нас будет корчиться на дне. С этими словами Отто начал топить меня. Он окунул меня в воду, щупальца стремительно опустились вниз, так, что спиной я ударился о песок и камни. Свет еле пробивался сквозь воду, я оказался почти в полной темноте, кругом были только пронизывающий холод, от которого не спасал утеплённый костюм тёти Мэй, и мрак. Я пытался бороться, даже понимая всю тщетность своих усилий, я напрягал свои слишком слабые мускулы не в надежде на спасение, а из животного стремления выжить. Но было очевидно, что я, Паук из Тьмы, встречу свой конец во тьме океанских вод. Воздух кончался, я сдерживался из последних сил, но наконец не выдержал и глотнул. Ледяная вода устремилась в мои лёгкие, последний свет померк. И вдруг перед глазами что-то вспыхнуло, ослепительная звезда зажглась передо мной. Как тогда, во время изнасилования, когда я не мог себя сдерживать, когда ничего мыслящего, человеческого во мне не осталось. Когда звезда угасла, в снова нахлынувшем мраке начали светиться звёздочки поменьше. Нет, не звёздочки, а те существа из моего сна, с которыми я вместе плыл куда-то в глубину, к материнской утробе, откуда вышли почти все боги, и существа те были моими братьями и сёстрами, и сам я был таким же созданием из сплошного света, и между нами пока ещё не было вражды. Я наконец вернулся домой. Впереди появилась радужная дорога, и моё бестелесное сознание устремилось по ней вперёд, через множество дверей и миров, полных самых невообразимых чудес, пока наконец не открылась последняя, самая важная дверь, и я не оказался лицом к лицу с ним — Богом-Пауком, который уставился на меня множеством блестящих чёрных глаз. Паук выпростал огромную членистую ногу, коснулся моего лба и сказал лишь: — Иди. Вся дорога, только в обратном направлении и на совершенно безумной скорости, пролетела перед глазами, мой дух буквально вбило в тело, и оно содрогнулось от той мощи, что оказалась в нем. Я закричал, отчаянно и немо, потому что воздуха не осталось, но боль была слишком сильна, потому что сквозь мои спину и бока наружу лезли такие же длинные лапы, что я видел, и они оканчивались огромными острыми когтями. Когти эти одним махом перерезали щупальца, и я, освобождённый, пулей устремился на поверхность. Я появился и завис над ней, опираясь о дно множеством больших мохнатых паучьих лап. — Я — твой подарок, меня послал Атлах-Наха, — хрипло сказал я с усмешкой, разрывающей рот, и ринулся на него. Каким маленьким и неповоротливым теперь казался Отто, каким наслаждением было рвать его осьминожью плоть. Пусть он оставался сильным противником, но как Питер Паркер боялся его, помня о недавнем унижении, так и Ктулху не забыл, кто единственный поборол его, кто сковал вечным сном. Наконец я загнал в него пару своих когтей так глубоко, что хлынула кровь, и опрокинул, и мои жвала впились в его горло, а он в свою очередь обвился вокруг меня всеми своими щупальцами, пытаясь утащить на дно. Убей я его — вряд ли он разжал бы их. Его почти чёрное лицо оказалось совсем близко, я протянул оставшуюся у меня человеческую руку, положил на его скользкий от пота и крови лоб и сказал: — Спи. Глаза его закатились, и он весь обмяк. Где-то далеко, на неимоверной глубине, на развалинах своего древнего города вздрогнул древний бог, весь облепленный ракушками, полузасыпанный песком. Вздрогнул и замер — на тысячу лет вперёд. Оборвалась тонкая паутина, связывающая бога с человеком Отто Октавиусом, и божественная плоть стала отмирать кусок за куском, отторгаемая людским телом. Я нехотя отпустил его, оглянулся на берег, оскалился. Там оставалось ещё много людей с тухлой осьминожьей кровью, и там были города и деревни, которые все можно было окутать моей паутиной! Это были мысли Атлах-Наха, не Питера Паркера, и это означало, что божественная кровь взяла верх, что тело человека наполнилось мощью сверх меры, что божественная сущность переливалась в слабое, не предназначенное для этого человеческое тело. Я закричал, раззевая свои жвалы, новые и новые лапы лезли через торс, разрывая плоть, разбрызгивая кровь, тело деформировалось, выгибалось, ломая собственные кости, грозди глаз уже не помещались на лице и лезли из орбит, вспухали на плечах, человеческие конечности выкручивались и вылезали из суставов. Как и предупреждал Атлах-Наха, способ получить божественные силы был опасным, был смертельным, и он уже не мог ничего поделать, остановить процесс было не в его власти. Но как в прошлый раз меня спас паук, удержавший личность Питера Паркера внутри его тела, так и Питер Паркер остановил то, что происходило с его несчастным телом сейчас. Я вовсе не желал, чтобы мой любимый Нью-Йорк оплела паутина, сколь угодно радужная и прекрасная; я любил его широкие улицы с нелепыми крякающими автомобилями, звенящими трамваями и конными повозками, с небоскрёбами, вокруг которых так удобно летать на паутине, люблю даже строящийся Манхэттенский мост. Я желал бы сидеть на кухне у тёти Мэй и есть её пироги, жениться на Мэри-Джейн и завести детей. Я Паук, Живущий во Тьме и всё прочее, но я и Питер Паркер, молодой человек, и я хочу лишь жить в мире без зла как человек! Я снова ощутил это — как рвётся прочная, но тонкая нить. И вдруг всё закончилось: ужасная давящая сила, кошмарные видения паучьего апокалипсиса, разрывающая тело боль. Что-то шлёпнулось о воду около меня, и я увидел, что это паучья лапа. Следом за ней отвалилась вторая, с противным чмоканьем из лица выпали и шмякнулись о воду чёрные мелкие глазные яблоки, я отогнал их от себя рукой — человеческой рукой. Слабой, обычной, но своей. Когда я выбрался на берег, уже совсем стемнело. Последним усилием я вытащил за шиворот доктора Отто и уложил на песок так, чтобы вода не заливала его рот и ноздри. Сам я опустился на четвереньки, тяжело дыша. Остались ли во мне какие-то силы? Я не знал, сейчас я не мог даже на ноги встать. Сил хватило лишь поднять голову: в деревне всё было тихо, слышались лишь перепуганные человеческие голоса. Значит, приспешники Отто опять люди, злая сила покинула их. Или нет? Отто рядом зашевелился, забарахтался. Шевельнул толстой рукой, оперся ладонью и приподнялся, мелко заморгал. Через прорехи его одежды на коже виднелись кровоточащие следы — вероятно, здесь располагались когда-то щупальца. Очаровательно, я вряд ли выгляжу лучше. Совсем рядом вдруг раздались совершенно немыслимые здесь, в этой глуши, звуки автомобильного мотора, даже нескольких. Ошеломлённый, я наблюдал за тем, как несколько полицейских машин с главного шоссе свернули в сторону деревни, как из громкоговорителя невидимый мне в темноте полицейский велит всем злоумышленникам не двигаться и добровольно сдаться властям. Отто рядом зашевелился снова и наконец, с нескольких попыток, смог сесть. Он уставился на меня растерянно и испуганно. — Питер… — пробормотал он так, словно впервые произнёс это имя. — Питер… мальчик мой… — Идите к черту, — сказал я. — Я не ваш мальчик, да и ничей больше. Он содрогнулся всем телом, прижал руки к лицу и всхлипнул. — Что я наделал, — простонал он. — Питер, что я натворил? — Ничего, — устало ответил я. — Ну то есть… Это были вы или не вы? — Я убил их, убил их всех, — забормотал Отто. — Убил, убил. Он сидел, раскачивался и сквозь слезы лепетал что-то, и из-за него я даже не услышал, как кто-то бежит к нам по песку, бросается ко мне. — Питер! — воскликнул женский голос, и Гвен обняла меня, чтобы тут же вскочить и накинуть на меня своё пальто. Потом она потянула меня за локоть, помогая встать. — Зачем это? Здесь холодно, надень. — Потому что ты голый! — прошипела она, помогая мне идти. — У меня тут рядом в доме одежда, — в полубеспамятстве проговорил я. — В каком именно доме? — Вон там… — я поднял голову, оглядывая окрестности, и вспомнил, какая судьба постигла моё временное прибежище. — Забудь. — Какой же ты глупый, посмотри на себя, — сказала она и пригладила мои волосы. — Идём скорее к полиции. Да, я всё-таки вызвала их, но разве я не права? — Я люблю тебя, — пробормотал я заплетающимся языком. Гвен споткнулась, едва не отпустив мою руку, и холодно сказала: — Ты слишком устал и потерял много крови. Сделаю вид, что я этого не слышала. Позади нас полицейские подбежали к Отто, а он всё бормотал и бормотал: «Я убил их, убил их всех». *** О том, что состоится судебный процесс над культом Бога-Осьминога во главе с известным учёным Отто Октавиусом, я узнал из газеты — естественно, моей редакции. Там же на первой полосе я узрел свою физиономию. Храбрый фотограф Питер Паркер вступил в бой с культистами, но основную работу сделал, конечно же, Паук. Немногочисленные жители деревни дружно засвидетельствовали, что в бою с культистами их спас именно он, и что именно он сражался в океанских водах с каким-то ужасающим монстром и победил его. Всякие детали вроде тех, что спаситель деревни сам на время превратился в огромного страшного паука, репортаж опустил. Отто, который точно знал, кто скрывается под маской Паука, ничего полиции так и не рассказал. Собственно, он мало что сообщил, кроме того, что именно он виноват в смертях Вайолет Роуз и других, кого он пытался обратить в своих соратников. Я не знаю, почему он сделал это, возможно, из чувства вины передо мной. Но какой-либо благодарности после того, что он сотворил, я не чувствовал. — Как твой Атлах-Наха, он всё ещё говорит с тобой? — спросила меня Гвен, поправляя подушку. Я, устроившись поудобнее на постели, пожал плечами: — Пока ни слова. Желаешь что-то ему передать? Она рассмеялась. — Только чтобы он оставил в покое и тебя, и наш мир. — Кажется, это уже случилось, — успокоил я её. Да, с того боя на берегу не было больше ни слов, ни видений, Паучий Бог покинул меня. Что касается моих сил, то, кажется, они всё же остались при мне. По крайней мере, когда я хотел взять что-то, не вставая с больничной кровати (куда загремел с переохлаждением и большой потерей крови), то протягивал руку, стрелял паутиной и притягивал это к себе, пугая тётю Мэй и Гвен. Меня зовут Питер Паркер, и история моя покажется любому здравомыслящему человеку безумной от первого до последнего слова. Однако несколько человек узнали мою тайну и поверили и помогли мне, и мне стало легче нести это бремя. Но для остальных я прикрываю лицо маской, хоть и совершаю благородные поступки. Я больше не считаю себя каким-то странным существом после того, что увидел. Я человек, я всегда буду на стороне людей, пусть я и обрел небывалые силы. Я фоторепортёр, я ношусь по городу со своей тяжелой камерой и штативом под мышкой. А ночью — о, ночью я перевоплощаюсь в того, кто стоит на страже покоя и порядка. Не бойся меня, усталый путник, не трепещите от страха, влюблённые парочки. Я ваш дружелюбный защитник, обитающий по соседству, Паук, Живущий во тьме.