Я счастлив, Василиса

***

      Ночь была темна.       На улице не было слышно ни одного звука. Даже машины не ездили по Питеру в такое время.       И пока вся Россия счастливо видела десятый сон, Москва не спал.       Дрожащие пальцы рук, еле идущие ноги и покрытое мурашками тело — всё это сейчас представлял собой Миша.       Он не мог спать. Физическая потребность во сне исчезала сразу, стоило представить сны, которые ему могут явиться.       Прижимающийся к нему Есугей с верёвкой в руках, которой он любил оставлять на всём теле Миши рваные шрамы.       И они не заживали.       Разве можно избавиться от раны на теле, душе и сердце, если она продолжает кровоточить, напоминая о себе? Нет, нельзя.       Периодически раны открывались снова. Это случалось посреди ночи, когда разум Миши снова заполняли страшные сцены из прошлого. Было хорошо, если рядом оказывался Саша, который тотчас же прижимал его трясущееся тело к себе, бережно перевязывая раны.       Но бывало, что Миша оказывался совсем один. В его московской квартире в такие моменты везде горел свет. Потому что если всюду тьма, то его душил страх, что обязательно загорится одна единственная свеча в руках Есугея, который пришёл за данью.       Он приходил в разном виде. Бывало, что с безумным видом и кровью на лице. Не его кровью, но от этого становилось только страшнее.       И какой-то стороной души Миша радовался, что он пришёл именно к нему. Из него вырвался облегчённый выдох, что он отправился не к Твери или к кому-нибудь другому. Пусть лучше для всех них он будет врагом во плоти, предателем и выродком. Но лишь бы никто из них не испытал на себе это. Меньше всего Миша хотел, чтобы кто-то почувствовал на себе вес тела Есугея, его горячее дыхание, обжигающее шею и спину, и его жестокость.       Жестокость Есугея к тому, кого он подозревал в предательстве, была ужасна. За подозрение в вероломстве можно было оказаться сожжённым городом, от которого останутся только руины и горы мёртвых тел.       Миша был умнее их всех. Он откупался телом за все города русские, которых мог спасти. Отвращение к себе и ужас стали его постоянными спутниками. Не было ни дня, когда бы он не услышал свой внутренний голос, говорящий, что он самый мерзкий и противный город на свете. Что нет никого, кто сравнился бы с ним.       Но больнее всего было слышать эти слова от Твери. Она кричала и плакала, глядя на него. Называла подстилкой Есугея, грязным предателем земли русской.       А Миша молчал, глядя ей в глаза, полные боли и разочарования. Ему хотелось упасть перед ней на колени и взмолится о прощении. Хотелось заплакать, рассказать, что если бы он не удерживал внимание Орды на себе, то Есугей перешёл бы на Василису. А за это бы он себя никогда не простил.       Но ни слова выдавить из себя Миша не мог. А как только она уходила, он падал. Ноги переставали его держать, и он оседал на пол. Слёзы катились из глаз, пытаясь быстрее покинуть его тело, чтобы не пачкаться о всю ту грязь, что представлял из себя Миша.       А когда глаза полностью застилало слезами, то Мише казалось, что его руки покрыты кровью. Он бежал к ближайшей реке, пытаясь отчиститься, но лишь сильнее ухудшал. От трения его кожа стиралась, и крови становилось только больше.       И тогда приходило оно.       Понимание.       Понимание, что кровь он смыть не сможет, грехи его не будут забыты и прощены, а шрамы на спине никогда не зарастут.       И каждый его сон был наполнен этим ужасом. Страх заменял его кровь. Даже после избавления от гнёта Орды Миша жил с помощью этого животного страха. Он смог завоевать многих, кто был причастен к Есугею, но самого его нет.       А ведь всё, что ему нужно было, чтобы его шрамы зажили — это хоть раз увидеть у своих ног стоящего на коленях Есугея. Пусть с тем же жестоким взглядом, но на коленях.       И страх, текущий по Мишиным венам, покинул бы его тело, оставив за собой чистую кожу, не тронутую никем.       Но столетие за столетием он не смог сделать того, чего желало всё его нутро. Он не смог найти его. Не смог победить. Не смог отомстить за себя.       Ничего не смог сделать.       И даже спустя столько лет его мучает Есугей. Он настолько ничтожен и слаб, что даже время ему не помогло.       Миша ещё раз умылся, пытаясь прийти в себя. Он надеялся, что своими действиями не разбудил сладко спящего Сашу. Всё-таки хоть кому-то он не должен вредить.       Мише захотелось, чтобы его снова ударили кнутом, когда он услышал тихие шаги.       И ему он тоже испортил жизнь.       — Снова, хороший мой? — тихий сонный голос раздался позади Миши.       Москва вздрогнул. В том, что в последние столетия он предпочитал проводить ночь без света, были свои минусы. В темноте можно было спутать Сашу с Есугеем. У них были похожие манеры поведения.       Часто Есугей подкрадывался к трясущемуся, как лист на ветру, Мише. Он обманчиво нежно обнимал его, проводя губами по его шее. Он любил играть с Москвой. Любил смотреть, как Миша дрожит от страха, как жмурится от любого прикосновения. Любил бить до громких криков, которые были слышны по всей округе.       Саша тоже любил подкрадываться к нему сзади. Он так же нежно обнимал Мишу. Целовал его в макушку, зарывался пальцами в волосы и мягко массировал кожу головы.       Но, в отличие от Есугея, Саша не любит издеваться над Мишей. Не любит смотреть, как он плачет и умоляет. Не любит, когда Миша стоит на коленях. Ему нравится, когда Москва улыбается в свете солнца. Саше нравится в Мише всё.       А Есугею не нравилось. Он выжигал из него всё, что ему не полюбилось. Со смехом смотрел на то, как в очередной раз Миша пытается собрать остатки своей личности после очередной оплаты дани.       Мягкие, нежные руки опустились на плечи Миши. Они поглаживали его в успокаивающем жесте уже тысячи раз, и Москва им верил. Доверял им, что они никогда не возьмут тяжёлый кнут и не причинят ему вред, не оставят сотни шрамов на теле и в душе.       — Мишенька, всё хорошо. Ты в безопасности, и никто не посмеет тебя обижать.       Тихий голос разносился по всему разуму Миши. Он проникает в тело, выгоняя из красной крови мерзкий страх.       Почувствовав, как плечи перестают трястись, а сердце перестаёт так быстро и громко биться о грудную клетку, Саша аккуратно прижимается всем телом к спине Миши. Он нежно проводит кончиками пальцев по глубоким шрамам, лаская грубую кожу спины. Питер прикасается губами к шее, затылку и спине, чтобы только Мише стало лучше.       — Саш... — Миша не узнал свой голос. Он был хриплым и едва слышным, словно его избивали на протяжении нескольких часов.       — Тшш... Мишенька, всё хорошо. Я рядом, — тихий голос Питера убаюкивает, сея в душе Москвы долгожданное спокойствие.       Только он умел так. Только Саша мог иметь над Мишей власть, которую он с радостью ему вручил. Москва отдал бы всё, лишь бы Питер всё время был рядом в трудные для него моменты.       — Он мёртв, Миша. Ты победил. Ты выжил и смог идти дальше. У него не осталось ничего. Ты забрал всё, что ему было дорого, отомстив за себя. Он сдался, уступив место сильнейшему, — слова Питера действовали на Москву, как самое сладкое лекарство.       Если бы только маленький Миша знал, что за страхом и тьмой придёт свет, который невозможно потушить. То он бы понял, что всё это было не зря.       Оказалось, что Москва отомстил за себя, получив не только удовлетворение, но и страну, подобную Империи. Получил любовь, ласку и поддержку.       А главное — Сашу Романова.