Royalty

Родина. Тихая гавань. Дом. Чайльд и в самом деле наслаждается нахождением в Снежной, даже если давно смирился с тем фактом, что все эти слова теперь не полностью относятся к ней. Это то, что он знал с детства: лёд, снег и камень; бескрайние заснеженные долины; сверкающие заледеневшими пиками горы. И, несмотря на его новые привязанности и горести, что связаны с этой землёй, он любит её и считает родной. Именно здесь он родился; здесь вырос и приобрёл силу; здесь встретился с Царицей и поклялся ей в верности. Это место может не быть точкой, в которую он хочет вернуться, по крайней мере, не сейчас, но это точка его начала. Это первая капля краски, пусть и красной, на холсте его жизни, откуда кисть повела свою первую линию, начиная узор. Однако Чайльд предпочёл бы, чтобы у него была иная причина для нахождения дома. Будь так, он смог бы навестить семью, побаловать очередными подарками Тевкра и сходить с ним на подлёдную рыбалку. Было бы здорово провести с ним весь день, а после собраться вечером всей семьёй за столом и отведать наваристого супа матушки, который всегда будет для него самым вкусным, какие бы блюда в каких бы регионах Чайльд ни пробовал. А после он улёгся бы в своей старой комнате в постель, Тевкр пробрался бы к нему под бок, и они бы говорили, говорили и говорили до тех пор, пока тот не уснул бы под его байки о приключениях. И тогда Чайльд позволил бы себе выдохнуть. Тогда он позволил бы себе хотя бы на одну ночь позабыть обо всём, что ждёт его за стенами родительского дома, и притвориться, что он снова маленький ребёнок, и на его плечах нет никакого груза: ни ответственности, ни сомнений, ни сожалений. Но у Чайльда не нашлось времени на передышку. И не то чтобы он об этом жалеет. При всей своей весьма эгоистичной природе, он знает, когда можно позволить себе расслабиться, а когда - нет. Он выбрал свой путь сам. Он не вернулся в Снежную с Синьорой, когда задание по получению гнозиса Гео Архонта было выполнено. Он не отправил никаких вестей о причинах своего отсутствия ни Пульчинелле, ни Панталоне. Более того, он без всяких отчётов и разрешений покинул Ли Юэ и отправился по своей воле в Мондштадт. Такое вольное поведение уже причина для его немедленного вызова на ковёр прямиком в Снежную, однако... - Что ты здесь делаешь, мальчик? - вскинул седые брови Пульчинелла, когда он поскрёбся в дверь его кабинета. - Синьора передала мне послание от Царицы о том, что тебя не стоит ждать в ближайшее время в Снежной. Это было интересно. Очевидно, что Синьора отправилась отчитаться по прибытии о задании и передать гнозис Царице. Но если бы она сообщила Царице о том, что Чайльд без всякой весомой на то причины остался в Ли Юэ, разве не должна была Царица если не вернуть его, то получить информацию о причинах его отсутствия? Однако она просто предупредила Пульчинеллу, как его наставника, о том, что он будет какое-то время отсутствовать. Кому вообще из всех Предвестников доступна такая роскошь - блуждать где-то, пока их Царица почти что смиренно ожидает их возвращения? Немыслимо. - Я здесь как раз из-за Царицы, - ответил Чайльд, решив ответить по существу. - Мне нужно увидеть Её Величество. Выражение лица Пульчинеллы было весьма красноречивым ответом на его просьбу, однако Чайльд знал, что только его и мог попросить о подобном. Из всех Предвестников он был ближе всего с ним, Синьорой и Панталоне, но просить о чём-то последних двух было бы себе дороже; в случае с Панталоне - буквально. Конечно, с подобной просьбой Чайльд мог бы также обратиться к Пьеро, но... Впрочем, нет, не мог бы: устал бы слушать проповеди на тему «не мы тревожим Царицу, Одиннадцатый Предвестник Тарталья, Царица требует нас к себе». Если бы Чайльд попытался настаивать, Пьеро сожрал бы его с костями и не подавился. - Если я буду просить за тебя, я должен знать, о чём ты хочешь поговорить с Её Величеством, - поразмыслив над его просьбой, приглашающе повёл рукой Пульчинелла. - Это касается Каэнри'аха, - честно ответил Чайльд. Искреннее удивление на лице Пульчинеллы - как редко Чайльд его видел, ещё реже становясь его причиной. Но он не смог насладиться им в полной мере, потому что воображаемые часы в его голове тикали, отмеряя чужое время. Он и так потратил достаточно, чтобы добраться до точки портала за пределами Мондштадта и при помощи ненавистной его неуёмной душе медитации собрать в себе нужное количество концентрированного элемента, который должен был помочь ему перенаправить движение портала и перенести его при помощи силы Глаза Порчи прямиком в Снежную, где ему ещё пришлось сначала добраться до своих апартаментов в городе, чтобы привести себя в подобающий вид. - Ты уверен, что это уместная тема и причина для того, чтобы просить аудиенции у Её Величества Царицы, Крио Архонта? - помолчав, уточнил Пульчинелла, одним только тоном намекая, что Чайльд оказался на тонком льду. - Это пусть решает Её Величество, - слегка пожал плечами в ответ Чайльд. Он вёл себя спокойно, расслабленно и вполне уверенно, однако какой шторм бушевал внутри него. Не то чтобы Чайльда волновала жизнь Кэйи как такового, но тот был важным человеком для Дилюка и для Итэра, которые, в свою очередь, были небезразличные уже Чайльду. Так определяется забота о людях, не так ли? Когда ты думаешь об их благе, даже если их благо - здоровье, счастье и далее по списку других людей. Чайльд прекрасно осознавал, что рискует, потому что тема Каэнри'аха определённо не была той, что могла прийтись Царице по душе, но у него не было выбора. Подспудно он знал, что ни Дилюк, ни Итэр, ни этот их знакомый по имени Венти ничего не смогут сделать. Знал он и о том, что сам едва ли вернётся с ответами. Однако все они пытались, и он решил попытаться тоже. Попытка ведь - не пытка, так говорят? - Хорошо, - вновь помолчав какое-то время, согласился Пульчинелла, отодвигая стопку деловых бумаг и поднимаясь из-за стола. - Я попрошу за тебя, но знай, что я тоже потребую свою долю ответов. Чайльд согласно кивнул, заведомо зная, что солжёт. Он бы не стал разглашать столь важную информацию, что доверил ему Итэр, ни за какую цену, потому что она была слишком ценной и таила в себе много опасностей. С обращением к Царице игра стоила свеч, потому что был шанс, что Крио Архонт сможет если не помочь, то дать совет, однако кто знает, как и когда использовал бы эту информацию Пульчинелла. В конце концов, он тоже тесно общался с Панталоне, а тот, в свою очередь, был любовником Дотторе - о чём Чайльд предпочёл бы никогда не знать и уж тем более не узнавать тем способом, каким узнал, большое спасибо - и это точно не закончилось бы хорошо, особенно если учесть близость Кэйи к Дилюку, на которого у Дотторе стойкая аллергия. Ждать пришлось долго, и Чайльд занял себя тем, что начал нарезать круги по кабинету. Он... Не был так уж сильно уверен в том, что решил сделать, однако... Что ж, он всегда знал, что Царица - не такая, как другие Архонты. Она не столько правительница, божество или символ, сколько воин. А кто лучше воина знает о том, что такое защита, честь и снисхождение? Кто лучше воина знает цену человеческой жизни? Кто-то бы сказал, что Царица - бессердечная холодная сущность, что мучает свой собственный народ, так что она может знать обо всём этом, но Чайльд уверен - Царица знает об этом побольше многих. Некогда видевшая своим идеалом любовь, такая ранимая и нежная, она заковала своё сердце в лёд, чтобы стать сильнее. Там, где другие видят невзгоды, Чайльд видит испытания. Там, где другие видят клетку, Чайльд видит защитный барьер. Да, Снежная покрыта снегами и скована стужей. Да, людям в ней приходится нелегко, и порой это ещё мягко сказано, но зато эти самые люди крепки телом и духом, а сама земля надёжно защищена от жадных чужеземцев, прогретых солнцем, а потому слишком изнеженных, чтобы соваться туда, где всегда царят сумрак и лёд. - Один мой знакомый сказал однажды о Крио Архонте: «Она - Архонт, который уже не может любить свой народ. Она - Архонт, которого уже не полюбит её народ», - сказал ему во время задушевной беседы возле костра Итэр в одну из их вылазок за сокровищами в предгорье Ли Юэ. - Как думаешь, что он имел в виду? Чайльд и в настоящем не знает, что мог иметь в виду знакомый Итэра, однако он сам увидел в этих словах жестокую реальность, которую Царице пришлось принять для того, чтобы жить и двигаться дальше. Очевидно, что катаклизм затронул всех Архонтов до единого, и никто из них не был этому рад. То, что случилось с Каэнри'ахом, было поистине чудовищно в своём грандиозном масштабе, и Чайльд нисколько не удивился, когда связал нити и понял, что Царица изменилась и изменила земли вокруг себя намеренно. Она не хотела терять, не хотел оплакивать потерю, не хотела разбивать своё сердце, если однажды Селестия по каким-то причинам решит обратить свой взор на Снежную. Поэтому она отдалилась от своего народа, поэтому окутала его холодом, защищая, но в то же время заставляя стенать от порывов сухого колючего ветра и заметающих все следы жизни метелей. И тогда народ возненавидел её за холод, вечные снега и сопутствующие этому проблемы и трудности, бесконечные невзгоды. Только Царица, в отличие от Декабриана, не питала иллюзий относительно их чувств, потому что её народ не прогибался из-за страха, а упорно шёл вперёд, пусть и цедя проклятия и злые слова. Она заставила себя отринуть любовь, окрасив красное чёрным цветом ненависти, и отдалилась от своего народа; закрыла глаза, зажала уши, но на её сердце воцарился покой в тот момент, когда она поняла, что её народ ненавидит её, что её народ желал бы никогда её не знать, но при этом он будет продолжать идти вперёд, будет бороться за свою жизнь и за своё место под солнцем. Просто потому что либо так, либо смерть. И пусть это самая суровая, это также самая лучшая школа из всех. - Она объявила войну всему свету лишь потому, что хочет добиться мира, - сказал Чайльд Итэру, когда тот однажды спросил его мнение о том, зачем Царице гнозисы Архонтов, и они в итоге завели об этом длинный разговор. - Никто не знает доподлинно её причин, никто не знает о её планах, но я верю, что она бы не стала выбирать подобные методы, если бы у неё был выбор. Знаешь, как в той пословице: «Не мы такие, жизнь такая». Думаю, жизнь в несколько сотен веков может оставить свой отпечаток на ком угодно, и едва ли мы, простые смертные, прожившие всего ничего и ничего толком за свой недолгий срок не видевшие, сможем понять хотя бы сотую долю замыслов хоть одного Архонта. И именно по этой причине - по всем этим причинам - он решил обратиться к Царице если не за помощью, то за советом. Потому что она знала о том, что такое желание защитить и уберечь, и неважно, какими способами и методами. Потому что она смогла бы оценить вес жизни такого человека, как Кэйя. Потому что она определённо не проигнорировала бы рассказ Чайльда с её отношением к Селестии и теми словами, что Чайльд когда-то услышал об её отношении к павшему Каэнри'аху: «Селестия была неправа». А ещё она была Крио Архонтом, обязанным следить за всеми своими «детьми». Это был её долг, а если Царица чему и была верна на памяти Чайльда, так это своему долгу, даже если выполняла его лишь так, как могла. - Её Величество примет тебя, - сообщил вернувшийся в кабинет Пульчинелла, пронзая его цепким полным интереса взглядом. - Она требует тебя к себе прямо сейчас. - Спасибо за помощь, Пульчинелла, - с нервной улыбкой ответил Чайльд, разорвав петлю своего хождения по кругу в сторону двери. - Я твой должник. Заполярный Дворец никогда не был его любимым местом. Здание в центре города, у всех на виду; забитое членами организации, среди которых слишком много трусливых крыс и слишком много зазнавшихся выходцев из семей аристократов; переполненное слухами, взглядами, шепотками, постоянным вниманием - оно всегда нервировало Чайльда. Просторные коридоры, холлы и залы - всё давило на него. Возвращение в Снежную каждый раз будило в его душе желание бескрайнего простора, и стены ощущались прутьями клетки. Поэтому Чайльд был рад, когда вошёл в Тронный Зал и увидел, что белоснежный трон с высокой резной спинкой пустует. Для них с Царицей это всегда означало одно. Для них с Царицей... Чайльд не мог не думать об этом, когда задействовал Глаз Порчи, открывая портал и делая шаг во тьму, что вскоре перенесла его на широкую каменную дорогу, ведущую к крутой устланной снегом лестнице. О том, как это всё-таки должно быть странно, что у них с Царицей есть свой маленький секрет на двоих. Об этом месте знали, разумеется, и Пьеро в самых первых рядах, однако Чайльд также знал, что в личный дворец Её Величества долгие десятилетия не ступала нога ни одного человека; кроме него. Именно в этом дворце он и находится в настоящем, стоя на просторной террасе и любуясь видом на посеребренные скалы, что открываются ему со всех сторон. Небо украшено полярным сиянием. Такое яркое посреди однотонности, оно слепит, отражаясь холодным светом от всех поверхностей вокруг, потому что деревья, дорожки, лестницы и перила, и даже узорчатые стёкла в окнах - всё покрыто тонким слоем льда. В этом месте нет жизни. В этом месте нет тепла. В этом месте постоянные снега и метели, и сухой колючий ветер, что царапает лицо. Но Чайльду нравится, потому что это та самая затирающая всё вокруг белизна, нетронутое полотно, которое расцветёт красными камелиями, как только он сделает шаг вперёд, сдвигая мир с застывшей во времени паузы. Она встретила его посреди просторного холла из белого мрамора. Встретила спокойствием и безэмоциональностью. Встретила острым, пронзительным взглядом: чистым и холодным, как самый прозрачный лёд. И, несмотря на все свои предыдущие мысли, метания и сомнения, Чайльд почувствовал, как исчезает груз с его плеч, пока сам он преклоняет колено и склоняет голову, подставляя беззащитный загривок. Он знал, что подвёл её; знал, что по-своему не выполнил приказ касательно гнозиса; знал, что нарушил устав, когда остался в Ли Юэ и когда покинул его после ради Мондштадта. Он знал, что подвёл её, потому что полюбил другого Архонта и привязался к его земле. Он знал, что подвёл её, потому что позволил своей верности и вере в свою верность поколебаться. И всё же он был счастлив встать перед ней на одно колено, выбрасывая все тревоги из головы и растворяясь в её величественном пронизывающем его до костей холодном сиянии. Потому что, несмотря ни на что, она оставалась его Архонтом; потому что, несмотря ни на что, на его голове была маска Предвестника, а в складках его одежды был скрыт Глаз Порчи; потому что, несмотря ни на что, он был Чайльдом. - Это означает «дитя», - пояснил ему в своё время Пульчинелла. - Ты самый юный Предвестник из всех, а также едва ли не самый юный член Фатуи даже с учётом всех новобранцев. На староснеженском это также означает «молодой лорд». В тебе нет крови аристократов, однако в тебе течёт кровь истинного воина, а воины издревле завоёвывали свои титулы громкими победами, и именно поэтому Царица наградила тебя этим именем. Ты заслужил, отвоевал его. Вот только чем дольше Чайльд находился среди Предвестников, тем больше понимал, что для Царицы он был больше «дитя», чем «молодым лордом». Она была мягче к нему. Она была внимательнее к нему. Она была... Рядом. Подобно второй матери, она ненавязчиво опекала его, и это грело душу Чайльда даже тогда, когда она прикасалась к его щекам холодными пальцами, и по его коже бежала паутинка жгущего инея. Она никогда не оказывала ему внимания явно. В большинстве случаев Чайльд вообще не понимал, кто приложил руку к изменению графиков его тренировок, к их уровню сложности, к выполнению всех его капризов касательно оружия и не только. Однако однажды он выразил свою благодарность Пульчинелле, думая, что это он стоит за его спиной, и тогда правда раскрылась, потому что: - У меня нет столько свободного времени, мальчик, - усмехнулся тот в свои пышные усы. - Но за тренировками часто наблюдает лично Её Величество Царица. Снега и лёд - глаза и уши её. Нет ничего в Снежной, о чём бы она не знала. Когда Чайльд добился своей первой после назначения на пост Предвестника аудиенции, дабы выразить свою безмерную благодарность за все эти жесты, это также был первый раз, когда Царица поднялась со своего трона, чтобы спуститься к нему и коснуться его щёк ладонями, окутать его холодом своего близкого присутствия, от которого бахрома засеребрилась на рыжих ресницах. Она была так близко тогда и одновременно так далеко. Она выглядела прекрасной лицом женщиной: юной, зрелой, пожилой - всё одновременно. Она не выглядела человеком, совсем: слишком идеальная, слишком точёная, слишком видящая своими кристально чистыми глазами насквозь. Её человеческое обличие было прекрасно, но ощутимо искусственно. Она была Архонтом и не пыталась этого скрыть. Она была Архонтом и держала всех людей вокруг на положенном высшей сущности расстоянии. Всех, кроме Чайльда. Вероятно, он никогда не узнает, почему она с самого начала выделяла его. Быть может, он напоминает ей кого-то из прошлого? В конце концов, у всех Архонтов в свои времена были привязанности, и Царица вряд ли исключение, особенно если учесть, какой она была раньше. А может, она считает, что Чайльд сможет хотя бы отдалённо понять её, потому что они оба - воины, а воины всегда видят мир по-своему. Уметь сражаться и быть воином - разные вещи. Возможно, Царице было по-своему одиноко даже среди других Предвестников, и поэтому она обратила свой взор на Чайльда - на того, кому были безразличны интриги, деньги, власть, заговоры и многое другое, что всегда переполняло Заполярный Дворец. Он просто шёл вперёд, он просто боролся и бился, он просто выполнял приказы, тем самым выполняя своё предназначение в роли Одиннадцатого Предвестника Фатуи Тартальи. Быть может, эта простота и стала его лучшим знаком отличия, своеобразным невидимым украшением. В этот дворец Царица впервые пригласила его после того, как Чайльд решил преподнести ей подарок в благодарность за все оказанные ему милости. Это было спонтанное решение, на тот момент больше от скуки, и всё же он отправился на охоту на песцов, а после самолично выделал их шкуры, как когда-то научил его отец, и отнёс их самому уважаемому мастеру по пошиву шуб для знати, чтобы тот сделал из них тёплую мантию для Царицы, украшенную тонкими цепочками из хрусталя и брошами из голубых алмазов. Чайльд знал, что Царица не способна чувствовать ни холод, ни в полной мере человеческие чувства, однако он подумал, что она будет выглядеть особенно прекрасно в белоснежной мантии, отражающей саму её суть. Царица приняла его подарок - о, если бы только Пьеро знал, как часто Чайльд проскальзывал в Тронный Зал; с костями, и не подавился бы - с привычной маской спокойствия на лице, но в её глазах мелькнуло что-то... Не тепло, нет, и не удивление, но что-то отдалённо похожее: будто эхо скользнуло по лабиринту меж ледяных стен. А после она поднялась со своего трона, принимая из его рук подарок, накинула эту мантию себе на плечи - чего Чайльд, если честно, совсем не ожидал, потому что в решающий момент осознал, что его выходка и в самом деле из ряда вон - и протянула ему ладонь, открывая за своей спиной портал. И когда Чайльд осторожно коснулся её пальцев, когда шагнул вслед за ней в звёздную тьму, он оказался в этом дворце - в месте, что Царица считает если не своим домом, то своим сердцем; сердцем самой Снежной. - Сюда нет пути посторонним, дитя, - сказала она ему; голос её был шуршанием позёмки, шелестом сухого холодного ветра, тихим потрескиванием льда: больше звуками снежной природы, чем звуками человека, - но тебе я позволю. И это ещё одна причина, по которой Чайльда так тяготили чувства, что вспыхнули в его сердце в отношении Джун Ли. Он знал, что это совершенно разное; понимал, что Крио Архонт и Гео Архонт всегда будут на разных весах в его сердце, и его привязанность к ним будет определяться абсолютно разными мерилами, но... Он не мог не чувствовать себя предателем. Он пробыл в Ли Юэ всего ничего по сравнению со всей своей жизнью в Снежной, и всё-таки как быстро он позабыл о своей миссии, о своей родине, о своей семье, о бесконечных снежных равнинах и о ледяном сердце в виде замка среди скал, что показала ему его Царица. Он упал в буйство красок, буйство звуков, буйство вкусов. Он с головой бросился в жаркое тепло, оправдывая себя тем, что просто жаждет новых приключений и битв, но правда в том, что он привязался ко всему этому, проникся всем этим. И только хуже было от осознания того факта, что он начал колебаться ещё до того, как узнал о том, что Джун Ли - Гео Архонт. Он позволил своей жадности застить себе глаза. Он позволил своей верности Царице пошатнуться из-за простого, как он тогда считал, человека. - Ты скучаешь по Снежной? - спросил его однажды Джун Ли. - Это твой дом, не так ли? Ты не был там с того дня, как прибыл в гавань, будучи назначенным в местный Банк от своей организации. - Конечно, я скучаю, - криво усмехнулся тогда Чайльд, ероша волосы на затылке. - Но это чувство мимолётно. Меня там ничто не держит. И, кроме того, знал бы ты, как там уныло и безлико, сяньшэн. В Ли Юэ мне нравится гораздо больше. Он не солгал, когда говорил всё это, но он позволил себе обмануться. Нет хуже человека, что сознательно забывает свои корни. Чайльд решил просто забыть о том, что он из Снежной, что у него есть задание, что он не просто рядовой член Фатуи, который может остаться в Ли Юэ хоть на всю жизнь, никто и не заметит, потому что он неважен, одна из тысяч безликих шестёрок в низах. Он мечтал об этом, глупец, ослеплённый новизной чувств и завороженный золотом красивых глаз. И его мечты разбились осколками ему в глаза, когда вскрылась правда о том, кто такой Джун Ли, и как «много» Чайльд на самом деле для него значил. «И даже после всего этого...», - мысленно усмехается он, глядя на переливающееся небо и чувствуя, как трескаются пересохшие на морозе губы; боль жалит и щиплет - приятное напоминание о том, что ещё жив. Да, и даже после этого это дурное чувство влюблённости не покинуло его сердце. И тем совестнее ему было находиться перед Царицей в её личном дворце. Потому что он знал, что если Джун Ли объяснится, если попросит дать ему шанс, если даже мимоходом обмолвится о том, что Чайльд хоть каплю ему дорог, Чайльд ухватится за эту возможность в попытке выжать из неё всё, что только сможет. Даже не собирая своих вещей, он бросится назад, чтобы вновь раствориться в ярких красках, сладких запахах и жарком тепле Ли Юэ. Оставляя позади Снежную, что является его домом. Оставляя позади свой долг, что является его причиной и стимулом. Оставляя позади свою Её Величество Царицу. - Как много тяжести на сердце, - прошептала она, будто метель начала зарождаться в ночи. - Как много тяжести... Что так тревожит тебя, моё прекрасное дитя? Ты можешь рассказать мне. Он не мог. Как бы он это сделал? Ему не хватило бы ни совести, ни смелости, ни безрассудства. Вместо этого он подался вперёд, цепляя полу её мантии - подаренной им мантии - и прижался к ней губами, жмуря до боли глаза. - Я знаю своё место, - прошептал тихо, - и помню свою клятву. Я всегда буду вашим мечом. Я всегда буду вашим авангардом. Что бы ни было у меня на сердце, что бы ни было у меня в мыслях, я всегда буду верен вам, Ваше Величество, и... - Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, - оборвала она его. Этот звук был похож на треск льда под ногами: тонкого льда поверх толщи тёмной ледяной воды. Потому что даже без признания она знала, чувствовала всё, что у него внутри: из-за их связи, из-за его клятвы, из-за его Глаза Порчи. У Чайльда всё внутри поджалось в ожидании наказания, в ожидании холода от него, потому что он тоже прекрасно знал, что солгал, всем своим нутром чувствовал, что солгал, потому что его верность уже не принадлежала только Царице, но... Вместо этого его волос коснулись тонкие бледные пальцы. Рыжие пряди тут же покрылись инеем. Уши заныли от холода. Но это была ласка, лёгкая и мягкая, и Чайльд сам не заметил, как прильнул к узкой ладони, жмуря глаза от забушевавших в груди чувств и от обжёгшей всего его крио-стужи присутствия той, кому он когда-то отдал, доверил всего себя. - Мы продолжим этот разговор в другой раз, - тихо сказала она, отнимая ладонь и отходя в сторону; унося с собой холод, за которым Чайльд, вопреки рациональности, отчаянно потянулся. - Пульчинелла сказал, ты хотел поговорить со мной о проклятом королевстве. - Простите мне мою дерзость, Ваше Величество, - негромко обронил он, не смея подняться с колена, но поднимая полный решимости взгляд; отметая в сторону всё несущественное на фоне вновь громко затикавших в его голове часов, - но я хочу просить вас о помощи... Он рассказал ей обо всём, о чём ему рассказал Итэр касательно Каэнри'аха и отношения к павшему региону Кэйи. Он рассказал ей о пробудившемся проклятии и вышедшем из-под контроля крио-элементе. Он рассказал ей о том, что осталось совсем мало времени до того момента, как проклятие окончательно сорвётся с цепи и отнимет очередную невинную жизнь. Он попросил совета. Он попросил о помощи. Он осторожно, но намекнул на то, что помощь Мондштадту может сыграть им в будущем на руку, как уже не раз было с Фатуи, потому что действующий магистр неравнодушна к Кэйе, являющемуся для неё очень близким и важным другом. «Пригретая на груди змея всегда будет змеёй, не так ли?» - усмехнулся тогда паскудно тихий голос в глубине его сознания. У Чайльда не было ни сил, ни желания отрицать правду. Он призвал Осиала, несмотря на свою влюблённость в Джун Ли, прекрасно осознавая, что Ли Юэ может серьёзно пострадать от его выходки. Он сразу выдал прямую выгоду спасения жизни Кэйи, который является не последним лицом в Мондштадте. Однако... Что ж, в первом случае его рассудительность и в самом деле отошла на задний план, но во втором? Нет. Чайльд знал, что своим обращением к Царице поставил самого себя на распутье. Если она откажет, пусть так. Если она согласится, на каких бы условиях то ни было, пусть так. Но если она решит использовать Кэйю, если прикажет Чайльду доставить перворождённого с кровью Каэнри'аха в жилах к ней ради корыстных планов и целей, что ж... Быть верным и быть послушным - разные вещи, как и согласие или несогласие с чьими-либо методами. Чайльд знал, что ослушается подобного приказа, и знал, что это никак не отразится на его совести. Он был верен, он бы пошёл за Царицей куда угодно, если бы она позвала, но это не значит, что он начал бы убивать младенцев, если бы она приказала; к примеру. Хотя в целом он просто действовал на авось, как типичный снежанин; следовал за своим безрассудством и делал ставку на ненависть Царицы к Селестии и её желание плюнуть всем Богам вместе взятым в лицо. - Приведи ко мне это крио-дитя, - приказала ему, наконец, Царица спустя очень долгое время после того, как он закончил свой рассказ, и она погрузилась в тихое раздумье. Когда Чайльд поднял на неё вопрошающий взгляд, она не смотрела на него. Её отстранённый, чуть хмурый взгляд был устремлён сквозь пространство. - Быть может, я смогу ему помочь. Быть может, нет. Но он - моё дитя, и если я не смогу помочь, я подарю ему взамен вечный покой. И тогда Чайльд сделал то, что сделал: ворвался на винокурню «Рассвет» во всей своей славе Предвестника, расшвырял всех по углам, заставив поверить в свои дурные намерения, а после подхватил Кэйю на руки и исчез во всполохе портала, чтобы считанные минуты спустя опустить его на пол прямо под ноги своей Царице. Она ничего не сказала, лишь повелела жестом отойти в сторону. Послушно склонив голову, Чайльд сделал несколько шагов назад, но его взгляд ни на секунду не отрывался от картины перед ним. Он не просто так разыграл из себя злодея. Как много времени после этого потребуется Дилюку и Итэру для того, чтобы добраться до Снежной и пополнить нулевые ряды его союзников, если всё обернётся бедово? Но пока их нет, Чайльд был один и только он мог встать между Кэйей и любой бедой. - Он замерзает, - едва слышно обронила Царица, наблюдая за тем, как всю кожу Кэйи начал покрывать иней. - Такая тихая, такая красивая смерть. Сладкое забвение. Но может ли его подарить эта отвратительная гниль? Никогда в своей жизни Чайльд не был так напряжён всем телом, будто натянутая тетива лука, как в те секунды, пока Царица наклонялась к Кэйе, потянувшись засветившимися прозрачно-голубым пальцами к его лицу. Но ничего из того, чего он ожидал, не произошло. Кэйя не закричал от боли. Проклятый глаз Кэйи не начал заливать его лицо кровью после прикосновения Крио Архонта. Не произошло, по сути, ничего. Так подумал Чайльд, уже начав мысленно подбирать слова утешения для Дилюка и Итэра, которым придётся сорваться с его губ после того, как сердце Кэйи перестанет биться. Однако... - Что происходит? - нервно дёрнулся он вперёд, когда вокруг Кэйи начал прямо из воздуха собираться лёд. - Колыбель для моего крио-дитя, - ответила Царица, делая шаг назад и бесстрастно наблюдая за тем, как тело Кэйи оказывается заточено в клетке изо льда. - Я не могу отменить или изменить проклятие Селестии и не могу вывести его из его крови, потому что Каэнри'ах - его наследие. Но я - Крио Архонт, и крио-элемент - моя стихия. Быть может, судьба и в самом деле ненавидит Каэнри'ах, и поэтому это крио-дитя получило мой элемент. Быть может, судьба любит это крио-дитя, потому что свела его с тобой, мой Чайльд. А может, никакой судьбы не существует, и это случайность. Так или иначе, ему потребуется время для того, чтобы принять изменения. Он будет спать здесь, пока не придёт время. Наконец-то подняв на него взгляд, Царица какое-то время пристально смотрела ему в глаза, считывая всё его волнение, опаску и множество других спутанных эмоций, а после отвернулась и бесшумно направилась прочь. - Ты останешься здесь и будешь стеречь его покой, пока не почувствуешь, что пришло время. Но даже когда это время придёт, ты не покинешь Снежную. Нет, пока я не позволю. Это приказ твоего Архонта, мой Чайльд. Ты выполнишь его? Это было наименьшее, чем он мог отплатить, поэтому Чайльд прижал кулак к сердцу и склонился в глубоком поклоне. - Да, Ваше Величество. И вот он здесь, который час морозит себя, потому что не может покинуть дворец. Невольно становится любопытно, как долго Царица позволит ему находиться здесь после того, как Кэйя придёт в себя после принятия в себе изменений, что бы это ни значило - Чайльд хотел бы получше изучить дворец, в котором никогда не позволял себе блуждать, по понятным причинам. Что его нервирует, так это тот факт, что он едва ли может что-то рассмотреть сквозь лёд, а ещё осознание того, что вскоре в Снежную явятся Дилюк и Итэр. Ему придётся постараться, чтобы быстро перехватить их в порту, усмирить их злость и объясниться в своих действиях. С другой стороны, быть может, если они оба будут на него злы, Чайльд сможет получить хороший бой... Нет, нет. Определённо не время и не место. Чайльд хотел бы отдаться этому бою с головой. Он едва ли сможет себе это позволить посреди Снежной, где какие-нибудь рядовые идиоты из Фатуи тут же поднимут напрасную тревогу. К тому же, он не просто так оставил Глаз Бога Кэйи лежать на своём месте. Хорошо, если наличие подтверждения сохранности его жизни на руках успокоит Дилюка достаточно для того, чтобы Чайльд при встрече успел сказать хоть слово. Поправив меховой ворот плаща, Чайльд разворачивается и покидает террасу. Каждый его шаг звенит в тишине. Двери сами смыкаются за его спиной, отрезая внешнюю стужу и ветер. Внутри не намного теплее, однако Чайльда греет его одежда и с детства выработанный к холоду иммунитет. Он знает о том, что такое пробираться по заснеженному лесу, что такое брести сквозь заснеженное поле, пока ветер царапает лицо снегом, который забивается вовсюда, куда только может; знает о том, что такое зимняя охота и долгая подводная рыбалка. По сравнению со всем этим находиться во дворце Царицы ощущается летней прогулкой по цветущим полям. Глыба льда за время его отсутствия никуда не делась. Не отличающаяся изящной формой, она высится посреди зала огромным кривым сколом, и лишь в центре заметна тёмная тень запечатанного внутри Кэйи. В который раз обойдя колыбель по кругу, Чайльд не замечает ничего нового и отходит в сторону, присаживаясь на скамью с резными ножками. Его взгляд начинает блуждать, задерживаясь на хрустальной люстре и стеклянных цветах в одной из пузатых ваз. Ах, если бы только у него был крио-элемент, о котором он когда-то так страстно мечтал, желая приблизиться к Царице ещё на одну ступень. Тогда он смог бы украсить резные колонны красивыми вензелями узоров и создать изо льда самые красивые холодные цветы. Но у него нет такой возможности, и даже если от одного взгляда на колыбель его кожа покрывается мурашками, Чайльд не может не завидовать Кэйе. С другой стороны, красота красотой, а всё-таки нет ничего лучше, чем гидро-элемент, смывающий после очередной жаркой схватки залившую тело кровь. - Скучно... - устало бормочет себе под нос Чайльд, откидываясь на стену и передёргивая плечами от пронзившего лопатки холода. Но больше не двигается с места, прикрывая глаза. Вместо этого он настраивает себя на долгое наблюдение и впервые с момента своего возвращения в Снежную задумывается о том, что, возможно, это и к лучшему. Не только из-за помощи Кэйе, а вообще. Пёстрая круговерть жизни в других регионах вскружила ему голову и заставила потеряться на дороге жизни. Белоснежное полотно, одиночества и тишина - быть может, именно это ему и нужно для того, чтобы разобраться в себе, чтобы вновь обрести себя.

***

- Не спится? Дилюк вскидывает взгляд и поджимает губы. Венти всё понимает по одному только выражению его лица и со вздохом садится рядом. Чуть в стороне от них неуверенно топчется Итэр. Дилюк может сколько угодно алогично злиться на него, но знает, что это пустое, поэтому манит его ближе и не может не почувствовать укол совести, когда на лице Итэра появляется облегчение, и он юркает к ним на организованную Дилюком палубную лежанку из толстых шерстяных пледов. Итэр не должен чувствовать себя виноватым. То, что он доверился Чайльду... Что ж, их связала своя история, не так ли? Полная приключений, борьбы, соперничества и тихих моментов понимания и единения, она не обещала закончиться так, как закончилась. Дилюк может понять вину и тихое отчаяние Итэра, потому что сам испытал то же самое, когда Кэйя открыл ему правду своего происхождения и не только. Вот только Дилюка повела ярость, и поэтому всё закончилось так, как закончилось. Итэр же позволил себе поверить, что все угрозы и предупреждения Чайльда о том, что тот всегда будет Предвестником Фатуи - дань его статусу; позволил себе поверить в то, что в решающий момент добро в сердце Чайльда и его привязанность к своим новым друзьям и не только перевесит, и он сделает выбор в их пользу. Не сделал. И не то чтобы его нельзя понять, хотя Дилюк и не хочет этого делать. Чайльд - воин Снежной, Предвестник Царицы, чужеземец для Мондштадта и Ли Юэ. Он может быть другом и может быть хорошим приятелем, может быть душой компании и кем угодно ещё, но это не касается его долга перед своим регионом и уж точно несравнимо с верностью приказам своей Госпожи. Дружба, любовь, привязанность, тёплые отношения - всё это перестаёт иметь значение, когда фигуры занимают свои места на шахматной доске поля боя. Дилюку и самому не следовало забываться, и именно поэтому он так быстро остыл и не стал кидаться на Итэра, как на того, кто привёл Одиннадцатого Предвестника Фатуи в его дом. Потому что он прекрасно знал о том, кто такой Чайльд, не так ли? Пусть не с самого начала, но он узнал и вместо того, чтобы предупредить Джинн, вместо того, чтобы дистанцироваться, что он сделал? Он сблизился с Чайльдом и позволил ему войти в свой дом. И это после смерти своего отца из-за Глаза Порчи; после того, как уничтожил столько крепостей Фатуи, став их заклятым врагом; после того, как помог отвадить от Мондштадта этого больного ублюдка Дотторе. - Объясни, что происходит, Дилюк, - схватила его за плечи Джинн, забывая о формальностях и забывая о вежливости после того, как влетела стрелой в ночи в его дом. - Сначала ты пишешь запутанное письмо, в котором сообщаешь, что Кэйя то ли проклят, то ли нет, но ситуация близка к критической, и при этом ты просишь меня не переживать, а теперь ты вдруг присылаешь мне обрывочную записку, в которой заявляешь, что отправляешься в Снежную, и просишь меня не спускать глаз с агентов Фатуи? Она заслуживала объяснений, но у Дилюка не было времени. Да и что он мог сказать? Он не собирался хоронить Кэйю раньше времени и не хотел поднимать шумиху вокруг происходящего. Джинн могла сколько угодно верить в «Ордо Фавониус», но Дилюк знал лучше. Рыцари начали бы болтать, если бы узнали о том, что их капитан в опасности, и неважно, проклят, болен или же похищен. Они бы разнесли эту весть как крысы чуму, и тогда даже самый ленивый из многочисленных врагов Мондштадта не упустил бы шанс зайти на огонёк. И кто бы в таком случае защитил город, пока Дилюка и Кэйи нет рядом? Лоуренс и Свен? Просто смешно. - Я объясню, когда вернусь, - пообещал он, отводя от себя её руки и кивая в сторону мнущегося в стороне Итэра. - Мы с Путешественником разберёмся с проблемами и вернёмся. - Где Кэйя? - просверлив его цепким, не без затаённой горечи взглядом, спросила она. - Я хочу его видеть. - Его здесь нет, - честно ответил Дилюк, понимая, что из этого ему не выкрутиться. - Его похитили. - Похитили, - повторила Джинн и таким тоном, будто хотела его ударить. - Сначала ты пишешь, что он останется в твоём доме, и ты позаботишься о нём, а теперь ты говоришь, что он похищен. И просишь меня следить за агентами Фатуи, пока сам отправляешься в путь в Снежную. - Да, - просто кивнул Дилюк; и обошёл её, быстро выходя из поместья. Наверное, это было жестоко. Наверное, это было несправедливо. Но Дилюк и в самом деле всегда считал, что подобная работа не для Джинн. Она слишком много отдаёт сердцу, слишком много переживает и заботится обо всех вокруг. Это неплохо, но заставляет её выгорать. Неспособность быстро отделять личное от рабочего не раз мотала ей нервы. У Дилюка не было времени искать правильные слова, подавать всё в смягчающем свете и всё в этом духе. Он сообщил ей главное: Кэйя в уязвимом состоянии был похищен и находится в Снежной, и Дилюк отправляется за ним, тогда как задача Джинн сберечь в их отсутствие город. Просто, понятно, логично - и объяснять ничего не должно быть нужно. - Вам стоило быть с ней мягче... - едва слышно обронил Итэр, пока они быстро пересекали равнину в направлении ближайшего портала; Венти обещал встретить их там, предварительно ещё раз посетив свой обожаемый намоленный местными дуб Долины Ветров. Возможно, и стоило. Только это повлекло бы за собой много умалчивания, много упрёков, много бесполезных вопросов и не менее бесполезного волнения. Дилюку пришлось бы придумывать, как объяснить, что агент Фатуи вторгся в его дом; пришлось бы объяснять, кем был Чайльд, и почему он оказался у Дилюка дома. Точнее, Дилюк не собирался это объяснять, он не обязан был отчитываться перед Джинн за свои знакомства, пусть и ошибочные, и именно это повлекло бы за собой проблемы, потому что если Джинн что и ненавидела, так это когда кто-то увиливает от прямых и честных ответов, а Дилюк именно это постоянно и делал в общении с ней. И, вероятно, это то ещё лицемерие с его стороны с учётом той честности, что он всегда требовал от Кэйи. Кэйя должен был говорить ему правду. Кэйя должен был раскрывать ему свои планы. Кэйя должен был доказывать свою верность Мондштадту. Кэйя должен был доказывать чистоту своих рук, совести и сердца. Кэйя должен был... Ничего. Ничего из этого он не был должен ни Дилюку, ни кому-либо ещё. Но Дилюк требовал этого от него: честных слов, честных поступков, честных и откровенных разговоров. А что он давал взамен? Ничего. Он только и делал, что молчал, молчал, молчал и молчал, нисколько не показывая своего истинного отношения. Будь он на месте Кэйи, окажись он в темноте с завязанными глазами, сделал бы хоть один решительный шаг в пустоту? Нет, он бы не рискнул своей шкурой, выбрав стоять на одной, зато безопасной точке. Собственно, по факту он это и сделал, ожидая при этом от Кэйи прыжка веры и не одного. «Я расскажу ему», - клянётся он себе, сжимая в ладонях Глаз Бога Кэйи, который Чайльд не то позабыл, не то намеренно оставил на прикроватной тумбе, будто не считая элементальный артефакт чем-то важным. - «Когда я найду его, когда я вытащу его, когда Кэйя оправится от проклятия, а он обязательно оправится, я сделаю всё для того, тогда я расскажу ему обо всём, что до сих пор чувствую к нему. Клянусь своей честью». Дилюк не знает, много ли осталось от его чести, но он не привык нарушать данного слова, даже если дал его самому себе. К тому же, это самое малое, чем он сможет отплатить Кэйе за всё, во что втянул его. Гнать от себя худшие мысли, чтобы не нагнетать и без того мрачную атмосферу - хороший выбор, только Дилюк не может не думать о том, какую боль и какие ужасы может в настоящем переживать Кэйя, находясь в лапах Фатуи; находясь в лапах Дотторе, этого сумасшедшего ублюдка-учёного, для которого нет ничего святого.

- Мы ищем верующих в Семерых Архонтов, а не сильных умом и телом. В Мондштадте достаточно тех, чья вера крепка. Те, кто поедут с нами, будут обучены военному делу и станут героями. - Звучит как дань крови, оплачиваемая жизнями наших детей. - Но это совсем не то, что мы имеем в виду.

Но они имели в виду именно это. Сколько детей было похищено и убито из-за их безжалостных экспериментов? Сколько детей было искалечено и отравлено, сведено с ума, истерзано до потери сознательности и человечности? Дотторе определённо не волнуют средства, когда он хочет достигнуть цели. Дилюк успел в этом убедиться, потому что среди разрушенных крепостей Фатуи ему попадались и лаборатории. То, что он увидел в них, ещё долгое время преследовало его в тошнотворных кошмарах. А теперь где-то там Кэйя: обессиленный, беззащитный, пожираемый проклятием и собственным крио-элементом, да ещё и с таким наследием в крови. Дотторе точно не упустит свой шанс. Возможно, в эту самую минуту Кэйя где-то там срывает голосовые связки от криков боли, и всё из-за Дилюка, опять вся эта боль для Кэйи и вся она из-за Дилюка и... Резкая пощёчина заставляет сильно дёрнуться. Сморгнув поплывшие перед глазами чёрные круги, Дилюк заторможено прижимает ладонь к горящей от боли и холода щеке и наконец-то обращает внимание на суетящихся над ним Итэра и Венти. Первый до побелевших костяшек пальцев сжимает его запястье. Венти только-только опускает ладонь и одаривает его поистине пронизывающим серьёзным взглядом. - Дыши, - приказывает он; и только тогда Дилюк понимает, что его лёгкие горят от нехватки кислорода, и делает судорожный шумный вдох. - И не накручивай себя. Мы не знаем, что там происходит. Сэр Кэйя был без сознания, когда его забрали. Вряд ли Царица отдаст его на растерзание кому бы то ни было, пока не получит ответы на свои вопросы. Однако она умна и, как и все Архонты, чувствительна к магии и высшей силе вмешательства. Ей потребуется время, чтобы придумать, как привести сэра Кэйю в сознание, не сведя его при этом с ума. - Или ей не нужны никакие ответы, - сипло отвечает Дилюк, опуская взгляд на неровно пульсирующий Глаз Бога в своих руках; метель внутри то набирает силу, то стихает почти до полного исчезновения. - Я сделал достаточно для того, чтобы стать приоритетной целью для всех Фатуи во всех ближайших регионах. Чайльд знает, что я приду за Кэйей. Это может быть ловушкой, что означает, что им неважно, в каком состоянии у них будет Кэйя и останется ли он жив к моменту моего появления. Они знают, что я приду за ним в любом случае. - При всём уважении, мастер Дилюк, - негромко встревает Итэр. - Вы забываете о том, что у сэра Кэйи тоже есть своё положение в Мондштадте. Он - заместитель действующего магистра. Они не посмеют тронуть его. Это будет равносильно объявлению войны. - Это если у нас будут доказательства, - цедит Дилюк, пряча крио-артефакт в карман тяжёлого тёплого пальто и поднимаясь на ноги; нервно проходит до борта корабля, глядя на блестящие тёмные воды. - Иначе это будет наше слово против их слова. Даже если мы раскроем личность Чайльда перед Джинн, Снежной будет достаточно заявить, что они не отдавали никаких приказов касательно Кэйи, и это будет конец. Наши подозрения как причастной стороны учитываться не будут. Чайльд покинул мой дом, заявив, у него появились срочные дела. После его видели только мы трое, и наши слова запросто сравняют с клеветой. Особенно если учесть, что нет в Мондштадте того, кто не знает о моей ненависти к Фатуи. Они выставят всё так, будто это мы что-то затеваем, пытаясь при этом переложить ответственность. И тогда Джинн заявит, что это полная чушь. И тогда они используют это в своих интересах с чем-то вроде «тогда вы не будете возражать, если мы убедимся в этом лично?» и зашлют к нам ещё больше своих проклятых агентов. - Что же нам тогда делать? - тихо спрашивает Итэр, сжимая кулаки. Дилюк может понять его метания. На поле боя всё так просто: вот друзья, а вот враги, и ты несёшься вперёд с мечом наперевес, и всё так легко и понятно. Когда в бой вмешивается политика, всё превращается в гадкое липкое болото. Шаг вправо, шаг влево, одна ошибка - и всему конец. Что делать, когда твоего друга похищают? Идти спасать его из плена, рубя врагов, разрывая сдерживающие путы, крепко поддерживая после за плечо. Что делать, когда твоего друга похищает воин другого региона, который за вторжение на свою территорию может объявить твоему собственному региону войну? О, тут любые действия не закончатся ничем хорошим. Поэтому Дилюк так рад, что ушёл из рыцарей. По крайней мере, Джинн не в полном ответе за гражданских, которые неожиданно оказываются где-либо с оружием в руках. - Что нам делать? - повторяет Венти; и вдруг так недобро улыбается, что глянувший на него Дилюк передёргивает плечами. - Разумеется, напомнить им и всей Снежной вместе с их дражайшей Царицей о том, что они не могут творить, что хотят и где хотят. - И как мы это сделаем? - напряжённо уточняет Итэр, явно подобно Дилюку едва ли волнуясь о юридической стороне вопроса; с другой стороны, он вообще не принадлежит никакому региону, так что с него взятки гладки. - О, но вы ведь не забыли, что с вами Анемо Архонт, не так ли? - подмигивает им Венти; а после устремляет посерьёзневший взгляд на тёмный ночной горизонт. - Знаю, я не самый лучший Архонт, не самый внимательный Архонт и не самый присутствующий Архонт, но я всё ещё Архонт Мондштадта и всех его земель. Я много спал и много странствовал, и многое пропускал мимо себя, считая, что любое вмешательство с моей стороны будет считаться подавлением людской воли, однако... Что ж, быть может, Моракс не единственный, у кого всегда были трудности с пониманием людей и их границ. Я стоял в стороне достаточно... Протянув руку, он призывает на свою ладонь крошечный вихрь. Этот вихрь вскоре наполняется блеском: ловит крошечные снежинки, которых всё больше, чем ближе они к Снежной. - Царица считает, что её Предвестникам всё дозволено, потому что у них есть сила, деньги и хорошо подготовленная армия, - продолжает он, бесстрастно наблюдая за тем, как иглы ветра в вихре начинают истирать снежинки, будто их и не было. - Из всех Семерых Архонтов меня же всегда называли слабейшим. Но правда в том, что я просто никогда не хотел воевать. Однако это не значит, что я вечно попустительствовал бы Царице и её выходкам. Быть может, я просто до последнего надеялся, что этого можно будет избежать. Быть может, мне просто нужен был толчок, чтобы осознать: избежать этого невозможно. - И что ты собираешься делать? - хмурится Дилюк, наблюдая за тем, как вихрь с ладони Венти устремляется вверх и врезается, раздувая, в паруса, ускоряя ход корабля. - Ветер кажется слабым, - отвечает Венти, поднимая взгляд на звёздное небо, - но когда он набирает силу, способен сравнять горы с землёй и превратить саму землю в пыль. Ветер может принести тучи и затопить водой. Ветер может прогнать тучи, и тогда жаркое солнце иссушит, а после сожжёт всё внизу дотла. Даже если я буду не на своей территории, это неважно. Царица почувствует наше прибытие, она ожидает его, однако даже если она пошлёт нам навстречу целую армию, это не задержит нас. Набравший силу ветер режет лучше любого меча. - Ты справишься? - помолчав, осторожно уточняет Итэр. - Твой гнозис... - Он всё ещё мой, - пожимает плечами Венти, бросая безэмоциональный взгляд на силуэт парящего острова. - Я не заключал с Царицей никаких контрактов, и я всё ещё чувствую его. Это моё Сердце Бога, и если я позову его, оно вернётся ко мне, потому что как вы, смертные, призываете себе на помощь элемент, для которого является проводником Глаз Бога, так и мы, Архонты, призываем себе на помощь силу Селестии, которая проявляется в виде формы гнозиса, что связывает нас в единое целое. Тишина, что повисает после этого, не требует нарушения продолжением разговора. Венти погружается в свои мысли. Итэр устремляет хмурый взгляд на горизонт, погружаясь в свои. Дилюк же снова достаёт из кармана Глаз Бога Кэйи и почти маниакально вглядывается во вновь вспыхнувшую внутри метель. Это ли чувствовал Кэйя, когда смотрел на его пиро-артефакт? Джинн однажды обронила, что Кэйя хранил его все три года, что Дилюка не было в Мондштадте. Но зачем это нужно было Кэйе, когда артефакт мог спокойно лежать в ящике стола Джинн? Зачем, если не для того, чтобы отслеживать по пламени внутри кристалла состояние Дилюка, его присутствие в мире живых? Ведь все знают, что когда владельцы Глаз Бога умирают, их артефакты навсегда угасают. «Пожалуйста», - мысленно просит Дилюк, поднося Глаз Бога к губам и вжимаясь ими в холодное стекло, невольно выпуская на него часть своего пиро-элемента. - «Пожалуйста, Кэйя, где бы ты ни был - держись. Осталось совсем немного. Я скоро приду за тобой».

***

Лёд вокруг блестит и переливается. Тонкие прозрачные стены складываются причудливым лабиринтом, от которого веет колющим холодом. Снег под ногами громко хрустит. Кэйя смотрит на свои босые ноги и понимает, что совсем не чувствует их; поднимает руку к лицу, и она кажется ему прозрачной. Он не знает, где он. Он не знает, почему оказался в этом месте. Он едва ли помнит что-то о самом себе, лишь обрывки мыслей и эмоций, каких-то смазанных сцен. Сильный порыв ветра заставляет его вскинуть голову и устремить взгляд вдаль. Там прозрачная синь неба окрашена чёрным. Будто огромный клуб дыма, там вьётся воронкой что-то, что вытягивается иглами и бросается из стороны в сторону, но не может сдвинуться с места, охваченное кольцом свистящего ветра. Кэйя знает, всем нутром чувствует, что ему нужно держаться подальше от этого вихря, чем бы он ни был. Но лабиринт вокруг затрудняет его продвижение прочь, и он только и делает, что медленно петляет, то и дело натыкаясь на тупики и смыкающиеся вокруг стены. - Куда мне идти? - едва слышно спрашивает он у окружающей его тихой пустоты. Ответом ему служит пошедший снег. Оседая вокруг кружевной пеленой, он украшает тёмные ресницы Кэйи и оседает крошечными блёстками на его распущенных волосах. Из-за него белая рубашка Кэйи и волочащиеся по земле за босыми ногами штаны тоже начинают сверкать. Кэйя задумывается, похож ли он на призрака, что блуждает неприкаянной тенью по лабиринту вокруг. А может, ему и вовсе не нужно выбираться из этого места? Что, если это его дом? Что, если это его убежище? Быть может, ему стоит просто остановиться? Среди этих стен он определённо похож на увиденные им тут и там в лабиринте редкие, но бесконечно красивые мёртвые стеклянные цветы. Но задуматься об этом всерьёз Кэйя не успевает. Миг, и где-то впереди вспыхивает всполох яркого цвета. Карминовый, алый, оранжевый, жёлтый, золотой - всполох переливается всеми этими цветами, скользя где-то там, впереди, меж ледяных стен. И пусть у Кэйи есть смутное ощущение, что он уже доверялся однажды подобному всполоху, и это не заканчивалось для него ничем, кроме страданий и глубокой душевной и не только боли, он всё равно не может остановить себя. Ноги сами начинают нести его вперёд. Глаза сами ищут, ищут, ищут эту выглядящую очень тёплой вспышку. Когда налетевший порыв ветра приносит особенно приятный на контрасте с запахом льда и снега аромат, Кэйя и вовсе срывается на бег. Сладкое вино, горящие поленья, разогретое железо решётки камина, шелестящие страницы книги - всё это вдруг чудится ему запахами и образами, что следуют вереницей за танцующей впереди вспышкой. Когда же Кэйя наконец-то достигает очередного поворота, выбегает на открытую сверкающую, искрящуюся снегом поляну и видит зависшее в воздухе пламя, у него перехватывает дыхание. - ... совсем немного. Я скоро приду за тобой, - слышится глухим, едва различимым эхом будто прямо из этого пламени. Кэйя не знает, не помнит, кому принадлежит этот голос. Кэйя не знает, не помнит, кому принадлежит это пламя. Но он следует за ним, когда огненный всполох начинает плыть прочь от него, теряясь в ледяном лабиринте, и когда он делает это, перед его мысленным взором вдруг вырисовываются глаза. Цвета красного дерева, цвета рубинов, цвета самого дорого вина, они... Кэйя не знает их и не помнит их, но точно знает и верит в то, что это правда - то, что за всю свою жизнь он не видел ничего лучше и ничего краше, чем эти смотрящие на него и только на него самые красивые и самые яркие глаза.

|...|