Royalty

Кэйя снова в подземелье, и вокруг клетки с тёмными тварями, только он больше не ребёнок. Из-за этого среди железных прутьев тесновато, но за всю свою жизнь ему приходилось ютиться и не в таких дырах. Что его напрягает, так это реалистичность происходящего. Он знает, что это сон, но неподконтрольные чувства его младшего «я» всё равно берут над ним верх, заставляя дрожать осиновым листом, когда в темноте раздаётся шуршание и хриплое рычащее дыхание. Кэйя уже знает, что его ждёт, поэтому нисколько не удивляется и не пугается, когда видит поросшую мехом человекоподобную фигуру, что выбредает на тусклый свет. Вот только его нервы всё равно звенят, и все мышцы напрягаются, потому что в этом сне он не контролирует своё сознание целиком, и маленький мальчик в нём кричит от ужаса, когда глаза твари устремляют на него свой пустой взор. - Это сон, - громко говорит он вслух, чтобы отвлечься. - Я знаю, это всего лишь сон. Вот только напоминание и самовнушение не помогают. Чем ближе эта тварь к клетке, тем больше Кэйя извивается на месте. У него нет оружия, нет его Глаза Бога, нет ничего, чтобы защититься, кроме прутьев клетки. Но последняя мала для него, настолько, что если тварь просунет сквозь прутья лапу, то достанет его острыми когтями. Кэйя жалеет, что не отпер замок и не выбрался, когда была возможность. У него есть доля побед над хиличурлами без всякого оружия в руках - чего не сделаешь ради повышения уровня своего мастерства; когда Дилюк узнал, кричал так, что барабанные перепонки чуть не лопнули - и он знает, что мог бы одолеть эту тварь один на один, если бы у него только было пространство для манёвров. - Но даже если нет, какая разница? - бормочет он, проглатывая эхо страха из детства. - Ты всего лишь сон. Если задуматься, Кэйя даже может предположить, откуда у происходящего растут ноги. В конце концов, сновидения - не то, что обычно свойственно ему. Порой ему снятся сны, но они всегда размытые и лишены конкретики и какого-либо послевкусия. Обычно Кэйя устаёт за день так сильно, что часы сна пролетают со скоростью света, и он не успевает голову положить на подушку, как уже начинается новый день. Но дела обстоят совсем по-другому, когда в игру вступают его головные боли. Стоит только щупальцам зароиться под его кожей, и в его сны приходят кошмары. Неудивительно, что в его уязвимом ослабленном состоянии после пережитого приключения - рассказ Путешественника до сих пор ощущается какой-то фэнтези историей, а не реальностью - они снова настигли его. Впрочем, они мучили его и в его бессознательном состоянии, не так ли? Кэйя помнит тот чёрный вихрь, что пытался добраться до него, чтобы разорвать на части, и помнит все эти правдоподобные сцены из своего детства: худшие из всех. Проклятие в его крови извратило даже его воспоминания о Дилюке. Хотя это не совсем так. Дилюк... Что ж, всё сложно и связано с тем днём, когда их пути разошлись в разные стороны, как тогда казалось, навсегда. Кэйя понимает свои ошибки и задним числом куда лучше понимает состояние Дилюка, однако это не меняет того факта, что в его сознании закрепилось воспоминание о том, как самый дорогой и важный для него человек чуть не убил его в ответ на искренность. Именно поэтому проклятие в его крови постоянно искривляло появление пламени, в котором Кэйя видел проявление Дилюка. Подсознательно, он хватался за память о нём, о его тепле, о его защитном присутствии; тянулся к нему всем собой, к этому яркому пылающему шару посреди тьмы своего одиночества. И каждый раз это пламя приводило его к гибели, как когда-то Дилюк был готов пронзить его своим клеймором. «Но всё изменилось», - встряхивает головой Кэйя, стараясь не смотреть на приближающуюся уродливую тварь. - «Мы с ним обо всём поговорили. Он извинился. Я извинился. Это было нашей общей ошибкой, которую мы оставим в прошлом, чтобы двигаться вперёд». Вот только чем существо ближе к нему, тем сложнее отвлечься. В детстве он едва ли рассмотрел его, но в настоящем это будто провал в память и наблюдение со стороны, возможность проанализировать то, что тогда зафиксировало сознание, но не обработал отключившийся из-за страха мозг. Эта тварь и в самом деле напоминает человека, только обезображенного проклятием. Это не хиличурл, но и не какое-то тёмное животное из тех, что Кэйя видел в подземельях. Это будто помесь, и чем дольше Кэйя смотрит на горб и волочащиеся по полу длинные руки, тем тошнотворнее ощущение рождается в его груди. А потом существо подходит совсем близко, вздёргивает морду, и свет отражается бликами в диких глазах, которые... Так знакомы, что у Кэйи перехватывает дыхание. Он думал, что уже забыл эти глаза: безразличные, всегда холодные и пустые, смотрящие на него и абсолютно не видящие. Он думал, что уже забыл те эмоции, что они вызывали в нём: затаённую опаску и желание забиться в самый тёмный угол. Но нет. Нет, эти глаза и их взгляд никогда не оставят его. Когда существо подаётся всем корпусом вперёд и протягивает когтистую лапу, Кэйя чувствует ком в горле. Замок клетки со щелчком отпирается. Его кровь стынет в жилах. Оскалившаяся тварь пускает слюни по клыкам, утробно рычит и смотрит на него глазами его настоящего отца.

---

Когда он резко открывает глаза, в комнате ещё темно, а за окном льёт дождь. Гроза и не думала стихать, и Кэйя морщится от грохота, когда садится прямо на кровати и зачёсывает со лба взъерошенную чёлку. Его взгляд скользит по комнате общежития Ордена, и что ж, за его явно недолгую, если судить по ощущению песка в глазах, отключку ничего не изменилось. Разве что голова перестала болеть, но Кэйя так устал, что у него нет даже секунды, чтобы порадоваться на этот счёт. Сделав мысленную пометку сообщить Лизе, что её новый состав - десятый, двадцатый, тридцатый? - наконец-то дал результат, он поднимается с постели и подходит к зеркалу, чтобы оценить свой внешний вид - в частности, своё лицо - и прикинуть, сможет ли добраться до общих душевых, чтобы хоть немного привести себя в порядок. - Да, парень, тебе это нужно, - фыркает он, когда включает светильник и видит своё отражение. Потянувшись, чтобы растереть запёкшуюся под глазом кровь, он прикасается к своему лицу и замирает, невольно хмурясь. Под пальцами ощущается что-то пушистое, но в то же время жёсткое, как... Шерсть. Кэйя смотрит на своё отражение и видит привычное лицо. Кэйя скользит пальцами по своему лицу и чувствует шерсть, и сплюснутый нос, и торчащие из-под верхней губы острые клыки. За окном раздаётся раскат грома. Свет начинает мигать. Кэйя снова поднимает взгляд на своё отражение и застывает. Из зеркальной глади на него пялится тёмная тварь. Один её глаз горит золотом, второй - прозрачно-голубым светом крио, и когда Кэйя в порыве спутанных эмоций хватает зеркало со стены, его руки больше не руки, поросшие шерстью и увенчанные когтями лапы. - Тук-тук, - вдруг слышится за дверью мелодичный голос. - Кэйя, милый, ты там? Ты принял зелье? Это голос Лизы. Кэйя в ужасе отшатывается от двери. Зеркало выпадает из его рук лап и разбивается, вдребезги.

---

Когда Кэйя судорожно распахивает глаза и стаскивает с лица кажущуюся удушающим мешком мягкую ткань, его встречает тут же заставивший зажмуриться яркий свет. Но, преодолевая дискомфорт, он открывает их снова, щурясь на окружающее пространство и с замедляющимся грохотом суматошного сердца в груди осознавая, что находится в своей комнате в поместье «Рассвет», а ослепило его ясное небо раннего утра, показавшееся особенно ярким на контрасте с темнотой под одеялом, в которое он завернулся по самые уши. Ворочание под боком заставляет его дёрнуться в сторону и быстро приподняться на локте в готовности уворачиваться или блокировать удар, но когда его широко распахнутые глаза находят растрёпанную красную макушку, с его губ рвётся судорожный выдох, и Кэйя падает лицом в подушку. - Чёрт возьми... - бормочет едва слышно. Давненько ему не снились настолько реалистичные кошмары. Ещё дольше он не видел снов во сне. Последнее с ним случалось всего несколько раз за всю жизнь, но каждый раз как первый, и каждый раз это что-то пугающее до чёртиков. Картинка всегда такая реальная, такая объёмная и подробная, что от неё мурашки по коже. Когда Кэйя проснулся в своём сне, он даже на секунду не задумался о том, что не может находиться в общежитии и особенно тем дождливым вечером, когда его приступ обострился, потому что с тех пор пролетели недели, и всё изменилось: он просто этого не помнил, совсем. Из-за этого его внезапное превращение в тёмную тварь выглядело реальностью и вкупе с внезапным возвращением Лизы напугало его едва не до сердечного приступа. Повернув голову, чтобы иметь возможность нормально дышать, Кэйя снова начинает блуждать взглядом по комнате. Просторно и светло. На стенах картины: его любимые пейзажи. Шторы на узорчатых окнах, центральное из которых так же служит выходом на террасу, распахнуты и подвязаны широкими лентами. Поэтому в комнате так светло. Белый тюль нисколько не ограждает от света, напротив, усиливает его своей белизной. Из-за этого ламповая трава в вазе потеряла своё сияние, однако бутоны всё такие же симпатичные на вид, и Кэйя испытывает мимолётное желание коснуться их. Вместо этого его взгляд вновь перемещается на растрёпанную макушку на соседней подушке, и да, вот оно: остатки вызванной кошмаром тревоги медленно, но верно исчезают без следа. - Дилюк... - беззвучно выдыхает Кэйя. Протянув руку, он осторожно касается румяной припухшей со сна щеки и не может подавить лёгкую дрожь. Не сон. Не иллюзия. Не бред воспалённого сознания. Дилюк и в самом деле здесь, спит в его постели. Судя по позе, до этого он лежал малой ложкой в его объятиях, и Кэйя солжёт, если скажет, что из-за этого осознания у него не рождается тепло и трепет в груди. Потому что он мечтал об этом, так долго. Желание вернуться в прошлое и крепко обнять Дилюка, сжать его в своих руках и не отпускать часы, накрывало его чаще, чем он хотел бы признать, не желая казаться слабым. Только вот слабость ли это: разгребая бесконечное хиличурлское дерьмо по жизни, мечтать о сладком миге полнейшего покоя?

- Было бы здорово, если бы ты вернулся. Аделинда была бы так счастлива. И я... Я тоже был бы счастлив.

А вот что до сих пор кажется Кэйе лишь сладким сном, так это разговор с Дилюком накануне ночью на крыше. Когда Кэйя вспоминает поцелуй, в его ушах начинает шуметь статика электро-элемента, и он тут же отмахивается от всплывших перед глазами картин, потому что это слишком много для осознания. Хотя и вся заполошная речь Дилюка тоже была слишком: слишком отчаянной, слишком искренней, слишком желанной и слишком нереальной из-за этого. Кэйя ожидал извинений: в конце концов, им обоим было за то извиняться друг перед другом. Однако он совершенно не ожидал того эмоционального всплеска, который Дилюк обрушит на него и его совершенно неподготовленное к этому сердце. Кэйя даже не знает, что поразило его больше. То, что Дилюк признал, что был бы счастлив в его присутствии? То, что он пытался откровенно подкупить его? Подмаслить всеми возможными благами, чтобы склонить к конкретному решению и ответу? То, что он настолько внимательно отнёсся к его потребности в личном пространстве? Если бы пришлось, Кэйя смог бы отрицать свой дискомфорт от проживания в общежитии Ордена. Это и в самом деле неплохое место, и Ноэлль очень мила, даже если никогда не приблизится в его глазах к уровню Аделинды и на милю. Но правда в том, что жизнь там сводит его паранойную натуру с ума.

- ... а цвет твоего глаза едва ли указывает на твоё происхождение, если не знать, что...

Ах, да. Верно. Есть то, что перекрыло всё вышеперечисленное. Дилюк дал понять, прямо сказал о том, что Кэйя может не носить рядом с ним глазную повязку. Казалось бы, что тут такого? Однако для Кэйи это значит так много, что он не смог бы передать свои чувства словами, даже если бы очень постарался. Он привык прятать свой глаз, являющийся приметной чертой. Он привык прятать свой глаз, зная, что его вид будет вызывать вопросы. Он привык прятать свой глаз, зная, что внутри него сидит проклятие, потому что отец однажды сказал ему об этом. Он привык прятать свой глаз, потому что не хотел косых взглядов, и расспросов, и пустого любопытства. Он привык прятать свой глаз, как привык прятать самого себя. Считая оставленный Дилюком шрам на веке этого глаза символичным, он продолжил прятать его, чтобы никто не увидел линию, что символизировала его разрушенную жизнь, и, опять же, не начал совать свой нос не в своё дело. И вдруг после всего этого...

- Красиво. Я представлял себе это иначе. Думал, под повязкой скрывается что-то ужасное. Думал даже, что у тебя может не быть этого глаза: травма или что-то подобное. Но твой глаз оказался красивым.

Кэйя не ожидал этого; не ожидал того, чем закончился их разговор, который он начал спонтанно, расслабленный темнотой, уединением и прекрасным звёздным полотном над своей головой. Звёзды всегда оказывали на него умиротворяющее воздействие. Когда Кэйя смотрел на далёкие светящиеся точки, всё вокруг начинало казаться таким незначительным, и в голове постепенно воцарялась блаженная тишина. Любуясь звёздами, он отпускал все свои маски, тревоги и проблемы и просто... Существовал. Без цели, без планов, без постоянно наваливающейся на плечи ответственности. Это был только он, только звёзды над его головой и безразличное к его присутствию, а потому безопасное время. Именно поэтому заговорить оказалось так легко. Кэйя просто представил, что находится один, и решил исповедаться далёкому тусклому свету. То, что Дилюк застал его в этом особом «звёздном» настроении, оказалось случайностью. Приятной, однако, а так как таковые в жизни Кэйи редкость, он позволил себе потешиться мыслями о том, что какая-то высшая сущность всё-таки благоволит к нему, потому что будь иначе, разговор с Дилюком не состоялся бы ещё месяцы, если не годы: они оба умеют быть упрямыми, особенно отрицая свою трусливую слабость перед чем-то таким простым, как банальный разговор. «Быть может, это сам Крио Архонт», - проносится в его голове нервная в своём веселье мысль. И стоит только вспомнить об этом, как Кэйя начинает чувствовать себя неуютно в собственной коже. Чёрт возьми. Он и в самом деле пропустил знатную заварушку, являясь при этом её эпицентром, не так ли? Но не даёт ему покоя не тот факт, что его бессознательное тело успело побывать в Снежной, познать прикосновения крио-элемента самой Царицы и многое другое, а то, на что Дилюк пошёл ради того, чтобы вернуться его, и как он вёл себя, пока Кэйя находился под его присмотром. Альбедо, Розария, Путешественник и все те отголоски воспоминаний льда в его сознании: всё это дало ему знать, что, несмотря на свою неспособность открыть рот и заговорить - и что ж, не ему предъявлять обвинения в этом - Дилюк готов ради него горы свернуть. Так должен ли Кэйя удивляться итогам их спонтанного, но так необходимого им обоим разговора? Должен ли, зная, что Дилюк был готов поднять ради него, из-за него, меч против самого Крио Архонта? - Сумасшедший... - едва слышно шепчет он, снова обращая взгляд на лицо Дилюка и осторожно пододвигаясь ближе, притягивая его обратно в свои объятия и удовлетворённо выдыхая в лохматую макушку, оказавшуюся у себя под носом, а после под подбородком. - Ты сумасшедший, Дилюк... Зная о том, на что он способен, кто скажет, что Дилюк может быть робким, мягким или застенчивым? Конечно, он был таким когда-то; кажется, что очень давно, хотя с тех пор минуло не так уж и много времени. Но смерть отца и все последующие события выжгли из него и мягкость, и робость, и застенчивость. Крошечные ростки остались где-то в глубине, под золой и пеплом, однако даже внимательный ко всем эмоциям и маскам Дилюка Кэйя не видел их уже очень давно. Но в тот момент, когда Дилюк начал тараторить, когда начал запинаться, когда начал задыхаться, пытаясь говорить как можно быстрее, лишь бы Кэйя не перебил его, лишь бы не сбил с настроя выплеснуть на него всю свою обжигающую откровенность, сердце Кэйи разбухло от наплыва нежных чувств. Желая уговорить его остаться, вернуться, Дилюк сам того не зная вернул Кэйю в день их признания друг другу. Тогда он был таким же растерянным, но решительным; отчаянным и напуганным, но по этим же причинам готовым идти до конца. Он точно так же бормотал, заикался и говорил быстро, лишь бы Кэйя не вклинился в его заполошную речь о чувствах и том, как он пришёл к их пониманию. Тогда на крыше темнота скрывала лицо Дилюка, размывала его чёткие линии, и память Кэйи нарисовала поверх этих размытых штрихов другие, более мягкие и плавные. Дилюк просил остаться его в настоящем, а Кэйи видел его более юную версию из прошлого, ту, которую когда-то поклялся оберегать, и от понимания, что эта версия Дилюка до сих пор жива, просто спрятана где-то очень, очень глубоко, его переполнило столько эмоций, что он лопнул бы на месте, если бы не сделал с ними хоть что-нибудь. «И из всех вариантов ты решил поцеловать его?» - ехидно интересуется противный голос в его голове. Что ж, возможно, это было не самым мудрым решением, но Кэйя не жалеет. Он хорошо знает Дилюка и хорошо знает себя; знает, что они оба могли бы ходить вокруг да около ещё недели, месяцы и годы. Доверие - такая хрупкая, такая опасная, такая страшащая вещь. Преданное доверие - вещь ещё и сложная. Дилюк доверял ему, безоговорочно, и Кэйя предал это доверие. Сам Кэйя тоже доверял ему и тоже безоговорочно. Рикошет больно ударил его по лицу. Они оба совершили много ошибок в отношении друг друга, и Кэйя знает, вина и опаска перед повторением заставили бы их раз за разом разбегаться в разные углы с поджатыми хвостами. Именно поэтому он сделал то, что сделал. Да, его повели эмоции, незапланированный неподконтрольный ему порыв чувств, но Кэйя нисколько не жалеет. Просто потому что вариантов ответа на его поступок у Дилюка было всего два: сказать ему «да» или сказать ему «нет».

- Не пожалейте об этом, мастер Дилюк. - Не пожалею.

Если честно, Кэйя не представляет, как всё это будет работать. Очевидно, Дилюк хочет видеть его рядом и надеется восстановить то, что у них было раньше. Кэйя тоже хочет этого, всем сердцем, мечтал об этом долгие месяцы и годы, но... Всё складывается так хорошо, что он никак не может поверить до конца. Конечно, окажись он на месте Дилюка, после таких-то приключений и опасностей тоже не стал бы медлить, но в том-то и проблема. То, что для Дилюка было жестокой реальностью этих дней, для Кэйи просто слова и эхо размытых воспоминаний его вышедшего из-под контроля элемента. Это Дилюк наблюдал его агонию и беспокоился о нём, и заботился о нём, и искал решение проблемы, и потерял его, и бросился за ним в Снежную, и ждал его восстановления и того дня, когда Кэйя очнётся. Но для Кэйи все эти дни пролетели как пустой миг. В его реальности он застрял в том вечере, когда явился в поместье вместе с Путешественником и Чайльдом только для того, чтобы точка в его пребывании там была поставлена посреди ночи взорвавшейся в голове невыносимой болью. Чуть отодвинувшись и съехав вниз по подушке, Кэйя вновь заглядывает в лицо Дилюка и не может сдержать улыбку. Верит он в реальность происходящего до конца или нет, не имеет значения, пока Дилюк ютится в его объятиях. Прижав руки к его груди и подтянув колени в желании свернуться клубком, будто кошка, Дилюк тихо сопит во сне. Беспорядок на голове: распущенные волосы лохматые и пушатся из-за трения о подушку. Спальная рубашка вся в складках от верчения. Руки не скрыты перчатками: почти непристойно. Кэйя может слышать ворчание Дилюка в ответ на проскользнувшее поддразнивание и улыбается шире. Конечно, перчатки для воинов необходимы со всем этим оружием и не только, но на Дилюке постоянно столько слоёв одежды, что не подразнить его невозможно. Когда раздаётся тихий стук в дверь, Кэйя невольно снова дёргается, а после шикает на свои взвинченные после кошмара инстинкты и бросает тихое «войдите». Конечно же, на пороге показывается Аделинда с подносом в руках. Улыбнувшись ему, она бесшумно проходит внутрь и ставит поднос на прикроватную тумбу рядом со всеми этими оставленными Альбедо пузырьками, а после так же бесшумно проходит к окну, чтобы распахнуть створки и пустить в помещение свежий воздух. Кэйя прослеживает за ней взглядом, а после смотрит на поднос и тихо переводит дыхание. Завтрак. Его любимый. Кофе со сливками налит в большую пузатую кружку со сколом на боку. Это его кружка, из которой он всегда пил, пока жил на винокурне, и которую однажды уронил, когда они с Дилюком остались в поместье только вдвоём - мастер Крепус отпустил всю прислугу отдохнуть на несколько дней, а сам уехал по делам в Ли Юэ - и тот решил выйти из спальни в одном только полотенце после утренней ванны. Кэйя тогда был так расстроен тем, что им нужно было отправляться на службу. Всё поместье в их распоряжении без лишних глаз и ушей: он хотел оставаться с Дилюком в постели, бездельничая и не только, так долго, как это только возможно. К сожалению, Дилюк всегда был чрезмерно ответственным. На его предложение симулировать болезнь он только фыркнул, глянул снисходительно - с восхитительным румянцем на щеках - и посоветовал побыстрее прибрать устроенный на полу беспорядок. Хотя дело не только в этом воспоминании, конечно. Дело в самом завтраке, который для него приготовила Аделинда. Это тоже отсылка к прошлому, в котором он жил на винокурне. Тогда как Дилюк всегда был совой и просыпался весьма неохотно, всегда такой ворчливый или молчаливый за завтраком, Кэйя вставал едва не с первым лучами солнца, чтобы прогуляться по территории поместья и размяться, иногда пробежаться перед утренней ванной. После он возвращался в дом, где его встречала Аделинда, и она всегда спрашивала его, что он предпочтёт съесть на этот раз, даже если ответ всегда был один и тот же: что бы она ни приготовила, Кэйя съест, потому что у неё золотые руки. Он успел позабыть об этом, пока жил в общежитии, потому что там его привычки и предпочтения никого не волновали, и никто не собирался под него подстраиваться. Ноэлль могла бы вставать ради него спозаранку, но он не хотел волновать её по этому поводу, поэтому завтрак стал для него редким событием, заменённый перекусами в городе. Снова оказаться в этой домашней атмосфере и почувствовать заботу, увидеть свой любимый кофе, приготовить который правильно может одна только Аделинда, бесценно. Когда Кэйя вспоминает слова Дилюка о возвращении в поместье, по его коже бегут мурашки. Это так желанно - просто взять и вернуться. Но разве бесплатный сыр бывает не только в мышеловке? - Вы хорошо спали, мастер Кэйя? - возвращает его в реальность голос Аделинды. - Вполне, - кивает Кэйя, наблюдая за тем, как она возвращается от окна к прикроватной тумбе и начинает перебирать пузырьки с настойками. - Завтрак только на одного? - Я могла или не могла добавить сонную траву в банку с чаем, который предпочитает мастер Дилюк, - лукаво улыбается она, бросая взгляд на растрёпанную красную макушку. - Я слышала, как он блуждал по дому ночью, что обычно заканчивается для него кружкой чая, поэтому знала, что бодрствовать будете только вы. - Моё почтение, - посмеивается Кэйя, потому что только Аделинда из всех людей осмелилась бы сделать что-то подобное для того, чтобы заставить Дилюка отдохнуть. - Ему это нужно, - замечает она, поднимая поднос теперь ещё и с несколькими пузырьками, прежде чем обойти кровать и поставить его на колени севшего с подложенной под спину подушкой Кэйи. - Мастер Дилюк почти не спал то время, что приглядывал за вами. Это не отразилось на нём лучшим образом. - Он и в самом деле проводил дни и ночи возле моей постели? - чуть нервно усмехается Кэйя, принимаясь за завтрак. - Неужели всё было настолько плохо? Аделинда одаривает его задумчивым взглядом, а после вздыхает и качает головой; присев в кресло, складывает ладони на коленях и поникает плечами, будто воспоминания о тех днях, которые Кэйя провёл в бессознательном состоянии, обретают физический вес и начинают давить на неё. - Это было ужасно, - негромко отвечает она. - Ваш крик посреди ночи. Ваш вышедший из-под контроля элемент. Никто не понимал, что случилось. Никто не знал, что делать. Мастер Дилюк держался только благодаря тому, что рядом с ним находились сэр Итэр и сэр Чайльд. Он и в самом деле не мог оставить вас. Стоило только ему ненадолго отойти, как ваш элемент тут же начинал покрывать ваше тело слоем инея и разрастающегося льда. Из-за перепада температур у вас начала идти кровь носом, но мастер Дилюк не мог перестать использовать на вас пиро-элемент. Под конец я взяла на себя смелость оградить его от вашего отмывания, потому что каждый раз, когда он видел вашу кровь, у него начинали трястись руки. Прекрасный завтрак Кэйи после этих слов теряет часть своего восхитительного вкуса. Та часть, что остаётся, окрашивается неприятной горечью, и дело не в настойках, которые он в какой-то момент выпивает одну за другой. Он просто рад, что почти закончил со всеми блюдами и может перейти к кофе, молочный привкус которого смягчает след эмоций на его языке. - Ты знаешь всю историю? - негромко спрашивает он, блуждая взглядом по складкам одеяла на ногах. - Мастер Дилюк многое от меня утаил, как он делает всегда, лишь бы не заставлять меня волноваться, - вздыхает Аделинда. - Но я умею соединять точки. Очевидно, что вы исчезли не по своей воле, и не просто так мастер Дилюк сразу после решил отправиться в Снежную. К тому же, вас вернули запечатанным в огромный кусок льда. Полагаю, сэр Итэр обладает кусачей совестью, потому что, когда я попросила его рассказать мне обо всём, он сделал это. Слова Аделинды вызывают двоякие чувства. С одной стороны, её участие в происходящем подтверждает, что эта реальность - не иллюзия и не сон. С другой стороны, Кэйя не может не чувствовать вину перед ней. Аделинда всегда была той, кто заботилась о нём. Она была так терпелива и внимательна к нему, когда он только появился в поместье. Она давала ему советы, как вести себя, учила поведению за столом, хранила в секрете его тайные места, где Кэйя прятался от нервирующего его тогда своим напором Дилюка. Она открыла ему удивительный мир вкусной еды и удивительный мир невероятных в своей красоте цветов. Она открыла ему сказочный мир терпения, снисходительности и полного любви внимания. Дилюк мог быть любимчиком мастера Крепуса, даже если тот изо всех сил пытался разделить свою любовь между ними поровну, но Кэйя был любимчиком Аделинды и считал, что ему повезло куда больше, потому что если мастер Крепус в обмен на свою любовь требовал от Дилюка звёзд с неба, то Аделинде было достаточно того, что Кэйя просто есть в доме. На самом деле ребёнком Кэйя не раз ревел из-за этого ночами в подушку. Аделинда была замечательной. Он не думал, что заслуживает её. - Прости, - едва слышно роняет он. - Я опять натворил дел и заставил тебя поволноваться, не так ли? Вместо ответа она поднимается со своего места и пересаживается на край кровати. Кэйя только и успевает, что отставить пустую кружку на поднос, как его заключают в крепкие объятия. И о, это чувство, что накрывает его волной - оно слишком сильное для него. Настолько, что он зарывается лицом в подставленное плечо, хрупкое, но такое надёжное, и начинает громко сопеть, потому что... Это и есть возвращение домой. Эти руки, обнимающие его, и этот голос, воркующий ему на ухо о том, что главное, что теперь он в порядке, и этот запах - лёгкие цветочные духи и кремовое мыло - который ассоциируется у него с утешением и безопасностью. - Всё хорошо, - заверяет его Аделинда, поглаживая по спине. - Главное, что сейчас вы дома, мастер Кэйя. Я уверена, с вашим нежеланием долго оставаться в постели вы очень быстро поправитесь и встанете на ноги. Невнятно, но согласно промычав в ответ, Кэйя притирается лбом к тёплому плечу, делая глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, и... Застывает от осознания того, что глазная повязка - её нет на его лице. Прилив бессознательной паники тут же заставляет его напрячься, и Аделинда это чувствует. С неожиданной для её рук силой, она отстраняет его от себя за плечи, заглядывая в его побледневшее лицо в попытках понять, что случилось, а после... После их взгляды встречаются, и тогда как Кэйя перестаёт дышать, она лишь хмурится, а после качает головой и осторожно поглаживает его большим пальцем прямо под золотым глазом. - Несмотря на всю эту «колыбель», как её назвал сэр Итэр, у вас ужасные мешки под глазами, - сетует она. - Такое ощущение, что вы не спали нормально столько же, сколько и мастер Дилюк. Из груди Кэйи вырывается сдавленный хриплый смех. Быть может, его трясёт. Быть может, у него небольшой нервный срыв на почве часов эмоциональных горок. Что бы там ни было, у него нет никаких сил, чтобы снова взять себя в руки, поэтому он нисколько не сопротивляется, когда Аделинда с полным откровенной жалости «о, мастер Кэйя...» снова прижимает его к себе. «... цвет твоего глаза едва ли указывает на твоё происхождение, если не знать, что несёт в себе это золото...», - звучит гулким эхом в его голове. Кэйя не знает, чем заслужил Дилюка; не знает, чем заслужил Аделинду. У них всегда было к нему множество вопросов, но они уважали его желание хранить свои секреты. Дилюк смог простить его после того, как эти секреты, весьма неприглядные, всплыли на поверхность. Единственная реакция Аделинды на его глаз: промелькнувшее в лице облегчение от того факта, что под повязкой не оказалось какой-нибудь ужасной травмы или отсутствующего глазного яблока, как она того явно опасалась. Её не волнует другой цвет радужки и не волнует, почему с его глазами всё так, а не иначе. Всё, что её волнует, это его состояние в целом, и Кэйя в который раз думает о том, что и в самом деле не заслуживает её; и изо всех с трудом собранных сил крепко обнимает её в ответ.

***

Утро Итэра начинается с дилеммы. Когда он просыпается из-за стука в дверь и голоса Аделинды за дверью, сообщающей о том, что завтрак скоро будет готов, то просто чувствует это: желание вновь отправиться в путь. Оно накрывает его спонтанно, но его сила велика, и нисколько не помогает то, что спящий под его боком лисьим клубком Чайльд едва слышно бормочет что-то во сне, среди чего Итэр различает «сянь...» и «осьминоги». Очевидно, сердца их обоих зовут их в дорогу до Ли Юэ. С другой стороны, Итэр знает, что не покинет Мондштадт до тех пор, пока не убедится, что с Кэйей всё в порядке. Впрочем, переживать об этом не приходится. С момента пробуждения Кэйи прошло уже несколько дней, и с каждым новым рассветом он чувствует себя всё лучше и лучше. Все просят его поберечь себя и побольше отдыхать, но Кэйя только громко фыркает и заявляет, что не беспомощный младенец, чтобы дни и ночи лежать в «люльке». В его защиту, он и в самом деле выглядит и чувствует себя куда лучше, чем прежде. Итэр не уверен, причиной тому волшебные настойки Барбары, исследования Альбедо, вкусная стряпня Аделинды или же тот факт, что Чайльд то и дело вытаскивает Дилюка размяться, оставляя Кэйю скрежетать зубами в стороне. - Вы наконец-то помирились? - осторожно спросил он, подловив очередной момент, когда Чайльд и Дилюк катали друг друга в пыли. - Похоже, ваши отношения стали куда лучше. - Помирились? - задумчиво протянул Кэйя, цепким взглядом наблюдая за тем, как Дилюк зажал Чайльда в удушающем захвате, и растягивая губы в откровенно кровожадной улыбке. - Можно и так сказать. Дилюк предложил мне вернуться жить в поместье. Как думаешь, значит ли это, что я могу вышвырнуть отсюда одного надоедливого пронырливого лиса? - Пожалуйста, не делайте этого, - вздохнул Итэр, делая пометку не предупреждать Чайльда о реакции Кэйи, чтобы не спровоцировать большей активности, но приглядывать за ним. Впрочем, не сказать, что общение Кэйи и Чайльда такое уж острое. Они похожи больше, чем хотели бы признать, и наблюдать их пикирования весьма забавно, пока они не пытаются начать незаметно швыряться друг в друга острыми элементальными шпильками. Более того, они даже успели набросать план прощальной прогулки по Мондштадту, чтобы отпраздновать возвращение Кэйи в строй, и тот факт, что Кэйя согласился выпить в компании Чайльда, говорит о многом. Итэр знает, что у всех его знакомых высокая терпимость к алкоголю, но также знает, что среди этих же знакомых приглашение выпить своего рода знак признания и доверия. Алкоголь, так или иначе, всегда берёт своё, и расслабиться и опустить хотя бы часть масок в присутствии своих компаньонов на вечер значит дать знать о своём расположении. Итэр очень ждёт этой прогулки. Ему хочется собраться вместе со всеми без нависшей над их головами угрозы явления смерти. Будет здорово. Лиза вытащит из кабинета вечно занятую Джинн, и та сможет помириться с Дилюком; точнее, Дилюк с ней. Альбедо придёт в компании малышки Кли, что озарит всех вокруг светом; нужно будет приглядывать за ней, чтобы не буквальным. Розария наверняка будет громко возражать против присутствия Барбары, но Дилюк уже твёрдо сказал, что хочет лично поблагодарить последнюю за все её лекарственные настои и советы по уходу после обморожения; не то чтобы это относится к травмам Кэйи напрямую, но все эти капризы элемента? Лишним точно не было. Эмбер будет счастлива увидеть Кэйю, потому что без его насмешливых наставлений и постоянного лукавства её дни потеряли часть своих красок. С радостью подтянулись бы и другие рыцари, но Дилюк скорее сожжёт таверну, чем пригласит их на это маленькое частное празднество. Ну и, конечно же, Венти тоже будет там, потому что сыграл во всей этой истории не последнюю роль, даже если пожелал, как всегда, остаться в тени. При мысли о последнем Итэр чувствует неприятную горечь на языке и переворачивается на бок, зарываясь носом в растрёпанные рыжие волосы. Чайльд во сне чувствует и льнёт спиной ближе к его груди. Тёплый и податливый, он выглядит таким юным во сне. Итэру странно думать, что они должны быть ровесниками, что Чайльд даже должен быть немного старше него, но по факту он и Люмин насчитывали по паре столетий, не меньше, к тому моменту, как впервые оказались в Каэнри'ахе. Итэр не в первый раз задумывается о том, не по этой ли причине та богиня напала на них и разделила. Быть может, она увидела угрозу в бессмертных чужестранцах с большой силой, один из которых, к тому же, встал на сторону безбожного королевства. - Сон... Спать... - невнятно бормочет Чайльд, вываливаясь из глубокого сна в дрёму из-за его верчения. - Аделинда уже готовит завтрак, - также невнятно бормочет ему в затылок Итэр. - Не забыть взять вилку в Ли Юэ, - фырк в подушку. Итэр не может удержаться, негромко смеётся. Для человека, способного взять под контроль любое оружие, Чайльд и в самом деле беспомощен с палочками. Это должно быть невозможно, потому что он показал Итэру на манекене, как можно убить палочками как минимум девятью способами, и всё же когда перед ним оказывается тарелка с едой, Чайльд пыхтит, скулит и воет, как та лиса в притче о лисе и журавле. Итэр на мгновение задумывается, стало бы ему легче, если бы он знал, что Джун Ли купил парные палочки с драконом и фениксом, оставив вторую пару у себя в офисе в ритуальном бюро, но не собирается давать Джун Ли преимущество в грядущих разборках. В конце концов, тот и в самом деле поступил некрасиво со всем этим обманом и заговором с Синьорой, которая, к тому же, была так жестока с Венти. Это помимо того, что Чайльд тоже заслужил незнание своей дикой выходкой с похищением Кэйи. К тому же, вряд ли он вообще знает что-то об этой стороне традиций Ли Юэ. - Солнце только встало, а у тебя уже пасмурно на душе, - неожиданно громко вздыхает Чайльд, разворачиваясь в его руках и заглядывая ему в глаза. - Что не так? Всё ещё переживаешь из-за того, что не можешь найти этого своего Дайнслейфа? И нет, и да. Верчение Итэра связано совсем с другим человеком, но и исчезновение Дайнслейфа его тоже знатно волнует. С одной стороны, до этого он никогда не искал его намеренно, чтобы знать о том, насколько нормально для того пропадать на недели и месяцы неизвестно где. К тому же, Тейват огромен. Несмотря на контрольные пункты для отправки сообщений, Дайнслейф может быть в милях от них, из-за чего доберётся до посланий и прочитает их с огромным опозданием, если учитывать срочность вопроса. С другой стороны, нервы Итэра неприятно подёргиваются, потому что Дайнслейф тоже из Каэнри'аха и пропал именно тогда, когда случилась вся эта история с Кэйей и была нужна его помощь. Совпадение, вероятно, но как на вкус чутья Итэра весьма зловещее. Ну, или он просто привык накручивать себя. - Эй, - лёгкое бодание лбом в лоб. - Давай. В чём дело? Не выдержав серьёзного чуть хмурого взгляда, Итэр сползает ниже по подушке и упирается лбом в грудную клетку Чайльда. Чёлка магнитится от трения о спальную рубашку, и он закрывает глаза, чтобы не кололо и в попытке привести хаотичные мысли в порядок. Дело... В том, что в последнее время он не может найти покоя из-за невозможности увидеть одного тихого замкнутого Якшу. И, казалось бы, стоит только произнести его имя, и Сяо тут же окажется рядом, но Итэр ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы тот навещал его в Мондштадте, потому что... Что ж, это и в самом деле недостойно его. Венти - его хороший друг, который не раз помогал ему советом и делом. Их узы построены на общей битве и убеждениях, на схожих взглядах на жизни, и думать о нём плохо значит не уважать себя, вот только... Не то чтобы Итэр думает о Венти плохо. На самом деле, он даже немного восхищается им, особенно после всего этого приключения в Снежной. Но это не отменяет того факта, что в последнее время он всё больше и больше тревожится о том, как тесно Венти связан с Сяо.

- Ты как родниковая вода, как чистый звёздный свет, как музыка той флейты...

Итэр не привык лгать себе. Иногда ему сложно принять некоторые вещи об окружающем мире или о самом себе, но рано или поздно он встречается с правдой лицом к лицу, поэтому прекрасно знает: всё дело в его внезапно вспыхнувшей ревности. Это чувство... Не сказать, что оно проснулось в нём спонтанно. Оно накапливалось какое-то время, гноилось, роилось в глубине его сердца, чтобы выплеснуться наружу, как только был дан достаточно сильный толчок. История Дилюка и Кэйи стала для него этим толчком. Двое людей, таких разных, но так сильно тянущихся друг к другу, так сильно связанных друг с другом, что пылкое желание одного спасло жизнь другого, вытащив её из лап проклятия самих Богов. Как музыка Венти однажды спасла жизнь Сяо. Итэр рад этому и благодарен; искренне, от всей души благодарен, потому что именно благодаря Венти у него была возможность познакомиться с Сяо как с живым существом, а не сухой страницей книги, содержащей легенды о Высших Силах Ли Юэ. И в то же время всё внутри него ноет от мысли, что если Сяо вдруг окажется в смертельной опасности, Итэр не будет нужен для того, чтобы помочь или спасти. Это ужасная мысль, злая, насквозь чёрная и совершенно недостойная, но Итэр никогда и не был сосредоточием света и того, что правильно. Люмин была всем этим, из-за чего её свет превратился в слепящее сияние, выжигающее всё на своём пути. Итэр совсем не такой, как его сестра, и в том его маска: такой отзывчивый и жертвенный, кто заподозрит его в эгоистичности поступков или помыслов? Итэр ненавидит, что пытается найти себе оправдание. Его желание быть как можно чаще рядом с Сяо, проводить с ним время, занимать его внимание, делиться с ним историями и слушать его тихий приятный голос не должно быть причиной, по которой он так отчаянно завидовал сначала Джун Ли, а после и Венти. Эти двое были с Сяо на заре веков. Джун Ли был тем, кто дал ему это имя, подарив свободу, а Венти - тем, чья музыка и чей элемент поддерживали в Сяо силы и жизненную энергию, способность двигаться вперёд. Кто Итэр такой, чтобы даже мысленно отодвигать их в сторону? Он даже не принадлежит этому миру. «И всё же я хочу его...», - думает он, хмурясь в ключицу Чайльда, что пристроил подбородок поверх его макушки и терпеливо ждёт ответа. Возможно, это всё из-за разлуки с сестрой. Итэр был с ней столько, сколько себя помнит. Это всегда были они двое, никогда они по отдельности. А потом Люмин оставила его. Новый мир, клетка из кошмаров, пролетевшие мимо столетия, одиночество, неприкаянность, отчаяние, страх: Итэр может простить всё это и принять всё это, и смириться со всем этим, но тот факт, что Люмин предпочла ему кого-то и что-то другое, оставил на его сердце глубокую рану. Что он может иметь в мире, во всех мирах, когда его оставила собственная сестра-близнец? Он хотел бы иметь Сяо; хотел бы, чтобы между ними существовала неразрывная связь. Внимания Сяо, его крошечные, но шажки навстречу, его любопытство и искренность, его внимание и забота - всё это бесценно. Сколько раз Сяо переступал ради него через себя? Ходил с ним на праздники и на прогулки в гавань? Думал о нём, подтверждением чего являются все его подарки? Переживал о нём, предупреждая о своей карме, о необщительности, о непонимании людских взаимоотношений и эмоций с подтекстом «я могу обидеть тебя, сам того не желая»? Итэр ценит всё это, от всего сердца. И всё же, когда он задумывается о веках, что связывают Сяо с другими людьми, существами и землями, всего этого ему становится болезненно мало. Если бы он только мог быть рядом с Сяо чаще, но - это невозможно. Несмотря на то, что Мондштадт и Ли Юэ являются двумя тихими гаванями, где он может отдохнуть, его путь незавершён. Итэр хочет найти Люмин и хочет найти ответы на свои вопросы. Помимо этого, он уверен, что ему ещё предстоит разбираться с проблемами Снежной, потому что Царица определённо готовится к войне и приближается к ней в своей подготовке семимильными шагами. Хотя Итэра немного успокоило её пророчество. На первый взгляд жуткое и тёмное, оно обещает ему длинный путь, который не оборвётся; по крайней мере, не в ближайшем будущем. И всё же это очередное странствие, очередная дорога, ведущая в туманное никуда. Как Итэр может так эгоистично желать для себя всего Сяо, когда знает, что не сможет отдать ему взамен так же полно себя? - Скучаю по Ли Юэ, - выдыхает он, когда Чайльд слегка дёргает его за волосы на затылке, напоминая о том, что у них не так много времени до того, как нужно будет отправляться за стол, а им ещё приводить себя в порядок. - Очень люблю Мондштадт, но скучаю по Ли Юэ. - В Мондштадте слишком тихо, как на мой вкус, - поводит плечом Чайльд; его пальцы начинают перебирать пряди золотых волос. - В Ли Юэ куда оживлённее. Все эти пёстрые краски и шумные люди, и переполненная гавань, и музыка, и постановки. - Косые взгляды со всех сторон из-за твоей репутации, - фыркает Итэр. - Косые взгляды со всех сторон из-за моей репутации, - с энтузиазмом соглашается Чайльд. Человек-хаос. Бессовестный и беспринципный. Язык без костей и полнейшее отсутствие здравомыслия. И при этом один из самых честных и открытых людей во всём Тейвате. Итэр так рад, что сумел сблизиться с ним. Да, у них с Чайльдом есть своя доля недопонимания и не только, и всё же порой взять что-то и просто отпустить и в самом деле мудрый и лучший выбор. - А теперь серьёзно, - неожиданно врывается в его ленивые мысли Чайльд, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. - Что не так с твоим настроением и этой подвеской? Разве это не подарок того коротышки-адепта, который каждый раз смотрит на меня так, будто с радостью выцарапал бы мне глаза? - Иногда твоя наблюдательность раздражает, - бросает Итэр, зная, что когда Чайльд почувствовал кровь в воде, увиливать бесполезно; и не зная, когда начал крутить в пальцах неснимаемый с шеи амулет из бирюзы Вайюда. Впервые он всерьёз задумывается о том, что Сяо прав: люди сложные. Итэр ощущает себя таким, ощущает таковыми свои чувства. С одной стороны, он очень рад тому, что в жизни Сяо есть такие люди, как Джун Ли и Венти, и Ху Тао, и маленькая Ци Ци, и Шэнь Хэ, с которой тот в последнее время стал понемногу сближаться. Это означает, что когда Итэра нет рядом, Сяо занят не только работой и страданием от своей кармы. Он общается, гуляет, наслаждается компанией приятных ему людей и позволяет себе хоть ненадолго отпустить тревоги. С другой стороны, Итэр просто хочет кого-то, кто будет выбирать его. Вот только проблема в том, что у всех людей, которых он встречает, уже есть свои люди, а его самого бросила даже родная сестра. Итэр думал, что сможет сблизиться с Чайльдом, и у него получилось, но Чайльд всё равно всегда будет тянуться к Царице, к Джун Ли, к своей родине, к своей семье. Итэр думал, что подобрал ключик к душе Сяо, но вдруг оказалось, что у того помимо Джун Ли довольно сильная связь с Венти, который свободно вальсирует на землю Гео Архонта в любое время дня и ночи для того, чтобы приглядывать за своим любимым анемо-дитя.

- Венти? Вот как его теперь зовут? Его музыка... Неважно.

О, но это важно, не так ли? Сяо научился играть на флейте ради Венти, признавшись Итэру, что именно на этом инструменте тот играл, когда спас его жизнь, и что игра на ней позволяет ему почувствовать себя лучше в те дни, когда карма начинает скрестись в его крови. И после Сяо всегда восхищался игрой Венти и тем покоем, что способна подарить его музыка. Итэр знает наверняка, что Венти умеет играть так, что от мелодии захватывает дух или слёзы наворачиваются на глаза, но это не отменяет неприятного царапанья на его душе. И царапанье это вызвано в том числе осуждением в собственный адрес, потому что Итэр беспричинно жаден и несправедлив.

- Тебе лучше держаться в стороне и не подходить близко. Это неразумно. Ты заразишься от меня скверной. - Я готов рискнуть. Давай проверим, что сильнее: твоя тьма или мой свет.

Сяо принял его руку. Сяо доверился ему. Сяо открылся ему. Общение, письма, подарки, личные встречи, признания в своих слабостях и увлечениях: они разделили всё это на двоих. Святая Селестия, Сяо даже открыто признался ему, что ревнует, когда встал вопрос об общении Итэра с Чайльдом несмотря на все кошмарные выходки последнего. Но в том-то и проблема. Ревность Сяо, как и его внимание - всё это носит платонический характер. Мягкие улыбки Сяо, держание с ним за руки, совместная дрёма голова к голове на террасе «Ваншу»: Итэр может тешить себя иллюзиями, но, в конце концов, это только иллюзии. И не то чтобы он возражает против всего этого, не то чтобы он отказался бы от всего этого, но... - Я ужасный человек, - выдыхает он, сжимая в ладони висящий на шее амулет. - И почему ты так думаешь? - хмыкает Чайльд. Его пальцы всё ещё перебирают золотые пряди волос. Вопреки ожиданиям, он не язвит и не смеётся, не спрашивает насмешливо, кем тогда на его фоне является сам. Итэр ценит это; ценит умение Чайльда читать атмосферу и понимать, когда для шуток и веселья есть время, а когда стоит отнестись к делу серьёзно. Не то чтобы проблема Итэра требует особого внимания, конечно. Ему просто нужно выплеснуть всё наружу, что он понял только в тот момент, когда Чайльд начал задавать вопросы, и кому как не ему Итэр может доверить свои чувства? В конце концов, Чайльд доверил ему, пусть и частично, свои в отношении Джун Ли. - Много причин, - помедлив, признаёт он. - Но если брать в целом, то... Мне нравится один человек, и я хочу владеть его вниманием. Целиком и полностью. Но я также понимаю, что это эгоистично и глупо: ревновать и завидовать всем тем людям, что окружают его, потому что они знают его куда дольше, чем я. К тому же тот факт, что я внезапно осознал, что нуждаюсь в нём куда больше, чем мне казалось, не является оправданием для тех дурных мыслей, что начали бродить в моей голове относительно этих самых людей. - Ты не ужасный человек, - вздыхает Чайльд. - Ты просто влюблённый дурак. О, что ж, Итэр ошибся, и на этот раз Чайльд не сумел прочитать настроение. Вот только когда он отстраняется, чтобы одарить того раздражённым взглядом и отправиться умываться, Чайльд тоже садится прямо и удерживает его за запястье. - Я серьёзно, - продолжает он, спокойно глядя ему в глаза. - Ты влюблённый дурак, и поэтому в твоей голове все эти «дурные» мысли и всё в этом духе. - В самом деле? - невольно огрызается Итэр, начиная жалеть, что вообще открыл рот. - Поверь эксперту, - усмехается Чайльд. Отпустив его руку, он ерошит волосы на затылке и подбирает под себя одну ногу для удобства, после чего неопределённо взмахивает пальцами. - Или ты уже забыл о том, что я выпустил Осиала не только для того, чтобы выманить Моракса, но и для того, чтобы впечатлить сяньшэна? Итэр открывает рот и... Закрывает. Потому что он и в самом деле успел позабыть детали всего этого происшествия в Ли Юэ. Впрочем, если быть до конца честным, он думал, что просто неправильно понял Чайльда, когда тот обмолвился, что подготовил для Джун Ли билет в первый ряд, а тот даже не явился на представление, и что ж, оно и понятно, потому что он и был Мораксом, но всё равно обидно. - Я был жадным до его внимания уже тогда, - продолжает Чайльд, блуждая взглядом по комнате. - Даже когда я не знал о том, кто он на самом деле, он казался мне недосягаемым. Весь такой умный и утончённый, и воспитанный, и вежливый, и обаятельный, и... Я хотел его, очень. Его внимания, его взглядов, его улыбок, его укоряющего «Чайльд», тогда как его глаза искрились весельем. Часы, которые мы проводили вместе, делали меня счастливым. Рядом с ним я переставал слышать зов крови и бойни. Рядом с ним я мог просидеть часы за чашкой чая на одном месте и не пожалеть об этом и долю секунды. Передумав уходить, Итэр повторяет его позу, задевая коленом колено. Чайльд переводит на него взгляд и криво улыбается; смотрит, но будто сквозь. - А потом открылось, что он - Моракс, и стало только хуже, - тише продолжает он. - И дело не в моей задетой гордости. Точнее, не только в ней. Просто если с Джун Ли у меня были хоть какие-то шансы, пусть даже и один на миллион, то какие шансы у меня могут быть с Мораксом? Даже оставив свой пост хранителя Ли Юэ, он всё ещё Гео Архонт этого региона. У него есть Адепты, и этот угрюмый Яшка, и вся эта кажущаяся бесконечной земля. Он прожил тысячи лет, скопив их боль и мудрость. Что я могу предложить ему? Осквернённому Бездной существу вроде меня вообще не место рядом с ним. - Не говори так, - отрезает Итэр раньше, чем понимает это; недовольно хмурится, как только взгляд Чайльда фокусируется на нём. - У нас уже был этот разговор. То, что ты выжил в Бездне и выбрался из неё, не сойдя с ума - подвиг, которым мало кто сможет похвастаться. Неважно, что её часть осталась в тебе. Человека определяют его поступки, и ты верный воин своего региона и самый верный друг из всех, даже если порой творишь глупости. - Я ходил поболтать с Осиалом после всего, знаешь? - выдержав паузу, признаётся Чайльд; когда Итэр растерянно моргает, продолжает: - Он был закован заново, но его сознание взбодрилось после того, как я выпустил его на волю. Ему нравилось слушать о том, как сильно я хотел притопить всех людей, которые хоть на секунду удостаивались взгляда сяньшэна. Я описывал действительно садистские сцены, и однажды Осиалу так это понравилось, что передо мной из воды появилась крошечная гидра, чтобы мне было удобнее делиться своими мыслями. После я понял, что когда мне нужны звёздные ракушки, стоит обмолвиться об этом, и приливная волна усыпает меня ими. - ... Ты подружился с Осиалом через фантазии об убийстве случайно удостоенных вниманием господина Джун Ли людей, - заторможено повторяет Итэр, понимая, что это одна из самых странных вещей, о которых он слышал в последнее время. - Тот факт, что я выпустил его на волю, тоже сыграл свою роль, - усмехается Чайльд, вновь ероша волосы на затылке и растирая шею. - Хотя я не думаю, что он не попытается утопить меня, если узнает, что всё это время я ревниво жаловался ему на Моракса. - Ты не можешь быть серьёзен, - обречённо вздыхает Итэр. Чайльд смеётся и скатывается с постели, вытягивая руки над головой и от души потягиваясь. - А ты - не плохой человек, - бросает через плечо. - Просто это так работает. Есть разные виды любви, и люди тоже разные. Я лично не создан для чего-то мирного и тихого, и поэтому мои чувства к сяньшэну - водоворот из эмоций и порывистых желаний. Я хотел бы драться с ним, и чтобы он переломал мне все рёбра, и разбить ему губы в кровь. Я уверен, ему пойдёт. И в то же время я хочу научиться готовить его любимые блюда, избаловать его дорогими подарками и держать его за руку часы напролёт, целуя костяшки его пальцев, пока на горизонте садится солнце. Кому-то это покажется странным, кому-то - диким, но для меня это норма. - Мне всё равно кажется, что это неправильно, - вздыхает Итэр, поднимаясь вслед за ним. - Это чувства, - пожимает плечами Чайльд, распахивая створки окна и впуская в помещение прохладный свежий воздух раннего утра. - Ты не можешь их контролировать. Я думал, что смогу, когда был рядом с сяньшэном; думал, что смогу, когда узнал о том, что он - Гео Архонт; думал, что смогу, пока находился в Снежной, и когда с нашего корабля вновь стали видны берега Ли Юэ. Знаешь, что я думаю в настоящем о госпоже Ху Тао, которая постоянно заваливала его бесполезными поручениями и втягивала в свои сумасшедшие авантюры вроде скидок на двойные похороны? Я хочу открутить ей голову. - Ху Тао милая, - возражает Итэр, начиная расчёсывать волосы. - Ага, - легко соглашается Чайльд; добавляет, скрываясь в ванной: - Её открученная в моих фантазиях голова - тоже. Когда за ним закрывается дверь, и начинает шуметь вода, Итэр тяжело вздыхает и откладывает гребень, растирая лицо ладонями. Он понимает всё, о чём ему рассказал Чайльд. Даже не особо удивился этим признаниям, потому что всё это так в духе Чайльда. Даже дружба с Осиалом. И всё же солидарность с Чайльдом видится Итэру лишь очередным подтверждением того, насколько у него всё плохо, потому что если для Чайльда кровь и насилие есть часть его жизни, Итэр не такой. Он сражается, потому что должен, а не потому что хочет или питает к дракам слабость. И вся эта беспричинная ревность, вся эта зависть, это тяжёлое чувство в его груди - всё это тоже чуждо для него. С чего вдруг вообще такой всплеск? «Просто ты понимаешь, как мало времени у вас осталось на двоих», - шепчет голос в глубине его сознания. Итэр тут же отмахивается от него. Нет. Неважно, какое будущее его ждёт, и что его ждёт на пути к Люмин, и чем закончится война Крио Архонта. Это всё будущее, достаточно далёкое, чтобы пока не думать о нём. И даже когда протрубит первый рог, и всколыхнутся знамёна - даже тогда Итэру не нужно будет бояться и отчаиваться. Потому что он не будет один в этой войне. Когда придёт время, Сяо будет рядом с ним, как и господин Джун Ли тоже, и Венти, и Чайльд, и мастер Дилюк, и сэр Кэйя, и многие другие. Они выстоят. Чего бы им это ни стоило, они выстоят; а после вновь наступят мирные времена, и тогда Итэр сможет вновь держать Сяо за руку, на этот раз не отпуская, но если придётся - не боясь отпустить.

|...|