Пепел расцветает искрами

                    — …Не совершайте опрометчивых действий.       Когда предсказатель, чьи способности признаны и уважаемы всем миром совершенствующихся, делает подобное предупреждение, обычно люди прислушиваются. По крайней мере, Хуа Мэй пребывала в уверенности, что это так, но Цэнь Ми успешно вписался в исключение, подтверждающее правило (в лучшем случае; в худшем — никто не собирался принимать сказанное во внимание, и он просто был первым, кто подал голос).       — За предательство она должна заплатить!.. И мы не знаем даже, что за тварью является Цан Цзюминь! Пусть скажет!       Так она и… Ах. Хуа Мэй оборвала скептическую мысль на середине, увидев, как Цэнь Ми решительно зашагал к ней, поднимая руку, как немногим ранее его отец. Наверное, она бы не ошиблась, если бы предположила, что он намеревался воспользоваться ци как инструментом дознавателя. Варварство… Но варварство эффективное — враждебное вмешательство чужой энергии в поток собственной обещало как минимум искажение ци, повреждения меридианов, и еще неизвестно, удастся ли оправиться, если совершенствование не будет загублено.       Это было куда большей угрозой, чем все крики раньше. Хуа Мэй, борясь с морозом, прокатившимся по коже, следила за приближением Цэнь Ми, понимая, что остановить его не сможет — не успеют и остальные, потому что только ей казалось, что он издевательски растягивает движения. Для всех остальных он спешил так, словно от этого зависела его жизнь, и даже учитель, изменившийся в лице, отреагировал недостаточно быстро.       И Хуа Мэй не могла даже понять, что отозвалось сильнейшим страхом в сердце — угроза разрушения ядра или глухое ворчание грома прямо над головами собрания. Она никогда не боялась громовых раскатов, но гроза настигала её в переломные моменты жизней, и отмахнуться от этого было выше её сил.       Мерцание золотистой ци на ладони Цэнь Ми перекрыли вспышки, заставившие Хуа Мэй на мгновение зажмуриться и после, встряхивая головой в попытке прогнать звон из ушей, отчаянно смаргивать выступившие слезы. Лишь когда пелену удалось отчасти рассеять, она пораженно воззрилась на перламутровое сияние барьера, который видела пятьсот лет назад внезапно раскинувшимся над ней Цзинь-эром, закрывая их от Небесной Кары.       Чешуйка Мин Е вновь защищала её.       Но откуда?..       Хуа Мэй хотела завертеть головой в поисках источника неожиданной защиты, но её взгляд оказался прикован к Цэнь Ми. Сын главы клана Чисяо лежал навзничь в нескольких шагах от неё, и на лице его навсегда застыла смесь предвкушения торжества и потрясения — выражение так и не успело смениться до конца, когда красное ханьфу расцвело над сердцем обугленным звездчатым пятном ударившей молнии.       — …Мой сын! — сквозь затихающий звон в ушах донесся до неё яростный рев главы Цэня.       Его голос, вклинившийся в короткую тишину, воцарившуюся после треска грозового удара, вернул Хуа Мэй малую толику контроля над оцепеневшим телом. Она вздрогнула и повернула голову, пытаясь рассмотреть столп за спиной. Молнии не бежали по нему, как ей казалось; нет, ведь тогда по цепям они достигли бы её… Молния поразила Цэнь Ми напрямую.       А чешуйка Мин Е вырвалась из руки, все еще протянутой к ней.       На этот раз слезы выступили на глазах Хуа Мэй от облегчения.       Из-за спины под сумасшедшее карканье мечущегося вокруг ворона к ней стремительно приближался Цзинь-эр, а за ним, отставая едва ли на чжан, спешили трое высших демонов.       Даже если ей где-то в душе хотелось увидеть лица бессмертных мастеров, она не могла оторвать от него взгляда. Это был бог демонов, без сомнений, но также это был Цзинь-эр, и гнев, пылающий в отливающих кроваво-красным цветом глазах, принадлежал ему — тому, кого она любила и кто успел прийти к ней на помощь.       — …Бог демонов!..       Хуа Мэй не знала, чей крик пронесся над головами. Кажется, она смеялась и одновременно плакала, пока ци Цзинь-эра разбивала оковы, и ни один, даже самый крошечный осколок не царапнул её кожу. Она хватала воздух ртом и силилась устоять на затекших ногах, заставить колени не дрожать, когда вкладывала руки с натертыми, покрытыми ссадинами запястья в теплые родные ладони, бережно поднимавшие её с камня. Она просто позволила себе ненадолго уткнуться лицом в его плечо, вслушаться в биение сердца и замереть в надежных объятиях разгневанного бога, который удерживал её рядом с собой крепко и нежно.       Часть её била тревогу, напоминая о сложившемся положении, о том, что того и гляди начнется сражение, и ей лучше не быть помехой и мишенью, когда она так ослабла, и Хуа Мэй заставила себя повернуть голову, чтобы оценить ситуацию.       Парадоксально. Она ждала, что стоящим наготове высшим демонам придется атаковать и защищаться, но, похоже, череда событий оказалась столь быстрой, что еще немногие взяли себя в руки. На пике Усмирения Зла бог демонов со своей свитой стоял напротив собрания праведных совершенствующихся, и никто еще не напал первым. Это могло объясняться только потрясением.       Впрочем, нет.       Подняв лицо, чтобы поймать взгляд Цзинь-эра, Хуа Мэй вместо этого сосредоточилась на смутных очертаниях, проступающих в воздухе над ними, и была абсолютно уверена, что правильно распознала контуры Убийцы Богов.       О, это хорошо объясняло напряженную тишину, охватившую пик.       Совершенствующиеся превышали их числом, но это ничего не значило. Им нечего было противопоставить этой мощи, и замереть в ожидании оставалось лучшим выбором, пока была лишь угроза нападения, но не оно само. Не было глупцов, готовых спровоцировать на атаку бога демонов, чьего появления так ждали и боялись.       Хотя нет, один все же был.       — Проклятая тварь!..       Хуа Мэй слегка склонила голову, неуверенная, относилось это к ней или к Цзиню.       — Вот что ты замыслила! — ярился глава Цэнь. Ах, к ней. — Предала клан, чтобы возродить бога демонов!.. Убила моего сына! Что же вы стоите?! Мы должны уничтожить отродье!..       Ропот в толпе бессмертных звучал так, словно в целом они согласны, но… Но Убийца Богов и полыхающая метка на лбу бога демонов, а также разлившаяся вокруг него несдерживаемая ци говорили яснее ясного, что он уже вошел в полную силу. Короткий период уязвимости зародыша зла миновал, талантливо скрытый предательницей, и теперь они стояли перед ним, точно овцы перед волком.       Глава Цэнь видел их нерешительность. Видел страх, тщетно запрятываемый в опущенных взглядах, и чувствовал его сам. Но потеря сына обернулась подстегивающим отчаянием, и его ладони поднялись, готовясь сложить печать…       — Остановитесь!..       Пронзительный девичий крик сбил концентрацию главы Цэня и привлек всеобщее внимание. Ученики клана Хэнъян зашевелились, отсупая от тяжело дышавшей Ли Сусу, чьи пальцы судорожно сжимались в кулаки, а на лице читалась такая боль, что страха за ней почти не было видно.       — Остановитесь! — повторила она, и её голос дрожал, словно слезы она сдерживала последним усилием. — Не поворачивайте историю по второму кругу…       Хуа Мэй вздрогнула, неожиданно осознавая, что в эти минуты переживала Ли Сусу. Её худший кошмар повторялся. Пусть декорации немного другие, но вот он — бог демонов, вот — Убийца Богов, и высшие демоны тоже здесь. Для неё происходящее ощущалось вдвойне хуже, ведь она уже это видела и даже все её старания в прошлом не смогли увести историю в другом направлении.       — Дочь, — Цюй Сюаньцзы сделал шаг к ней, встревоженно всматриваясь в её побелевшее лицо. — О чем ты говоришь? Что это значит?       Лицо Ли Сусу исказилось в попытке подавить плач, её руки скользнули к лицу, выдавая крайнюю безысходность и заглушая вырвавшиеся всхлипы.       — Я не думала… Представить не могла, что все будет напрасно…       — Сусу…       — Глава Цюй. — Хуа Мэй заставила себя разжать пальцы, стискивавшие одежду Таньтай Цзиня, с криками Ли Сусу нахмурившегося в непонимании, и развернулась в его объятиях, чтобы видеть бессмертных, также озадаченных странными словами. — Полагаю, эта может объяснить и слова вашей дочери, и происходящее.       Это было спонтанное решение. Хуа Мэй не обязана была растолковывать этим людям то, к чему пришла, но разгоряченный разум охлаждало осознание — сами они к этому не придут. Да, они с Цзинем сейчас могут легко скрыться, никто не сможет их остановить. Но тогда, не пройдет и луны, как Бездну осадит войско совершенствующихся, а об их надеждах вернуться в столицу можно будет смело забыть. Это противостояние не закончится само по себе, и если стремление донести до бессмертных что-то важное, добиться хотя бы подготовки почвы под перемирие потребует от неё определенной жертвы, она пойдет на это.       Только так они смогут избежать вечного сражения с периодами затишья и жить, как хотят.       — Уважаемые мастера, — наверное, в её исполнении сейчас это звучало для них насмешкой, но Хуа Мэй было совсем невесело. Она в очередной раз переворачивала свою жизнь в этот момент. — Ответ, который вы желаете получить, кроется в моей памяти…       Еще одна. Еще одна ключевая точка. Неизбежное событие во избежание кровопролития.       — …Клан Чисяо владеет артефактом, способным показать истинные воспоминания любого, — Нефритом Истины. Я надеюсь, достопочтенное собрание позволит мне воспользоваться им, чтобы избавиться от недомолвок и прояснить все случившееся.       — Ха!.. — махнул рукавом побагровевший от ярости глава Цэнь. — Какая неслыханная наглость и дерзость!..       — Глава Цэнь, — Цюй Сюаньцзы хмурился, но выглядел как человек, рассматривающий предложенную возможность. Хуа Мэй уповала на его благоразумие и верила, что тот факт, что его дочь как-то оказалась замешана в происходящем, подтолкнет его согласиться. — В сложившемся положении мы не имеем преимуществ. Обрести понимание — это большее, что мы можем получить в это время.       Остальные собравшиеся негромко вставляли свои пару слов, чаще соглашаясь, реже выражая сомнения; но, в конечном итоге, предложение Хуа Мэй обещало им выгоду: во-первых, знания, во-вторых, время, в которое бог демонов не нападет. Это действительно представлялось наилучшим способом выгадать отсрочку и, может быть, получить шанс что-то предпринять.       Под общим давлением главе Цэню пришлось смирить себя и с лицом, исполненным крайнего презрения, материализовать артефакт и передать его Хуа Мэй.       Когда Нефрит Истины застыл над её ладонями, она дрожаще выдохнула.       Пути назад нет.       Её ци напитала артефакт.       В небе над пиком из золотистой дымки проступали картины… и это было не то, что каждый из присутствующих ожидал увидеть. Серые ленты дорог; город, в котором ночью светло, как днем, а дома так высоки, что захватывает дух; люди, одетые так, что краска бросалась в лицо. И среди всего этого мелькало лишь одно общее звено — девочка, от её детства до юности.       — …Для меня все началось с моей прошлой жизни, — голос Хуа Мэй прозвучал неожиданно хрипло от комка слез в горле. Она так давно не видела тех мест… Так давно не помнила лица, которым обладала когда-то. — В то время эту звали Тань Шуай.       Жизнь Тань Шуай была обычной, и картины сменяли друг друга стремительно. Девочка росла, училась, знакомилась с людьми, много смеялась и обожала кормить уток. Постепенно на их глазах смешливый ребенок изменился, становясь молодой девушкой, любившей проводить время среди книг и фантазировать.              — Таньтань!.. — проныла девушка с — ужасающе — короткой стрижкой, стоящая в дверях комнаты, где, одной рукой собирая сумку, в другой Тань Шуай держала — что бы это такое было? — телефон, с экрана которого читала.       — Я уже иду… — пробормотала она, не отрывая глаз от текста.       — Мы опоздаем!       — Опоздает этот альтернативно одаренный! — Тань Шуай ткнула в экран. — Надо же было додуматься…              — Знаешь что? — помешивая изрядно сдобренный сахаром кофе, спросила та же девушка с короткими волосами. — Такой фанатизм до добра не доводит.       — Я не забываю о реальной жизни, — фыркнула Тань Шуай. — Все это — в свободное время.       — Понимаю-понимаю, — фыркнула та. — Где еще найдешь таких мужчин, как не в дорамах…       — Кто говорит со мной о фанатизме? Давно ли я, позвонив тебе, не слышала на фоне душещипательный саундтрек?       — Ох, отстань.              — ТАНЬТАНЬ! Ты должна это увидеть, бросай свои новеллы!       Тань Шуай вздрогнула, роняя телефон и ловя его со сноровкой человека, выработавшего привычку к подобным случаям.       — Сиюэ! Совершенно не обязательно выбивать телефон из рук звуковой волной!       — Я говорю тебе, ты не пожалеешь, — уверенно заявила названная Сиюэ девушка, чьи волосы стали немного длиннее — но не настолько, чтобы перестать вызывать ужас.       — Что бы там ни было, оно подождет, пока я не дочитаю экстры… Эй!       Телефон оказался в руках Сиюэ.       — Я помню, что ты не прерываешь чтение, пока не закончишь очередную новеллу, но это действительно заслуживает твоего внимания! Новелла, кстати, тоже есть, так что ты ничего не теряешь.       — Замечательно, а теперь верни, — Тань Шуай попыталась выхватить телефон, но подруга оказалась быстрее, отскакивая в сторону.       — Только послушай! Клянусь, такой сюжет тебе еще не попадался.       — Удиви, — Тань Шуай уперла руки в бока и выразительно вздернула бровь.       — Просто представь, — воодушевилась Сиюэ. — Три мира оказываются в беде, планомерно уничтожаемые богом демонов, и когда кланы бессмертных находятся на грани полного истребления, главная героиня отправляется на пятьсот лет назад в прошлое, чтобы найти бога демонов, пока он был смертным человеком и…       — Убить его, а теперь переведи дыхание, — насмешливо фыркнула Тань Шуай.       — Здесь же самое главное! — возмутилась Сиюэ. — Его нельзя просто взять и убить, он же сразу после этого возродится богом демонов, и все насмарку!       — То есть, ритуальный танец тоже нужен?       — Не язви, вот твой телефон, уймись! Серьезно говорю тебе, не пожалеешь. Знаю, тебе обычно не нравятся дорамы, которые я смотрю, но эта будет исключением.       — Ты смотришь все без разбора…              — Ладно-ладно, — закатила глаза Тань Шуай, подкатывая кресло ближе к столу и забираясь в него с ногами. В руке был зажат телефон, из динамика которого даже без громкой связи были слышны торжествующие вопли радости. — Включаю первую серию, слышишь?.. Все, потом обсудим. Да… Позже все! Сама уговорила, теперь жди! Пока… Мгм.       Телефон был отложен, а на мониторе развернулись события… Заставившие бессмертных мастеров побледнеть и шокированно забормотать.       — Таких вайбов "Властелина колец" я давно не ловила… — пробормотала Тань Шуай, склоняя голову набок и отдавая все внимание богу демонов.              — Нет, я, конечно, понимаю, психологическая травма и вообще… Но это же ни в какие ворота!       Тань Шуай недоверчиво загибала пальцы.       — Два дня, потом еще… Сколько?.. Её бы саму кто-нибудь поставил бы так на колени! Дочь клана бессмертных, человеколюбие ключом бьет… И все по голове!              — Боже мой! — Тань Шуай подскочила в кресле. — Неужели дошло?! Сущность там или нет… Живой человек же…       …       — Рано понадеялась.              Тань Шуай заговаривала все реже, начиная больше хмуриться, а порой и вовсе кривиться. Казалось, все, что излагала вымышленная история, она воспринимала близко к сердцу — чем дальше, тем ближе, — негодуя, расстраиваясь, подолгу размышляя о превратностях судьбы героев. Иногда её лицо освещала улыбка, иногда звучал смех, но неизменно обрывался, как только вскрывалось второе дно и она начинала вполголоса пенять на лицемерие.       В перерывах она надолго замирала, устремив взгляд в окно, и на её лице отражалось смятение.       — …Что бы это изменило? — в тишине пробормотала она, видимо, в ответ своим мыслям.              Искаженное выражение лица Тань Шуай, когда свадьба обернулась предательством, заставило бы занервничать любого, кто вошел в комнату. Она ничего не сказала, не выпалила в сердцах, но дрожь в руках, наливавших воду в стакан, говорила за неё. Сжатые в линию подрагивающие губы говорили за неё.       Её слезы — ответ на боль и безумие, увиденные со стороны, — говорили за неё.              Между тем события сменяли друг друга все стремительнее. Промелькнула река Жо, развернулись кланы бессмертных, и забрезжила надежда на новое начало… Надежда, которую силились растоптать все, кто преследовал цели, отличные от тех, что ставили перед собой герои.       — Вы выпустили источник больших проблем… — вырвалось у Тань Шуай, когда Князь Тьмы освободился из своего узилища.       И оказалась права.       Вероломный предатель заполучил злую сущность и убил главу клана Хэнъян, ловко обвинив в этом того, кого незадолго до этого — на пике Усмирения Зла — едва не приговорил к смерти своими откровениями о десятитысячелетнем прошлом.       Великое бедствие было запущено — и никакая борьба не помогла бы его остановить. Связанное с богом демонов, оно могло быть прервано только им, но какова была цена этого!.. В этом не было и капли справедливости для того, кто хотел быть просто учеником клана, но ради трех миров имел лишь тот выбор, от которого бежал с тех пор, как получил шанс на обычную жизнь с возлюбленной.       И он стал богом демонов, разрушая свои мечты и надежды, готовясь пожертвовать трем мирам себя и собственноручно разбивая себе сердце. Проклинаемый, непонятый и отвергаемый — всеми, кроме той, что увидела запланированный им исход. Но что бы это изменило?..       Жизнь была таким мучением… И ей был положен конец.              — …Таньтань, ты идешь?       Она стояла на берегу лотосового озера, куда поехала по предложению Сиюэ с ней и парой друзей. "Ты воспринимаешь слишком близко к сердцу. Тебе нужно развеяться, мы давно никуда не выбирались".       — Я вас догоню, — бледновато улыбнулась Тань Шуай. — Просто не торопитесь.       — Помни, что мы должны успеть на поезд!..       Помахав рукой, Тань Шуай вернулась к созерцанию озера и пышно распустившихся соцветий. Наверное, Сиюэ была права, и она слишком чувствительно отреагировала… Но отделаться от заполнивших разум предположений и теорий не могла, словно её фантазии могли как-то изменить историю, занявшую её в последние дни. Постепенно её взгляд переместился к горизонту, а затем поднялся к небу — с утра солнечному, а к тому часу затянутому облаками.       — Не верю, что не было иного пути… Выбор был… Иногда достаточно сущей мелочи, чтобы изменилось все. Это ведь не что-то невозможное. Разве это был справедливый исход? Логичный, да. Но справедливый ли?..       Тань Шуай встряхнулась, останавливая невольно вырвавшийся вслух поток мыслей. Ей стоило догнать друзей, пока они и в самом деле не опоздали на поезд.              На мониторе все еще застыли финальные титры, но Тань Шуай не обращала внимание на экран — все её внимание было сосредоточено за окном. Стемнело рано, но лишь от тяжелых грозовых туч, сгустившихся на городом такими живописными кругами, что впору было сравнивать с эффектными грозами в дораме.       — Как тебе такое?..       Вопрос был обращен к коту — пушистому комку белой шерсти, облюбовавшему её кресло, а теперь, кажется, примеривавшемуся к клавиатуре.       — О, только посмей!..       Словно в насмешку над её восклицанием, кот прыгнул на стол, задевая стакан. Остатки воды тут же выплеснулись, и лужа стала стремительно расползаться, грозя залиться под телефон и хуже того — добраться до проводов.       Тань Шуай дернулась, надеясь успеть вытереть воду, но ослепительно-яркая вспышка заставила её инстинктивно зажмуриться, а, открыв глаза, обернуться в поисках источника. Свет догнал оглушительный громовой раскат.       — Какого… Громоотводы на что?..       Недоверие на её лице успело смениться удивлением и страхом, когда еще одна молния ударила в окно жилого дома, за стеклом которого рассматривала грозу обычная девушка — Тань Шуай.              Она кричала, слыша гром. Но этот крик… почему он был таким тонким? Почему свет был таким мерцающим и неравномерным, откуда этот жар и тяжелый, невыносимый запах?       Тань Шуай еще не осознала себя отчаянно кричащим младенцем на руках ребенка, выбегающего из горящего дома. Лишь снаружи, когда её окатил холод, разум стал проясняться, а мутное зрение новорожденной сумело различить туго свернувшиеся в небе почти черные тучи и проблески молний.       Тогда она еще не понимала, что произошло. Осознание складывалось день за днем, когда в пристройке, ранее использовавшейся в качестве хранилища, ютилась семья, пока начиналось медленное восстановление дома; когда над ней мелькали только расстроенные детские лица — и эти же мальчики заботились о том, чтобы она выжила. Чаще царило тяжелое молчание и, наверное, спустя неделю, а, может быть, две — её зрение тогда уже было ясным — кто-то из братьев несмело обратился к отцу:       — …Как будут звать мэймэй?       Тишина повисла надолго, прежде чем в ответ глухо прозвучало:       — Мэй. Как "уголь".              Девочка, нареченная Хуа Мэй, росла подобно сорной траве, пока её отец заглушал свою скорбь, возводя дом и силясь наладить быт. Братья присматривали за ней, но за помощью отцу времени на сестру у них оставалось немного, и чаще всего она оказывалась предоставлена сама себе.       Ребенок мог незамеченным уйти далеко от подворья и так же вернуться, и она пользовалась этим, пытаясь смириться с жизнью, так разительно отличавшейся от той, что все еще яркими всполохами воспоминаний проносилась перед внутренним взором. Её любимым местом стало побережье, где развесистая ива касалась длинными тонкими ветвями воды, а мелкие волны капризного рукава реки Мохэ смывали детские рисунки из-под кривого прутика.       Нет. Не рисунки.       Раз за разом вода размывала иероглифы, складывающиеся в имя "Тань Шуай".              Пятилетняя девочка сидела на берегу, подтянув коленки к груди, и смотрела, как исчезает след её прошлой жизни.       Шмыгнув носиком, она дрожащей рукой вывела — "Хуа Мэй".       Прутик сломался.              …В ночной час на окно вылезла маленькая фигурка, удерживающая дорожный узелок, и почти бесшумно спрыгнула на землю. Крадучись выскользнула за забор, прячась в тенях, добралась до окраины деревни и припустила бегом — к лесу.       Дни сменяли друг друга, и она прижилась в другом месте, помогая сухонькой улыбчивой старушке по хозяйству и обучаясь у неё рукоделию.       — …Граница Шэн? — озадаченно шепчет девочка, уже нескладный подросток. — Цзин?..              Паника. Дом пустой — прошло уже две луны с похорон старушки — и Хуа Мэй не за что в нем держаться. Её жизнь — это все, что она могла потерять, и девочка убегает снова.       Бежит не она одна — выжившие из деревни тоже спешат, надеясь убраться подальше от опасных земель. Перевал Цзя высится над головами неколебимой громадой, остается только пересечь его… Если бы они успели.       Хуа Мэй повезло, иначе не сказать. Она была совсем недалеко от стен, и спасение пришло с отрядом воинов в серебристой броне, которых вел юноша, почти мальчик, защитивший тех немногих, кто смог добраться до крепости.       Е Цинъюй, так его звали. И с его именем на Хуа Мэй обрушилось осознание того, как изощренно и жестоко пошутила над ней судьба.              Поместье Е — обширное, богатое, затеряться среди слуг легко. Хуа Мэй старательно теряется, опуская голову пониже и трудясь усерднее, когда из покоев изволит показаться её ровесница — юная третья госпожа, привлечь внимание которой не хочет ни один здравомыслящий человек, по положению должный ей подчиняться.       Хуа Мэй видит, как румянится девушка — недавний ребенок — при случайной встрече с принцем Сяо Линем. Но тот видит капризную натуру за показной любезностью, и вне его поля зрения та срывает свои досаду и негодование на слугах и старшей сестре.              Хуа Мэй держится поодаль от госпожи, которую сопровождает. Воспоминание то и дело озаряется краткими вспышками еще неслучившейся жизни. Она не уверена, как ей поступать со своими знаниями…       Она слышит женские крики и незаметно оставляет госпожу, обеспокоенная тем, что никто не реагирует на тревожные звуки.       Хуа Мэй теряет дар речи, глядя на юношу, избитого и сидящего у стены. Она узнает его. В её разуме пойманной птицей бьется одна мысль:       "Чем я могу помочь ему?"       Она отдает свое лекарство.       — Прошу, возьмите… Это поможет от ран.              Проходят годы. Хуа Мэй видит его снова — одиноким и замерзшим, под промозглым осенним дождем. Он даже не смотрит по сторонам, не ищет сочувствия и помощи — знает, что не получит их ни от кого в этом доме… а, может, и в целом мире. Она цепенеет от этой мысли, а потом срывается с места — ищет зонтик — и бежит к нему, не думая о последствиях. Её сердце колотится где-то в горле от простого желания закрыть его от холодной воды.       — …Люди не делают ничего без причины. Тебе что-то нужно, но мне нечего тебе дать.       — Разве у тех, кто причиняет вам боль, есть причина это делать? Почему у меня должна быть причина для сострадания?       — Что такое сострадание?..       Почему дыхание этих людей прерывается? Почему они выглядят так, словно их облили холодной водой? Почему они видят жестокость только в зеркале памяти, только в личном, оторванном от сердца и отданном на их суд?..       — Сострадать… значит разделять чьи-то чувства…              — …Готовы ли вы позволить мне настолько приблизиться, чтобы помочь вам?       — Я доверяю тебе?       — Я… не знаю, Ваше Высочество. Ответ на этот вопрос вы можете дать себе только сами.       — Ты сказала, что в личное пространство пускают тех, кому доверяют. Как мне понять, что я доверяю тебе?..              Немудрено, что очень скоро открывающиеся внемлющим взглядам сцены стали вызывать содрогание. Ведь их уже видели. Видели их итог.       Но могли только наблюдать, как для одного человека история повторяется… а служанка силится помочь тому — о, какова ирония! Не так ли, Ли Сусу?.. — кто является зародышем зла, и она знает об этом лучше кого бы то ни было. Знает больше, чем доступно любому в трех мирах, и все равно добра к нему всем сердцем.              — …Не спорь… с Е Сиу. Я привык… а тебе она сгубила бы жизнь.              — Госпожа во всем права, конечно. Кроме того, что эта Хуа Мэй ошиблась в выборе. Я сделала самый лучший выбор — правильный.       Зародыш зла смотрит на неё открыто. Почти беспомощно. Говорят, зародыш неспособен испытывать чувства… Но это ложь. Что это в его глазах, если не потрясение и истовая благодарность?..              — Послушай и запомни, что я скажу. Что бы тебе ни говорили в прошлом, что бы тебе ни вменяли в вину в будущем, всегда помни одну истину — ты не жесток. Ты не чудовище.              — Е Сиу сказала, что единственным правильным путем к бессмертию считается отказ от любви, — зародыш зла рассматривал простой талисман. — Что ты думаешь об этом?       — Отказ от любви бережет сердце совершенствующегося от соблазнов, ревности, горя, вины и скорби — всего того, что может толкнуть человека во тьму. Путь отречения позволяет сосредоточиться на создании киноварного зерна и достичь этого в более сжатые сроки, но… В чем тогда цель достижения бессмертия? Предполагается, что бессмертные защищают простых людей, но без любви к миру будет ли в их сердцах сострадание к его обитателям?.. Ах, но мои рассуждения наверняка поверхностны. Что я знаю о пути бессмертия? Простой служанке нечего и мечтать однажды взойти на гору Бучжао…              Служанка и принц-заложник на кухне, под взглядами прислуги, и он становится рядом с ней, будто только так и должно быть, будто подле неё — его место.       — Мне так жаль. Я обещала, что мы встретим Новый год вместе…       — И мы встретим, — зародыш невозмутимо тянется к грязной посуде. — Я тебе помогу.       — …Ваше Высочество!.. Вы принц, а не слуга! Вы не должны делать черную работу, это не ваша обязанность!..       — Но я также… — он отвел руку с миской в сторону, не давая ей дотянуться, и внимательно посмотрел напрямую в глаза. — …Твой друг. Как друг, я хочу тебе помочь. Так и должно быть, разве нет?.       Почему вновь эти люди так потрясены? Почему мелькают тени на их лицах, вздрагивают плечи — откуда, лицемерные, это смятение? Ведь меньше стражи назад вы кляли их на чем свет стоит, смеялись над самой идеей, что зародыш не заслуживал смерти лишь за свое существование. Что не был способен на привязанность и чувства.              Она просыпается медленно, тяжело после беспамятства, в которое её отправил меткий короткий удар по шее. Она бормочет, обращаясь к зародышу зла, не понимая еще, что в комнате нет больше никого. Она дышит чаще и беспокойно хмурится, восстанавливая в памяти последние события, её руки непроизвольно сжимают простыни… И пальцы находят ткань оставленного рядом с ней ханьфу.       Из её груди рвутся безутешные рыдания.       — Т-таньтай Цзинь… — она всхлипнула, подволакивая к себе ханьфу и исступленно прижимая прохладную материю к груди в судорожных объятиях. — Ты… Ты совсем не умеешь прощаться.              "Хуа Мэй, Хуа Мэй, какая же ты глупая. Тебе не только за мыслями следить надо, но и за собственным сердцем. Из всех безрассудств, доступных тебе, ты влипла в любовь".       Мысль горчит, но она подавляет насмешку над собой. В её руках игла, а на ткани расцветает белая акация.              Она стоит на коленях. Как здесь стояла, как на пике Усмирения Зла. Но и века назад испытующе глядящей на неё Е Сиу — Ли Сусу — она отвечала так же спокойно, как меньше стражи назад. Судьба ей — быть императрицей. Уже тогда она ступила на этот путь.       — Госпожа. — Хуа Мэй позволила губам изогнуться в полуулыбке, вежливо-нейтральной и лишенной искренности. — Мне неизвестно, где сейчас находится Таньтай Цзинь…       — Но…       — …и даже если бы я знала, — спокойно продолжила она, игнорируя попытки уговоров. — То не сказала бы этого — ни вам, ни кому угодно другому, кто желает ему зла.              Она расстается с подаренной зародышем зла подвеской-вороном, той, что теперь так вызывающе покоится поверх светлого ученического ханьфу. Она влачит жалкое существование рабыни, каждый день на грани, и время силится погасить упрямую надежду в глазах, под которыми залегли тени. Она не справилась бы, не будь рядом её цзецзе. Но даже так… в конце концов, выбрать собственную смерть им легче, чем отвести себя на казнь; и броситься в реку Мохэ — их решение. Лишь осколок веры заставил её обернуться в последний раз…       — Цяо-цзе!.. — голос Хуа Мэй сел.       Цяо Хуэй вздрогнула — не идут ли за ними? — но девушка указывала трясущейся от волнения рукой в небо.       Там, откуда доносился свист плетей и окрики стражи, кружила стая воронов.       — Прилетели на падаль.       — Нет! — Хуа Мэй посмотрела на неё почти отчаянно. — Не в этот раз, Цяо-цзе. Я знаю.       — Глупая ты!.. — в сердцах всплеснула руками Цяо Хуэй. — Что тебе эти птицы?.. Всякий раз чуть ли не бежишь за ними, будто ждешь, что у тебя крылья отрастут.       — Цяо-цзе! — взмолилась Хуа Мэй. — Нам нужно туда. Поверь мне.       — Это такие же вороны, как всегда, — утомленно отозвалась Цяо Хуэй.       — Нет. Я знаю… просто чувствую…       Почему у них слезы на глазах?.. Нянь Байюй имеет право быть таким бледным и осунувшимся, сжимая ладонь жены в своей. Фуя имеет право беззвучно плакать в ужасе от судьбы тети, воспитывавшей её как собственную дочь. Хуа Мэй чувствует, как дрожат обнимающие её руки Цзинь-эра и боится взглянуть ему в лицо; у него есть право осознавать и содрогаться, как близко смерть подошла к ней, как склонилась и холодно дышала ей в затылок, нашептывая идти к реке, — и только любовь не дала угаснуть той искорке, что дала сил просто… оглянуться.       У них, бессмертных, какое у них есть право на оторопь?.. Почему столь многие отводят взгляды, прикрывают дрожь губ рукавами, видя, как молодой император поднимает с земли, размытой дождями в хлюпающую под ногами грязь, измученную служанку? Зародыш зла, так отчаянно ненавидимый, вызывающий страх… Помнил добро и желал творить его.              На дне реки Мохэ она видит картину, вплоть до деталей повторяющую то, что прежде уже открывалось её взору. И взгляд, упавший на Ли Сусу, рождает мысль, отозвавшуюся эхом для всех, кто заглядывал в чужую память:       "Сон, слеза и нить… Я не могу допустить этого… Я не позволю ей".       Тревога на лице Хуа Мэй разглаживается и сменяется принятием.       "Я думала, как бы улучить время на поиски решения, как поступить со злой сущностью? …Оно мне больше не нужно.       Пусть сущность останется. Она не сделает Цзиня другим человеком и не изменит моих чувств к нему. Пусть спустя долгую жизнь он возродится богом демонов; лишь бы его сердце билось и в нем были чувства, была любовь — лишь бы он был счастлив в этой жизни и всех грядущих.       Я люблю его любым".       Как же лицемерны они… Разве не их лица недавно искажались в страхе и презрении? Хуа Мэй даже не имела сил поморщиться, видя, как те, кто судил её, замирают в безмолвии, и во взглядах их — что угодно, но не ненависть, не отвращение, не те чувства, которые изливались без меры немногим ранее.              У погребальных табличек двое стояли, склонившись друг к другу, деля обещание.       — Все мое — твое, мое сердце в твоих руках, — прошептал он. — Однажды ты сказала, что представляешь, думая о любви. "Заботиться о любимом человеке, вкладывать душевное тепло в то, что делаю для него, поддерживать его — и становиться счастливее от осознания, что с ним все хорошо благодаря мне". Тогда я не мог понять до конца… Теперь понимаю. Прошу, позволь мне заботиться о тебе всегда. Позволь любить тебя в этой жизни и всех грядущих.       — …В этой жизни и всех грядущих, — эхом повторила Хуа Мэй и немного отстранилась, не размыкая объятий. — Я желаю делать тебя счастливым и быть счастливой с тобой.       — Пусть предки будут свидетелями, — Таньтай Цзинь склонил голову, касаясь своим лбом её. — Я хочу разделить с тобой судьбу.       Это не то, чем Хуа Мэй хотела бы поделиться хоть с кем-нибудь, кроме Цзинь-эра. Его хватка вокруг неё усилилась; он тоже не рад, что их момент на двоих раскрылся стольким любопытным взглядам. Но у неё не было власти над Нефритом Истины, он сам фильтровал воспоминания, вычленяя самое важное. Даже — особенно — если это были сокровенные чувства и мысли. Бесцеремонен, как и клан, его хранивший.              Хуа Мэй приходит в зал Линсин каждодневно, чтобы поклониться матери императора. Она внимательна к окружению, и теперь это понятно, очевидно любому — ведь ей известно, что должно произойти. Обмирая от страха перед последствиями ошибки, она забирает урну с прахом наложницы Жоу, меняя её на подделку с пеплом из жаровни. Устраивает маленький алтарь в собственных покоях, возжигает благовония и просит прощения за непочтительность.       Позднее, презрев приличия, она бежит по лестнице навстречу зародышу зла и, не давая ему предаться горю в одиночестве, ведет за собой, чтобы он увидел — горевать не нужно. Она обернула трагедию ужасной ошибкой, и пусть та причинила боль, но избавила его от скорби.              — Слива бросает вызов холоду и невзгодам, стойко борется и выживает под снегом… Орхидея же приходит с весной, нежно пробуждая жизнь. Чистая и простая, она способна незримо оказывать на людей вокруг благотворное влияние. — Таньтай Цзинь тепло улыбался, держа в их соединенных руках нефритовую шпильку, навершие которой было выточено в форме орхидей. — Сяо Хуа… Благодаря тебе я стал тем, кто я есть сейчас.       — Я лишь отвечала на твои вопросы… Выбор, каким человеком быть, какие поступки совершать, ты делал сам.       — Но без твоих ответов этого выбора я был бы лишен. Прошу, не умаляй своих заслуг. Позволь мне чтить их так, как они того заслуживают.       Она всего лишь отвечала на вопросы… Почему бессмертные мастера выглядят так, словно на их глазах произошло невозможное? Почему им так сложно допустить, что зародыш зла может выбрать нести добро?..              Декорации Фестиваля Воды многих заставили вздрогнуть. Ведь то был праздник Циси — ровно пять столетий назад, и судьба шутила над парой, сведя их в танце мечей, где богиня должна была сразить бога демонов.       Кончик деревянного лезвия проскользнул мимо сердца Таньтай Цзиня и застыл, мелко дрожа, над его плечом.       Её трясло.       Меч выпал из похолодевших пальцев.       "Пусть меч в моих руках", — обессиленно подумала Хуа Мэй: "Я отведу удар от твоего сердца. Я никогда не буду той, кто его ранит. А если кто-то поднимет клинок… я исцелю тебя".       А меч… и в самом деле оказался в её руках. Она даже не знала о его существовании — разящий клинок вырос в её сердце из любви и был вырван из него в день свадьбы.              — Прости, — взгляд Ли Сусу был пуст.       — Ты… — Хуа Мэй задыхалась от бессилия, страдала от невозможности помешать ужасающему грядущему. — У тебя нет сердца!.. Ты хуже демона. Есть ли нити у тебя?! Ты не знаешь, что такое любовь!..       Губы Ли Сусу уязвленно задрожали.       — Если не остановлю его… Твой любимый Таньтай Цзинь убьет тех, кого люблю я!       — Ты не можешь этого знать! Он хороший человек!.. — Хуа Мэй больше не могла сдерживать рыданий.       — Он бог демонов, — глухо возразила Ли Сусу. — Неизбежно им станет. Пусть сейчас он человек… Однажды он изменится. Я не допущу этого. Его сердце… Это небольшая цена за покой и процветание мира.       — Но его сердце — это весь мир для меня… — простонала Хуа Мэй, обмякая в путах ци. Воющая мольба в её голосе разжалобила бы и каменное сердце… Жаль, что Ли Сусу не имела и такого.       — Прости, — повторила она без выражения. — То, что я делаю, для блага трех миров и четырех континентов. Люди расстаются, сердца разбиваются каждый день; жизнь идет рука об руку со смертью, цветение — с увяданием. Но не будет ни счастья, ни горя, если три мира погибнут. Я… Буду помнить тебя.       — Надеюсь… — Хуа Мэй подняла на неё заплаканные глаза, где боль смешалась с яростью. — Ты никогда меня не забудешь.       Пусть искаженно, но история повторялась, зайдя на знакомый виток — шипы не могли остаться без применения, раз рожденные из слезы, убивающей душу. Но то, как это происходило… расценивалось совсем иначе, чем то, что им уже довелось увидеть глазами Тань Шуай, наблюдавшей за неслучившимся исходом со стороны.       И в бледном до серости лице Ли Сусу Хуа Мэй читала — она и впрямь не забыла ни мгновения того дня.              Ветер сорвал расшитую их руками вуаль с той, кто украла личину невесты. Пурпур заливал мертвенным светом подножие лестницы императорского дворца, отбрасывая тени на лица, отражаясь в глазах; и Небесная Кара собиралась над осмелившейся бросить вызов миропорядку и пошатнуть баланс, лежащий в основе трех миров.       И много ли значили попытки настоящей невесты — простой смертной — пробиться через барьер, разделяющий её и того, чье сердце безжалостно ранили — глубоко и непоправимо? Много ли значило последнее усилие зародыша зла, прикрывшего обессиленную возлюбленную собой от молнии?       Они значили… все. Все для той, кто отказалась от собственной безопасности, чтобы защитить их от Кары, с треском молний обрушившейся на дворец.              Дни — одинаково серые и безмолвные — сливались в бесконечную череду, озаряясь лишь краткими болезненными вспышками отчаяния и гнева. В их неразличимости промелькнуло знакомое лицо, коротким перезвоном вспороли глухую тишину безнадежности гадальные монеты; и вскоре невеста, ставшая императрицей, стояла на туманном берегу, провожая долгим, полным невыплаканных слез взглядом спину уходящего в небытие императора.       Был лишь один человек — человек, избежавший гибели благодаря доброте, согревшей сердце зародыша зла и пробудившей в нем милосердие, — который заметил, как Шэнмин-хоу балансирует на грани пропасти.       — …Он готов был остаться заложником, подвергаться насмешкам и издевательствам, зависеть от чужой воли; в его глазах это было приемлемой ценой за то, чтобы не прощаться с тем, что стало дорого его сердцу. Точнее… "кто". Он оставил тебя… И трон ему был нужен с одной целью — взять от него все преимущества… И отдать их тебе. К сожалению, не всегда выходит так, как мы того желаем. Обстоятельства вынудили его отдать тебе не только блага, сопутствующие положению на троне, но и сам трон вместе с грузом ответственности. Однако, дитя… Не забывай о том, что целью Таньтай Цзиня был не трон, а твое счастье. Если трон не сделает тебя счастливой, если тебе не выдержать без него вес этой тяжести… Он тебя поймет. И будет рад, если не станешь держаться за то, что гнетет тебя.       Лань Ань спасла её тогда. От безысходности, от отчаяния. Помогла собрать себя по осколкам и двигаться дальше.              Императрица оставила дворец и пришла в клан бессмертных как ученица. Как один миг промелькнули десятилетия: сгоревшие свечи проведенных в библиотеках шичэней, задания… Облава и камни, уложенные надгробием для демоненка, которому она дала шанс сбежать — шанс, отнятый учеником Чисяо. Долгий разговор ученицы со своим учителем — почти крамольный, услышь его хоть кто-нибудь, кроме них самих.       — Люди сами культивируют свои грехи. Сами создают… бога демонов. Я вижу ошибку в суждении, — Хуа Мэй перевела тоскливый взгляд на пейзаж горы Бучжао. — Суждение удушает выбор. Мало ли тех, кто опускает руки, сталкиваясь с чужой убежденностью, и принимает отведенную рождением роль?..       — Но мало ли тех, кто продолжает борьбу? — указал Чжао Ю. — Выбор имеет значение, искорка. Не каждый, идущий этим путем, может преломить судьбу, данную по рождению. Но это не значит, что выбор был неправильным.              Ученица Хо не теряла времени даром — тем более, не тогда, когда оказалась восстановлена ранее потерянная связь. Обретя возможность узнать, что происходит в Бездне, она воспользовалась ей незамедлительно, чужими руками решая проблему, которую сочла ключевой.       — …Единожды Ди Мянь уже предал бога демонов, и нельзя с уверенностью утверждать, каковы его амбиции. Тем более, если Чжань Тянь окажется у него… Я остерегаюсь той угрозы, которую он может из себя представлять для Цзиня. — она намекала отнюдь не прозрачно.       — Я тебя поняла, — отозвалась высшая демоница. — Будь спокойна. Я обыщу Бездну целиком, если потребуется.              Хуа Мэй пошла дальше, протягивая нити, за которые могла бы тянуть, и глазам бессмертных открылось плато, на котором Шэнмин-хоу искала мира с высшими демонами.       — Бездна — царство моего будущего мужа, — императрица говорила решительно, без тени сомнений. — Я приму её, и у неё не будет иного выбора, кроме как принять меня.       Конечно, с Сы Ин и Цзин Ме она выбирала слова осторожнее.              Чего могли ожидать бессмертные мастера от встречи зародыша зла и вероломной ученицы? Хуа Мэй пришлось поджать губы, чтобы не усмехнуться, когда отраженный в её памяти учитель произнес:       — Твои собратья могли не заметить, но так ли, по-твоему, невнимателен этот мастер? Шэнмин-хоу хорошо заметала следы, но всего не спрячешь. Особенно тоскующее сердце. Ты доверялась мне в минуты растерянности; думаешь ли ты, что я оберну доверие своей ученицы против неё? Дитя, ты должна бы знать… Учитель на один день — отец на всю жизнь. И это, — он перевел взгляд с Хуа Мэй на Таньтай Цзиня. — Касается вас обоих.       Воистину, ни один из них принял бы такого решения… Но — почему же? — их лица обрели задумчивое выражение, далекое от того презрения, что звучало в их выкриках.       Наблюдать за ними, когда Нефрит Истины раскрыл детали её плана и то, как все они реагировали на созданные события согласно её расчету, было почти смешно. Бессмертные тушевались и переглядывались, наталкиваясь на такую же неловкость соседей, какую чувствовали сами — ведь их, свет этого мира, переставляли будто фигуры на доске, просчитывали и использовали. Кто-то гневался, кто-то стыдился — Хуа Мэй лишь раз позволила себе снисходительно улыбнуться. Им, закостеневшим в идее собственного превосходства и права судить, было полезно увидеть себя со стороны… какими они представали перед ней.       И потерянность, с которой они бессильно созерцали то, что происходило в царстве Шанцин и что так обеспокоило их на этом судилище, была всем, что осталось от их самонадеянности.       — Потери, унижения, страдания… сопутствуют людям. Но, пусть бог демонов рожден из горестей и прегрешений, разве это означает, что они — все, что ему суждено находить в мире? Люди также любят и надеются, и ты, Цзинь-эр, несмотря ни на что, научился чувствовать по-человечески. Жить по-человечески. Таков твой личный выбор. Ты обладаешь несомненно большим, чем бог демонов, утративший человечность, и пережил много большее. Скажи, Цзинь-эр… Глядя на этот противоречивый прекрасный мир, что ты чувствуешь в своем сердце? Примешь ли ты волю бога демонов и обратишь все сущее в хаос? Или сохранишь этот мир ради тепла и света в нем?..       Остальное не имело значения. Мелькнул Фестиваль Воды, а вслед за кратким мигом перед вратами во дворец бога демонов пронеслось сражение — скорее, фарс, чем схватка, — но главный вопрос остался задан у небесного столпа, и ответ на него каждый из собравшихся искал сейчас.       Убийца Богов висел над головами в шаге от полного проявления. Но до сих пор, несмотря ни на что, артефакт был так же близок к тому, чтобы быть отозванным своим хозяином.       Пока свечение Нефрита Истины угасало, Хуа Мэй смотрела на лица людей, чувствуя их нерешительность и неуверенность. Сейчас, казалось, любой неуместный жест или слово могли разрушить хрупкую добрую волю бога демонов, не нападающего, пока… Пока что?       В глазах этих людей только теперь разгоралось осознание того, насколько далеко они заступили за край терпения того, кто мог смести их с пика Усмирения Зла лишь ленивым взмахом руки, — теперь, когда они увидели это, произошедшее однажды и вместе с тем никогда не случавшееся. И они, и он сам — все знали, что пожелай он их смерти, им не удалось бы ничего противопоставить его силам.       Но все же бог демонов сдерживал свою руку, хотя бессмертные, холодеющие от открытого им знания и понимания всего, что стояло за событиями этого дня, в душе ожидали атаки. Ведь они уже видели похожий сюжет — видели сметенные укрепления и отряды стражи, стоявшие между молодым императором и его служанкой. Но тогда зародыш зла еще не понимал, что полюбил. Бог демонов же, стоящий перед ними, явился за своей невестой во всеоружии. Почему же не нападал?..       Может быть, потому что на его руке, обнявшей стан Шэнмин-хоу, лежала девичья ладонь, что, не сжимая, приглушала гнев и без слов просила о терпении?       — Я… была неправа?       Хуа Мэй нашла взглядом Ли Сусу. Несмотря на полувопросительную интонацию, на её лице слабо заиграла отдающая горечью усмешка, а плечи опустились, словно с них свалился непосильный груз, который она волокла на себе с тех пор, как Небесная Кара поразила её и она вернулась в свое новое настоящее.       — Так ты знала обо всем… — Ли Сусу будто не с ней говорила, а развенчивала собственные представления обо всем минувшем. — С самого начала… И все же верила.       — Уничтожение злой сущности никогда не было решением, — невпопад ответила Хуа Мэй. — А притворство принесло всем только боль. Я не знала тогда, что смогу на что-то повлиять. Верить — все, что мне оставалось.       Ли Сусу не сказала больше ничего, только опустила голову… Нет. Глаза Хуа Мэй невольно расширились — это был поклон.       Свое признание Ли Сусу облекла в поклон ей, не тратя слов.       Её это заставило замереть, остальных же расшевелило. Оцепенение стало спадать, как шелуха, а за ним вновь вскипели эмоции — смятение, растерянность, гнев. Хуа Мэй дрожаще выдохнула, понимая, что теперь все решится считанными словами.       — Вы можете напасть, — негромко признала она под скрестившимися на ней ошеломленными взглядами. — Можете попытаться сразить бога демонов. Но, посмотрите, — над нами Небесная Кара. Решитесь ли вы попирать волю Небес?..       Артефакт клана Чисяо открыл истину не только совершенствующимся, но и ей самой. Хуа Мэй годами не могла восстановить последние воспоминания перед смертью и новым рождением; на самом деле, даже не старалась усердно, в душе не желая помнить свою гибель. Но Нефрит Истины нашел их, поднял на поверхность, и теперь мозаика, которой недоставало всего пары кусочков памяти, наконец собралась перед её внутренним взором.       Вопрос, что послужило её перерождению, временами одолевал её долгими вечерами, но ей оставались одни предположения; и вот, искомый ответ прозвучал насмешкой судьбы… Точнее, Небес.       "Лотос воплощает собой три времени.       …он символизирует плодовитость, и духовное самосовершенствование, и сопереживание, и любовь… И начало нового цикла. Где-то существовал обычай класть в гробницу лотос как знак возрождения, чтобы покойный пробудился в ином мире.        И, наконец, лотос — символ веры. Цветок зарождается на илистом дне водоема, растет, пробиваясь сквозь толщу песка и воды, и преодолевает все препятствия на пути к солнечному свету. Если вера человека сильна, он сможет пройти через страдания и сохранить чистоту души".       Так она объясняла Таньтай Цзиню?..       Ей не дано знать, почему именно её голос над водами лотосового озера был услышан Небесами, к которым обращался её взор и вопросы о справедливости. Однако Небесная Кара с тех пор сопровождала её неотступно, как пригляд игрока, решившего развеять скуку шуткой, перекроившей целый мир.       Её смерть, её рождение… Угроза её жизни после всего, что она сделала, потешая силу высшего порядка.       Небесную Кару призвали не бессмертные.       Кара судила не её, а их.       — …Вздор!       Хуа Мэй вздрогнула, вскидывая взгляд на главу Цэня. В его глазах не было и тени осмысленности — лишь слепая ярость, подогретая всеобщей нерешительностью. Во вспышке ци — трепещущей, на грани искажения — его меч материализовался и сорвался к ней. Но прежде чем око Убийцы Богов, налившееся багрянцем за долю мгновения, прекратило существование как клинка, так и его хозяина, небо над пиком раскололось с оглушительным треском.       Этот слепящий белый свет… Хуа Мэй пришлось направить ци к слезящимся глазам, чтобы прояснилось ошеломленное зрение; и она была далеко не единственной, кому потребовалось время, чтобы проморгаться и сфокусироваться.       Запоздало проворчал над головами раскат грома, догоняя свою сестру — молнию.       — Глава Цэнь!.. Глава!..       Слова Хуа Мэй были приняты со скепсисом, и она понимала сама, что они звучали самонадеянно. Но теперь её уверенность получила подтверждение, а собрание узрело доказательство им, беспомощно глядя, как ученики главы Цэня суетятся вокруг него, пытаясь что-то сделать и отказываясь признавать бессилие.       — …Цзи Цзэ знал, о чем говорил.       Негромкий, слишком спокойный голос оборвал бестолковую суету, вновь сталкивая бессмертных с предрешенностью, пронизавшей все их жизни. Пан Ичжи даже не смотрел на возню вокруг главы Чисяо, презревшего все предостережения.       — А я предупреждал — не совершайте опрометчивых действий.       Туманный совет только теперь обрел смысл для совершенствующихся. Такова воля Небес — им ли оспаривать её?..       Хуа Мэй поймала взгляд учителя — полный тепла и добродушия, прежде чем Чжао Ю шагнул вперед, привлекая к себе внимание собрания. До этого он не тратил слова впустую на оправдания, выглядя так, будто все шло в точности так, как он ожидал, и эта аура уверенности (которая, как подозревала Хуа Мэй, была напускной, по меньшей мере, на треть) теперь внушала большинству мысль, что к нему разумно прислушаться.       — Небеса карали даже богов, — глубокомысленно проронил Чжао Ю. — И если их воля в том, чтобы поддержать баланс между демонами и бессмертными, нам ли спорить с провидением? Достопочтенное собрание получило уникальную возможность увидеть три пути, по которым шла наша история, и все они показали неизбежность возрождения бога демонов. Однако… Есть разница в том, скольких потерь нам посчастливилось избежать благодаря простому человеческому состраданию, от которого возвысились бессмертные, сосредоточась на уничтожении демонов.       Хуа Мэй заставила брови не подниматься, а уголки губ не вздрагивать в восхищенной улыбке; учитель либо просчитал ход собрания так, как она — свой план, либо впечатляюще подстраивался под меняющиеся обстоятельства. Она не знала, что из этого было вероятнее, но видела неоспоримое влияние его размеренной, твердой речи, оседавшей в разумах совершенствующихся.       — Возможно, — Чжао Ю мягко усмехнулся, снова взглянув на неё. — Нам стоит поучиться быть людьми.       Он произнес эти слова всего лишь с оттенком признания, но для собрания они прозвучали хлесткой пощечиной, отрезвившей с эффективностью удара молнии.       Потому что даже самый ярый противник демонов из тех, кто еще оставался на пике Усмирения Зла, не посмел бы возразить против того, что все три мира и четыре континента избежали многих бед из-за — о, как же пошутила над ними судьба!.. — вмешательства простой смертной, которая отнеслась к зародышу зла по-человечески.       Прилив благодарности согрел сердце, и Хуа Мэй шагнула вперед, кланяясь учителю. Движение воздуха рядом, шелест темных одежд и пораженные вздохи со всех сторон подсказали, что Цзинь-эр последовал за ней и тоже поклонился Чжао Ю.       — Благодарим учителя, — в унисон сорвалось с их губ, прежде чем они выпрямились, давя усмешки от того выражения неприкрытых гордости и самодовольства, что проступило на лице уважаемого бессмертного.       И если Цюй Сюаньцзы, все еще бледный после созерцания всего, что успела натворить его дочь, сдерживал эмоции и сохранял лицо, то утверждать этого об остальном собрании было никак нельзя. Хуа Мэй пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не засмеяться от того набора противоречивых чувств, который отражали лица мастеров и учеников.       На их глазах бог демонов, над чьей головой до сих пор рдел Убийца Богов, кланялся бессмертному, признавая в нем учителя!.. Осталось ли в этом мире что-то непопранное?!.       Что ж, она собиралась оставить их задаваться этим вопросом без её присутствия.       Таньтай Цзинь, казалось, почувствовал её желание, и Хуа Мэй ощутила, как его руки обвивают её талию, прежде чем они в мгновение ока поднялись в воздух, а вслед за ними, провожаемые долгими растерянными взглядами, в небо сорвались три сгустка плотной демонической ци.       Тучи рассеивались с насмешливой стремительностью.       Хуа Мэй не знала, куда они направляются, но, пока оставалась в объятиях Таньтай Цзиня, она готова была лететь куда угодно, и вместо того, чтобы всматриваться в простирающиеся внизу пейзажи, извернулась, чтобы все-таки заглянуть ему в лицо.       — Глаза покраснели насовсем? — полюбопытствовала она. — Или ты посчитал, что с красными выглядишь более устрашающе?       Видит небо, Хуа Мэй просто пошутила.       И не удержалась от заливистого смеха, когда кончики ушей её бога демонов порозовели, а радужки глаз за считанные секунды вернулись к родному, теплому карему цвету.       

***

      Когда сами Небеса решают навести хаос в известной колее истории, начинает казаться ироничной любая попытка сослаться на небесные знамения — Хуа Мэй пришла к этой мысли спустя неделю после долгих часов, посвященных выбору подходящего знамения для возвращения У-ди. Таньтай Цзинь и не думал менять обещанные ей планы и всерьез намеревался на срок смертной жизни вернуться к империи; дело оставалось за малым — создать сцену и разыграть роли.       Эту неделю они провели в Бездне, и за это время успели окончательно утвердиться в желании поручить это место Сы Ин и Цзин Ме для восстановления, а самим обосноваться на ближайшие десятилетия в столице. Тех, похоже, ничуть не беспокоило, что на них свалили грязную работу (Хуа Мэй подозревала, что они уже привыкли к этому при прошлом темном владыке); высшие демоны лучились самодовольством и превосходством и были готовы исполнить любой приказ. Их энтузиазм разгорался тем сильнее, чем чаще они вспоминали лица бессмертных, которым само Небо запретило покушаться на бога демонов, и Хуа Мэй, признаться честно, разделяла их чувства и скрывала их немногим лучше.       Перестать волноваться о Сы Ин стало еще одним камнем, упавшим с её плеч и давшим вздохнуть свободно. Несомненно, демоница еще не изжила свою тоску, но, как и прежде, забота о сестре вытеснила её потребность держаться за собственные несбыточные чаяния. Хуа Мэй не знала, как завести разговор с Сы Ин, но ей и не пришлось — Таньтай Цзинь, сам того не осознавая, сделал все за неё, когда в один из дней после обсуждения грядущего восстановления Пустынной Бездны обратился к одной из сестер:       — …Мо Нюй.       Та взглянула на него вопросительно, вероятно, ожидая, что он поинтересуется, каковы её мысли относительно темы, оговоренной ранее, и замерла, когда услышала нечто совершенно другое.       — Я дал тебе обещание, которое не смог сдержать в свой срок, но не намерен отказываться от него. Я должен спросить тебя… Желаешь ли ты вернуться в столицу с нами и прожить жизнь Е-гуйфэй, как того желала пятьсот лет назад?       Хуа Мэй удивилась только внезапности вопроса, но не ему самому. Хотя Таньтай Цзинь не обсуждал с ней это, у неё не возникло и тени недовольства, потому что в свое время она и была той, кто подтолкнул его к решению приблизить к себе Е Бинчан таким образом. И, кроме того… За все эти годы Мо Нюй, ни разу не отступившая, заслуживала признания. Сдержать слово, данное Е Бинчан, было делом не только чести, но и уважения к другу и верному соратнику.       Пусть Мо Нюй больше не хрупкая смертная, искавшая безопасного места и прочной основы, а одна из высших демонов, для Хуа Мэй не было разницы в её ипостасях; она в равной степени желала воздать ей за бесконечное терпение и преданную поддержку.       Они с Таньтай Цзинем хотели прожить ту жизнь, о которой грезили до сорванной свадьбы, — спустя пятьсот лет и лишь как страницу в обретенной вечности, но то была мечта, что оставалось только воплотить теперь, когда все препятствия были преодолены. Если Мо Нюй пожелает создать эту страницу и в собственной жизни, набело переписав печальное окончание смертного воплощения Е Бинчан, они будут рады предоставить ей возможность.       Вопрос Таньтай Цзиня повис в тишине, и Хуа Мэй не могла подавить толики волнения, всматриваясь в лица сестер: в ошеломление Мо Нюй и подавленную растерянность Сы Ин. Но молчание было недолгим:       — …Ты хороший человек, Таньтай Цзинь, — и в этих словах он узнал тихую фразу, сорвавшуюся с губ Е Бинчан давным-давно.       Благодарность и признание.       И в те времена, и сейчас — за шанс прожить ту жизнь, какой не получила по рождению, но завоевывала своими силами.       Хуа Мэй не собиралась подслушивать личный разговор двух сестер, однако не смогла не вздохнуть облегченно, когда, замешкавшись, уловила обрывки их речи. Мо Нюй редко терялась в словах, но не знала, что сказать Сы Ин, чтобы не огорчить её; та избавила её от сомнений.       — Сестра. С тех пор, как твой дух был поврежден и восстанавливался тысячелетиями, моей надеждой было твое счастье, когда ты возродишься после стольких страданий. Владыка… Прежний владыка, — поправилась Сы Ин с блуждающей на губах горьковато-печальной улыбкой. — Оставил нас. Я клялась отдать жизнь за него или ему, если бы это потребовалось, но она была ему не нужна. Однако я не откажусь от своего слова.       — Сы Ин… — встревоженно встрепенулась Мо Нюй, но та качнула головой, останавливая возражения.       — Не оттого, что вижу в новом владыке его, — терпеливо пояснила Сы Ин. — Я была благодарна ему и обязана за свое спасение и за шанс на твое возрождение. Теперь же новый владыка дал тебе жизнь, которую ты хотела. Я желаю твоего счастья. Я счастлива тем, что он дал тебе.       Хуа Мэй заставила себя уйти.       На сердце стало неизмеримо легче. В конце концов, одержимость Сы Ин не выдержала привязанности к сестре и потеряла прежнюю силу, уступив радости за Мо Нюй.       Это стоило многих лет вложенных усилий.       Бессмертные, вопреки смутным ожиданиям, не беспокоили их, пусть даже недели было недостаточно, чтобы утверждать наверняка. Впрочем, Хуа Мэй подозревала если не вклад учителя в это затишье, то судьбу главы Цэня и его сына; едва ли хоть кто-либо из тех, кто принимал участие в суде или узнал о произошедшем из разлетевшихся со скоростью ветра слухов, рискнул бы повторить совершенные ими ошибки и разделить постигшую их участь.       Ей стоило обстоятельно поразмыслить над установлением более прочного мира с бессмертными мастерами, однако Хуа Мэй, ничтоже сумняшеся, отодвинула эти заботы в сторону.       Она ждала свою свадьбу пятьсот лет.       И растягивать ожидание еще на сотню-другую не собиралась.       

***

      — …Ты сегодня рассеян более, чем когда-либо, — Чжао Ю кивком указал на незаконченную партию вэйци, которая не продвигалась вперед уже четверть стражи.       Цюй Сюаньцзы хмыкнул, невесело и удивленно.       — Я поражен твоей собранностью в сложившихся обстоятельствах, — негромко признал он, покачивая головой в такт беспокойным мыслям.       — Обстоятельства, друг мой, — заметил Чжао Ю, лукаво щурясь. — Сложились как нельзя лучше.       — Действительно, — с отчетливо слышимой скептичной нотой отозвался глава клана Хэнъян. — Бог демонов возродился, один из основных кланов лишился лидера, твоя ученица оказалась бессмертной императрицей, не говоря уже об ученике — зародыше зла, что возвращает нас к началу перечня. Но это мелочи, не так ли?.. Пан Ичжи предсказал этот исход пятьсот лет назад и упорно отмалчивался на все вопросы. Небеса, как выяснилось, переигрывают партию, как вздумается, и в довершение всего моя дочь… Сусу беспокоит меня.       Он длинно вздохнул и устало потер переносицу.       — Мы не знали, что ей довелось перенести, — Чжао Ю сокрушенно устремил взгляд в пространство. — Одно это было для неё тяжело. Тяжелее оказалось только узнать, что, не будь искорки, ей не удалось бы предотвратить все те потери, которые терзали её сердце. Со временем Сусу станет легче.       — Так ли это? — неохотно усомнился Цюй Сюаньцзы. — Воспоминания, извлеченные Нефритом Истины, невозможно исказить. Мы с тобой сейчас живы и в добром здравии, потому что твоя ученица лишила Князя Тьмы шанса вырваться на свободу и ввести нас в заблуждение. Сусу это понимает. Боюсь, она будет видеть в этом свою ошибку, которой себе не простит.       — Одно могу сказать тебе с уверенностью, — Чжао Ю поймал взгляд друга. — Искорка не станет припоминать ей этих ошибок.       Раздался короткий смешок.       — Для Сусу это хуже, чем если бы ей указали на каждую оплошность. Пока все продолжат жить свои жизни, она будет оглядываться назад и сожалеть. Сусу действительно… никогда не забудет.       Чжао Ю вздохнул, нахмурившись и вспоминая истекающие болью и гневом слова искорки. Такие слова, сказанные в сердцах, отпечатываются в чужой памяти порой крепче удара.       — Понадеемся на время, — только и сказал он. — Пока же нам следует заняться теми вопросами, что не терпят отлагательств. Искорка и Цзюминь ясно дали понять, что не ищут вражды. Что думаешь об этом?       — Ты ведь догадываешься, старый лис, — усмехнулся Цюй Сюаньцзы. — Твоя ученица ловко раскинула сети… ах… Шуай — это о многом говорит, верно? Мир единственно возможен. Такова воля Небес. И нам воистину улыбнулась удача с тем, что юный бог демонов не жаждет крови бессмертных. Хотя, не буду кривить душой, основания у него есть.       — Цзюминь не из тех, кто поддается мгновенному порыву, — согласился Чжао Ю. — К тому же, прислушивается к искорке, а она доказывала свою осторожность пять столетий. Её желание простое — жить счастливо с тем, кого она любит. Её терпения хватило на половину тысячелетия, а жизненного опыта прибавилось в сравнении с той Шэнмин-хоу, какой она была, восходя на трон. Обострить отношения стало бы весьма опрометчивым действием.       Намек на предупреждение Пан Ичжи повис в воздухе.       — Не уговаривай меня, — наконец, ответил Цюй Сюаньцзы после недолгого молчания. — Лучше поделись идеями.       Широкая улыбка — почти ухмылка — Чжао Ю сулила встряску всему миру бессмертных.       

***

      Небесное озеро не менялось — сотни лет назад и сейчас, во всех исходах бытия оно оставалось постоянным.       Менялись только люди вокруг.       Шанс увидеть воочию последствия своих действий в ином развитии известной реальности представляется едва ли любому, но Ли Сусу казалось, что на душе было бы спокойнее, если бы она не знала всего того, что знала… Тань Шуай? Хуа Мэй?.. Так или иначе, Ли Сусу признавала ошибку.       Ошибка вкралась в её суждение с самого начала — Хуа Мэй, обладая грузом тяготящих знаний гораздо более превосходящим тот, что несла она, тем не менее, имела силы и волю… быть человеком. "Нам стоит поучиться быть людьми", так сказал дядя Чжао Ю, и Ли Сусу видела в этом свой главный промах. Все равно что просеивать зерно через решето со слишком крупными ячейками — глядя на обычного человека с высоты бессмертного, упустишь все. Но даже лишившись почти всех сил, став почти такой же, как окружавшие Е Сиу люди, Ли Сусу не приблизилась к пониманию тех, рядом с кем прожила год. Ей владели её чувства, встревоженная память, и в ослеплении ими она отмахнулась от всего, что было по-настоящему важно.       Она просто не заметила человека за тенью.       Тихие шаги за спиной заставили Ли Сусу рывком обернуться.       — Это лишь я, Сусу, — тепло улыбнулся ей дядя Чжао Ю.       Она вымученно приподняла уголки губ в ответ. Последние дни Ли Сусу проводила в уединении своего дома и берега озера, потому что каждое столкновение с учениками и мастерами теперь напоминало не столько о том, что когда-то терзало её душу, сколько о показанных Нефритом Истины картинах. Подумать только… Сколько раз, когда занимала место Е Сиу, она думала о том, как отодвинуть Хуа Мэй в сторону? Однажды ей даже удалось, но стоило ли оно того? Как избавиться от оторопи, наваливающейся всякий раз, как вспоминала, что её отец, дядя, Сяо Линь и многие другие живы, потому что это Хуа Мэй сумела отодвинуть в сторону её?       — Что беспокоит тебя, Сусу?       Слишком многое. Но она только покачала головой.       — …Я думала о том, что значит быть человеком, дядя, — помолчав, негромко призналась Ли Сусу.       — Вот как? — Чжао Ю заинтересованно склонился к ней, и искренняя улыбка тронула её губы в признании его стараний развеять её задумчивое настроение. — Ты пришла к чему-нибудь?       Гладь озера была такой спокойной. Небеса отражались в зеркале воды неискаженными.       — Я решила практиковать дао бессердечия.       Чжао Ю сбросил шутливость, глядя на неё обеспокоенно и серьезно.       — Сусу, ты уверена? Это не тот шаг, который стоит делать сгоряча.       — Я обдумала все, — Ли Сусу постаралась вложить уверенности в свой голос. — Я прожила обычным человеком пусть не целую жизнь, но год, однако не научилась такой быть. Мне было тесно в смертном теле, и я больше думала о скорейшем возвращении вместо того, чтобы найти ценность в том, что имела. Разглядеть людей за тенями… Если только вознесясь, я смогу увидеть их сердца и понять, то стану на этот путь без сомнений. Чувства застилают мне глаза… Путь бессердечия поможет их открыть.       Она перевела взгляд с озера на дядю и улыбнулась с извинением в каждой черте лица. Он явно имел возражения, но в твердости взгляда и в поджатых губах Ли Сусу читала, что он оставит их при себе, безошибочно чувствуя её решимость.       — Если ты приняла решение, — помедлив, произнес он. — Я не стану тебя отговаривать.       — Не беспокойся, — признательно кивнула Ли Сусу. — Я не забуду совершенных ошибок и не повторю их. Новый бог демонов очистил царство Шанцин от демонов и духов. Оно пустовало слишком долго.       Чжао Ю искал Сусу, ожидая найти её в смятении, как беспокоился её отец, но, по всей видимости, она уже нашла для себя ответ и определила свой дальнейший путь. Даже если позднее она изменит решение или оступится, её дом всегда будет здесь, а они всегда будут ждать. И он знал, что говорить об этом нет нужды.       — Ты уже присмотрела себе дворец, который займешь, став богиней?.. — вместо этого пошутил Чжао Ю.       Непроизвольно вырвавшийся смех Сусу успокоил его сердце.       Она справится.       

***

      Когда небеса не сгущались над головой мраком Кары, вид с пика Усмирения Зла открывался воистину завораживающий и перехватывающий дыхание. Сколько бы столетий ни проходило, сколько бы дорог ни было исхожено, Пан Ичжи так и не нашел места, где его сердцу было бы привольнее, чем в Сяояо.       Ощущай свободу, делай, что пожелаешь, ступай, куда хочешь, — он жил этим и неизменно возвращался домой.       В его душе царили мир и покой от того, что он сделал все, чтобы его дом был в безопасности.       Но одна мятущаяся душа все же находилась рядом с ним, растревоженная памятью прошлого.       — …Она вернулась в столицу, — "с ним", не добавил Пан Ичжи. Подумав, не стал договаривать даже "с ними". Разница была не так уж велика, а он еще помнил, как отвоевывал у друга вино, когда пятьсот лет назад на задании в городке в паре десятков ли от Сяояо до них донеслись слухи об указах о свадьбах императора.       — Знаю.       Неуверенный, не начать ли волноваться от такого лаконичного ответа, Пан Ичжи повернулся вполоборота к подошедшему ближе Сяо Линю. Отпечаток печали на лице друга не удивил, чего нельзя было сказать об отсутствии мрачной хмурости.       — Теперь ты знаешь, что она ничего не забыла, — в это мгновение Пан Ичжи всерьез задумался, утешает ли он Сяо Линя или сыпет соль на рану. — Будешь ли ты что-то с этим делать?       Сяо Линь усмехнулся.       — Я мог бы вновь найти её, — признал он. — Даже думал об этом, порывался… Но пресек это намерение. Однажды освободившись от меня, Бинчан не пожелала вернуться, когда мы встретились. Не имеет значения, что она притворилась, будто не знает меня. Цветы "были так нежны и прекрасны, когда расцвели… Их время прошло" — она сказала мне это вместо прощания. Что бы ни было между нами в прошлом, оно отцвело давным-давно.       — Ты не пожалеешь? — Пан Ичжи испытывал твердость его решения с настойчивостью. — Ведь ты видел, что в её сердце может найтись тебе место.       — …Ты прав, — помедлив, ответил Сяо Линь. — Видел. Видел, что в той жизни, которая не произошла с нами, я не смог доказать ей, что люблю её, а не чужие нити любви. Моя ошибка толкнула её на путь, приведший к смерти, и мне остается только гадать, как сложилось бы наше будущее, будь я внимательнее к ней, разгляди я её метания. Но это бесполезно — той жизни не было. Есть та, которую мы живем сейчас, и в ней я подвел Бинчан неоспоримо хуже.       — Ты совершил оплошность, не обдумав…       — Я не о том, что подверг её опасности, — перебил Сяо Линь. — Вернее, не только об этом. Это стало лишь венцом того, что я вновь её не понял. Не разгадал её сердца и того, в чем она нуждалась. Я пытался дать ей то, что, как мне казалось, было ей нужно, и был неправ.       Пан Ичжи мелко покивал, будто бы в ответ собственным мыслям.       — И ты не попытаешься исправить ошибку, зная, где её совершил? Позволишь ей уйти с Таньтай Цзинем?       Вслед за смешком Сяо Линь позабавленно улыбнулся, распознав замысел друга.       — Проверяешь на прочность?.. Ни к чему. Не все зависит от моих желаний, и я не могу пренебречь тем, что чувствует Бинчан, — я уже обжегся на своей самонадеянности. Некоторые ошибки невозможно исправить; единожды предав её доверие, я не верну его, если она не захочет дать мне шанс.       Он ненадолго замолчал, глядя на облака, цеплявшиеся за пики горы Бучжао.       — …Я буду уважать её желание. Таньтай Цзинь, — улыбку Сяо Линя оттенила горечь, — в детстве стремился подражать мне и пытался учиться испытывать и проявлять чувства, руководствуясь моим примером. Иронично, но настало время, когда мы поменялись местами. Мне следует поучиться у него — видеть истину, прислушиваться к другим, распознавать их желания и надежды и действовать исходя из них, а не моих личных представлений о чужом благе.       Пан Ичжи приподнял уголки губ, мысленно вздыхая с облегчением.       Наконец, он понял.       — Тогда… У тебя есть мысли, что будешь делать дальше?       Сяо Линь обозначил поднятие плеч.       — Открыты все пути, лишь назад нет дороги, — ответил он просто.       — Бог демонов не тронул бессмертных, а бессмертные не решились его провоцировать; если стороны приложат усилие, затишье обернется миром, — заметил Пан Ичжи. — Хотя, думается мне, вспышек так или иначе не миновать, вражда была слишком долгой. Значит, пойдем ловить искры, чтобы не спалить все достигнутое дотла.       — Пойдем? — с ударением на слове уточнил Сяо Линь.       — Разумеется, вдвоем! Одному скучно, как я могу позволить другу совсем затосковать?.. — Пан Ичжи толкнул его локтем в бок и удовлетворенно кивнул, услышав смех.       На пике Усмирения Зла, наконец, был распутан узел судеб, связавший три реальности; отсюда им предстояло двигаться дальше — каждому по своему пути.       Предсказания не лгут, но и не дают точных ответов. Толкуя их, Пан Ичжи всегда оставлял место проискам судьбы и помыслам людей, и ему отрадно было знать, что друг, несмотря на свое упорство, все же нашел в себе силы отпустить прошлое. Ведь не только Сяо Линь удерживал потерявшие смысл воспоминания — они так же держали его, мешая идти вперед.       Но теперь на сердце Пан Ичжи стало действительно спокойно.       Все разрешилось к лучшему.       Три мира стоят на пороге новой эпохи — и они войдут в неё, оставив пережитое прежде позади и не увлекая за собой в грядущее старые разногласия. Ведь Сяо Линь сказал верно…       Открыты все пути.       

***

      Хуа Мэй представить не могла, насколько в действительности она отвыкла от дворца. Пребывание в клане совершенно не напоминало дворцовую жизнь, несмотря на то, что и там были свои подводные течения; знакомиться с этой жизнью пришлось заново.       В прошлом она узнавала дворец, каким он был, лишь несколько месяцев — в тот год, что императрица-невеста занимала трон, все казалось погруженным в сонное затишье, оттененное скорбью. Он давно воспрял ото сна, живя своей жизнью под бдительным оком Пянь Жань, но загудел, как пчелиный улей, едва рука об руку в открытые врата вошли Шэнмин-хоу и У-ди.       Возвращение императора предвестили лишь оживленные стайки сорок, но даже в такой малости вскоре после Циси люди усмотрели знамение — и не ошиблись. Пусть за столетия образ Таньтай Цзиня стерся из людской памяти, лик его невесты был бережно храним в ней и узнаваем, а сопровождение Стражи теней напоминало о происхождении правителя.       Благополучие племени Июэ Хуа Мэй и Таньтай Цзинь проверили в то время, в течение которого подготавливали свое возвращение. К их немалому облегчению и радости, племя, оказавшись в родных местах, незамедлительно принялось восстанавливать селения, почти исчезнувшие с ходом времени. Не было потерянности или печали — для людей Июэ пятьсот лет остались лишь долгим сном, и жизнь их продолжалась. По настоянию старейшин те Стражи теней, что некогда ушли с племенем на реку Жо, последовали за сыном их принцессы, чтобы позже присоединиться к потомкам тех, кто остался позаботиться о Шэнмин-хоу, а затем и о выбранном ей наместнике.       Хуа Мэй не смогла сдержать улыбки, когда увидела тщательно скрываемое удивление Таньтай Цзиня, обнаружившего во время их неторопливого шествия через город ко дворцу демонов среди горожан — в изрядных количествах. Разумеется, он помнил её рассказы о том, что уже не первое столетие Е Цинъюй и Пянь Жань мало-помалу учили людей и демонов уживаться друг с другом, но услышать подобное и принять на веру ему оказалось проще, чем увидеть и убедиться в том, насколько это истинно.       Это не было задумано… Но когда демоны в толпе заволновались и стали кланяться своему возродившемуся владыке, это было расценено людьми как знак Небес гораздо более говорящий, нежели любой другой. Хуа Мэй могла перебрать в памяти десятки добрых предзнаменований, но ни одно не сравнилось бы с простейшей логической цепочкой — много лет назад Небеса изъявили свою волю, сохранив жизнь зародышу зла и возведя его на трон, который он занял как милосердный и справедливый правитель. Спустя века ожидания император-ворон вернулся как бог демонов, и Небеса приветствовали его, а демоны (которые оказались не так страшны, как рисовали старые сказки, если желали перешагнуть культурные различия и видели встречный шаг) признавали над собой власть У-ди, столь любимого людьми.       Было ли это стечением обстоятельств или же очередной шуткой Неба, по-доброму посмеивавшегося над своими любимцами — любимцами судьбы, Хуа Мэй не знала, но подарила легким облакам лукавую улыбку, воздавая мысленную благодарность.       Во дворце их встречал Е Цинъюй — и если кто-то не пытался держать лицо, то это был именно он, потому что облегчение, испытываемое им, не поддавалось описанию. Хуа Мэй заподозрила, что генерал Е едва не прослезился, радуясь перспективе наконец-то свалить власть на того, кто выпал из жизни на пятьсот лет.       Что её удивило, так это отсутствие возражений со стороны собрания министров, но, как ей показалось, это наверняка было временно. В конце концов, им, поколение за поколением, приходилось мириться с бессмертным правителем, и его нрав был известен и изучен хорошо; возможно, они полагали, что вернувшийся император станет охотнее склонять слух к их речам. Сохранили ли хроники то, как Таньтай Цзинь отстоял свое намерение жениться на бывшей служанке?.. Даже если нет, они могли бы сделать выводы, по меньшей мере, из легенды, пошедшей на новый виток популярности в народе. Но, думалось Хуа Мэй, они все равно попытаются прощупать почву, и если кто-то не придал значения упрямо вспыхнувшей на мгновение демонической метке, им неизбежно придется сделать это позже.       Хуа Мэй закономерно ожидала возмущения кланов бессмертных, как только до тех дошла бы молва о возвращении У-ди — как следствие, о воцарении над людьми бога демонов и становлении бессмертной ученицы клана императрицей уже на основании супружества, а не одного только указа императора, — но получила только письмо от учителя с поздравлениями с грядущей свадьбой и недвусмысленным намеком не забыть пригласить его на торжество. Вслед за этим письмом пришли послания от Нянь Байюя, Цяо Хуэй и Фуя, наблюдавшими за ситуацией из клана Хэнъян. С тех пор, как Нефрит Истины открыл её воспоминания собранию бессмертных мастеров, а слухи разнеслись широко по миру совершенствующихся, все их связи в кланах всколыхнулись — никто не знал, как быть теперь с обретенным знанием. Они собирались вернуться в столицу, но задержались, чтобы проследить, как успокаиваются круги на воде.       Их письма объясняли молчаливое попустительство бессмертных просто — Чжао Ю договорился с Цюй Сюаньцзы, и, воспользовавшись авторитетом глав основных кланов, они провели несколько собраний, стараясь уравновесить шаткое положение и склонить большинство к идее сохранения мира с новоявленным богом демонов. Как бы ни были категоричны по отношению к демонам многие мастера, нельзя было оспорить тот факт, что темный владыка, заинтересованный только своим семейным счастьем, бесконечно лучше владыки, получившего основание и испытавшего желание истребить все кланы. Потому спустя шичэни споров до хрипоты все они сошлись на том, что благоразумнее не трогать бога демонов, чтобы он продолжал игнорировать их существование.       Иными словами, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешало нарвавшихся на конфликт бессмертных — додумала Хуа Мэй скрытый между строками посыл.       Она смеялась до упаду, представляя — что только не лезло в голову!.. — песочницу, вокруг которой на цыпочках ходили мастера, приглядывающие за возродившимся богов демонов, строящим замок и играющим в императора смертных. Впрочем, в каждой шутке есть только доля шутки — самомнение большинства бессмертных было таково, что для них сложившаяся ситуация выглядела схожим образом. Хуа Мэй надеялась, что все случившееся убавит их самонадеянность.       Дни складывались в недели, пока волнение стихало, а Е Цинъюй передавал дела Таньтай Цзиню. Это напоминало Хуа Мэй о первых месяцах во дворце, когда она впервые приехала в Цзин, но разница все же была велика — теперь она точно знала, каково её положение, и несла его с легкостью, какой прежде еще не испытывала.       В этот раз Таньтай Цзинь не спешил с выбором благоприятного дня, желая дождаться весны; и Хуа Мэй, поразмыслив, поняла, отчего его глаза так сияли, когда он заводил с ней осторожный разговор об этом.       Цзинь-эр хотел свадьбу во время цветения сливы мэйхуа.       Это растопило её сердце. Хуа Мэй готова была подождать несколько месяцев, чтобы порадовать его этим; к тому же, ей было, чем заняться во дворце, и она вникала вновь в его дела, которые долгое время вела Пянь Жань, обрадованная возможностью снять с себя их часть.       Был лишь один разговор, которого они с Таньтай Цзинем избегали месяцами, оставив его в подвешенном состоянии, пока не уляжется смятение.       Уже распускались первые цветы сливы на укрытых снегом ветвях, когда Таньтай Цзинь упомянул об этом — сама Хуа Мэй не знала, с каких слов начать объяснение.       Они вновь, как и прежде, проводили время в её покоях, и в её руках была игла, которой она расшивала растянутую в пяльцах свадебную вуаль, а он расслабленно наблюдал, как споро ложились стежки на тонкую материю. Когда Цзинь-эр занял трон во второй раз, Хуа Мэй возобновила привычку заплетать ему косы племени Июэ, и, кажется, её манера играть с ними передалась и ему — пока он смотрел на её рукоделие, его пальцы бездумно тянули кончик тонкой косы.       — Сяо Хуа…       — Хм? — не отрываясь, издала вопросительный звук Хуа Мэй.       — Я не спрашивал, но это все еще волнует меня… Может быть, ты хотела бы слышать имя Тань Шуай?       Пальцы дрогнули, едва не выпустив иглу, и Хуа Мэй отложила пяльца от греха подальше, садясь вполоборота к Таньтай Цзиню. Он смотрел внимательно, и в его глазах она не увидела даже тени осуждения или расстройства из-за того, что она целую жизнь молчала о… другой жизни.       — …Ты не сердишься? — непроизвольно вырвалось у неё.       На его лице отразилось непонимание, и она неловко пояснила:       — За то, что не рассказала раньше…       — Нет, — спокойно ответил Таньтай Цзинь, словно у него действительно не было повода. — Сяо Хуа, ты думаешь, меня расстроит то, что ты заботилась обо мне? Уберегла прах матушки? Любила меня всем сердцем?       — Не то, что я делала, — руки Хуа Мэй беспокойно смяли ханьфу на коленях. — Но мои мотивы…       — Разве тобой двигало не сострадание? — вопрос был риторическим, они оба это знали.       — Да, но стоявшие за ним причины…       Таньтай Цзинь подался ближе к ней, заставив замолчать и сосредоточиться на чуть насмешливой и доброй улыбке, изогнувшей его губы. Кажется, этот разговор начал его забавлять.       — Разве у тех, кто причинял мне боль, была причина это делать? — спросил он тихо, склоняя голову набок, и её глаза невольно расширились. — Почему у тебя должна быть причина для сострадания?..       Хуа Мэй задохнулась ответом, дыша часто и совсем потерявшись в заполнивших голову словах. Никогда прежде Цзинь-эр не возвращал так сказанное ей, разбивая охватившее её смятение.       — Ты сказала, сострадать значит разделять чьи-то чувства. Проявлять понимание и стараться утешить. Делает ли кто-то это безотчетно, к каждому живому существу?.. Или же сострадание означает также выбор сделать это? Сяо Хуа, я научился тому, чему ты учила меня. Разделив мои чувства, ты взглянула на мир с моей стороны, добровольно приняв решение так поступить и последствия этого решения в том числе. Сострадание не может быть неискренним. Иначе оно перестает им являться.       Хуа Мэй боялась сомкнуть веки, потому что не хотела уронить застившие глаза слезы. В сравнении с тем, каким он был, когда они говорили впервые, Цзинь-эр так вырос над собой… В конце концов, они пришли к тому, что именно он напомнил ей о природе сострадания, когда она запуталась в собственных намерениях.       — Все, что ты сделала, было от чистого сердца. Как Тань Шуай и как Хуа Мэй, ты помогала мне, уберегала от ошибок и вкладывала душу во все, что сделала ради меня. Не сомневаюсь, что мог бы совершить опрометчивую глупость, узнай я раньше о том, что знала с самого начала ты. Я понимаю, почему ты умолчала о своей прошлой жизни, но… Все же, когда от этого зависело наше благополучие, ты не просто рассказала, но позволила чужим тебе людям увидеть то, что мы оба предпочли бы оставить между нами. Меня расстроило только то, что это было выставлено на их суд. Но не твое молчание.       — Я… — Хуа Мэй растеряла все слова, не зная, что можно ответить, но Таньтай Цзинь не собирался требовать от неё объяснений.       — Я спросил о твоем прошлом имени, потому что ты нередко вспоминала его в этом воплощении. В детстве… и когда мы навещали твою семью. Ты вновь писала свое имя на песке… Если ты желаешь называться им, я хотел бы знать об этом.       Хуа Мэй почувствовала, как теплеет в груди и сердце бьется быстрее, не зная, чего в нем больше: благодарности, счастья или любви.       — Цзинь-эр… Тогда на берегу я действительно вспоминала детство, но не солгала, сказав, что думала о далеком прошлом. Тань Шуай осталась в прежней жизни. Я цеплялась за неё, когда бытие маленькой Хуа Мэй, чужой в собственной семье, казалось холодным и одиноким. Но с тех пор, как я решила жить новой жизнью, какой бы она ни была, моим настоящим стала Хуа Мэй. Пусть память о перерождении осталась со мной, я не та же, что в прошлой жизни. Тань Шуай была такой беззаботной… Путь Хуа Мэй был извилистее, и это оставило свой отпечаток. Поэтому не терзайся этим вопросом. Рядом с тобой всегда была и остается Хуа Мэй.       Улыбка Таньтай Цзиня стала ярче, а в глазах поселились искорки невысказанной, но всем сердцем прочувствованной радости.       — …Стало быть, Хуа Мэй уступит мне ненадолго свою вуаль?       Она озадаченно моргнула, прежде чем поняла, что он говорит о цветах, которые традиция предписывала вышивать жениху и невесте. Пяльца были переданы осчастливленному императору, и, наблюдая за тем, как он продолжает уже начатый ей лотос, Хуа Мэй задумалась о насущном.       А именно…       Упаси Небеса, если кому-то вздумается повторить срыв свадебной церемонии, как то было пятьсот лет назад. Она чувствовала, что и само Небо сердито плюнет молнией, если долгожданное зрелище будет сорвано, но все же…       — Цзинь-эр, если кто-нибудь снова испортит нашу свадьбу… — Хуа Мэй недобро прищурилась. — У бога демонов появится конкурент.       Таньтай Цзинь несдержанно фыркнул и, отложив рукоделие в сторону, повернулся к ней, кладя ладони на её плечи и бережно сжимая.       — Сяо Хуа, ты никогда не будешь конкурентом богу демонов…       — Вот оно как?       — …но уже целую жизнь назад и навеки… Ты стала его бесценным и возлюбленным союзником.       Хуа Мэй прикусила нижнюю губу, чувствуя, как пощипывает в носу и увлажняются глаза. Она не могла отвести взгляд от лица Цзиня, от его улыбки, нежность которой согревала душу как ничто другое, от глаз, лучившихся тихой радостью, теплом и любовью.       — И как ты можешь говорить такие вещи совершенно невозмутимо, а от невинной шутки рдеешь?.. — пробормотала она смущенно, как еще в те времена, когда не понимала, что влюбилась в него безоглядно и всем своим существом, и краснела всякий раз, как он оказывал ей внимание и проявлял заботу.       — Они идут от сердца, — тихо ответил Таньтай Цзинь и привлек её в объятия, сделав вид, что вторую часть её риторического вопроса не расслышал.       Спрятавшись в его руках от всего мира, по глупой привычке вцепившись в его косу и дыша знакомым, таким родным запахом, Хуа Мэй замерла в этом моменте счастья — одного на двоих, безграничного — счастья, за которое они так долго боролись.       Они противостояли условностям, предубеждениям; праведности, отказывавшей в справедливости, — и справедливости, навязанной представлениями о праведности; одному воплощению тех представлений — и всему миру бессмертных.       Теперь они здесь. Они боролись и сами творили свою судьбу — что бы там Небеса ни вытворяли.       Ничто не предначертано, пока есть воля выбирать. Не имеет значения, что предрекал прежний бог демонов, что загадывало небо, неважно, чего страшились бессмертные; выбор сделан — и они пришли к своему счастью.       Хуа Мэй умиротворенно улыбалась, прикрыв глаза и наслаждаясь покоем в объятиях Таньтай Цзиня.       Они заслужили это.       

***

      — …Знай, если снова вздумаешь отослать всю прислугу, я проигнорирую это, будь оно просьбой или приказом, — Цяо Хуэй погрозила гребнем в отражении зеркала, сурово сведя брови к переносице. Они с Нянь Байюем и Фуя вернулись в столицу за десять дней до свадьбы, и Цяо-цзе намеревалась оставаться столько, сколько потребуется для пригляда за её младшими. По крайней мере, путь в клан, если они пожелают, был им открыт — глава Цюй не собирался чинить им препятствий.       Хуа Мэй немного нервно рассмеялась.       — Признаться честно, у меня дрожат колени.       — Смею надеяться, от нормальных переживаний невесты, а не от дурных предчувствий, — проворчала Цяо-цзе. — Я не оставлю тебя без присмотра, пока не передам с рук на руки жениху.       …Хуа Мэй просто не знала меры собственной сговорчивости, ведь за ней приглядывала непрерывно только цзецзе, а Мо Нюй и Пянь Жань попеременно то проверяли готовность дворца к церемонии, то бдительно осматривались в поисках недоброжелателей. Ей лишь спустя несколько дней со смехом и содроганием рассказали, что объединенных сил Нянь Байюя и Е Цинъюя на Таньтай Цзиня не хватило, и беспокойного жениха удерживали от преждевременных поисков невесты при помощи Сяо Линя и Пан Ичжи, звенящего своими монетами и с ослепительной улыбкой уверяющего, что на этот-то раз свадьба пройдет как задумано. Вопрос — кем задумано? Небесами?.. Немудрено, что Цзинь-эр издергался в ожидании, и то, что благодаря Нефриту Истины он увидел нападение на Хуа Мэй, когда она готовилась к сорванной церемонии, не помогало ему обрести душевное равновесие. Ей даже не хотелось представлять, на какие ухищрения шли друзья жениха, чтобы заставить его следовать свадебной традиции.       — Остались верхний слой и вуаль… И нет, я не выйду!       С губ Хуа Мэй вновь сорвался смешок.       — Я не собиралась просить об одиночестве, Цяо-цзе. Время одиночества, наконец, прошло. Я не хочу к нему возвращаться, поэтому… Помоги мне закончить с приготовлениями.       — Не терпится к нему? — понимающе усмехнулась Цяо Хуэй, споро оправляя слои алых одежд невесты.       — Если помнишь, я мечтала об этом еще до того, как ступила на земли Цзин, — улыбка с тенью светлой печали изогнула губы Хуа Мэй, и они обе вспомнили те месяцы, что поддерживали друг друга только они — и робкая надежда одной служанки.       С тех пор много воды утекло, но связь между ними стала лишь крепче.       — Эта вуаль намного прозрачнее прошлой, — вполголоса заметила она, когда Цяо-цзе расправила почти невесомую ткань, готовясь закреплять её на украшениях.       — Мера предосторожности, — многозначительно приподняла бровь Цяо Хуэй. — Чтобы совершать поклоны пришла совершенно точно настоящая невеста.       Хуа Мэй не знала, смеяться или плакать, поэтому просто послушно замерла, переставая вертеть головой. Цяо-цзе, однако, не торопилась, и любопытство победило, заставив оглянуться и проследить за её взглядом в окно.       На цветущей ветви сливы устроились две сороки, заглядывающие в покои блестящими глазками. Это присмотр от Цзинь-эра или?..       — Доброе знамение, — усмехнулась Цяо Хуэй. — Двойная радость за две свадьбы — ту, что не получила, и ту, что грядет.       — …Иногда мне кажется, что я во сне, — вдруг призналась тихо Хуа Мэй. — Будто так устала от ожидания, что не имею сил проснуться от грезы, в которой исполняется все, о чем так долго мечтала. Как мне поверить в реальность происходящего?..       Цяо Хуэй помолчала, принимаясь закреплять вуаль, но за её задумчивостью читался поиск ответа.       — …Сегодня все станет настоящим, — наконец, проронила она. — Я долго цеплялась за прошлое, Сяо Мэй. Так упорно, что будущее представало туманным и полным неопределенности. Решение выйти замуж во второй раз не далось мне легко; может быть, в глубине души я боялась вновь овдоветь… Но Байюй не отступал. Я благодарна ему за это. Мне казалось, меня устраивала та жизнь, которую я вела, однако теперь знаю, сколько новых цветов он привнес в неё. Моя жизнь никогда не была ярче и реальнее, чем сейчас. Поэтому, Сяо Мэй, не думай ни о чем. Надень вуаль и иди к своей судьбе. Все сомнения уйдут, как только дотронешься до его руки и посмотришь в его глаза. Останется только осознание его реальности. Вашей общей реальности.       Пелена полупрозрачной ткани, расшитой лотосами, опустилась перед глазами, и Хуа Мэй сделала глубокий вдох, успокаивая взволнованное сердце.       Цяо Хуэй была права.       Настало время ей идти к своему будущему, ради которого было столько пережито.       Холод солнечного дня коснулся её лица, расцветив румянцем щеки, но Хуа Мэй не ощущала его, согретая поддержкой следовавших за ней друзей. Её путь устилали лепестки мэйхуа, а небо было таким ясным и чистым, что хотелось бросить в него испытующий взгляд и пожелать приятного зрелища. Но Хуа Мэй только улыбнулась, оставляя ребячество, — там, впереди, ждала её судьба.       Если бы её попросили представить семейный портрет, она без промедления вообразила бы эту картину — у подножия лестницы императорского дворца собрались все, кто был дорог её сердцу. Будь то обычные люди, ради этого дня ступившие на путь совершенствования, или демоны, роли не играло; каждый из них был членом её семьи, остававшейся с ней в самые трудные времена.       Все, что было пройдено и преодолено, стоило того, чтобы стоять сейчас рядом с ними, вместе, на пороге новой страницы жизни.       На глазах Хуа Мэй непроизвольно выступила влага, когда её взгляд прикипел к Таньтай Цзиню. Он смотрел на неё так отчаянно пристально, что шутка Цяо Хуэй о мерах предосторожности шуткой уже не казалась; и момент, когда напряжение ушло из его плеч, она увидела сразу — с будто осветившимся изнутри лицом и облегченно-счастливой улыбкой.       Вкладывая пальцы в его теплую ладонь, она прочувствовала то, о чем говорила ей Цяо-цзе. В один миг не осталось ничего: ни прежних волнений, ни боя барабанов на краю слуха, ни слепяще яркого солнца — все это потерялось, перекрытое ощущением её единственной точки опоры. И пусть их руки едва соприкасались, это касание было самой нерушимой константой её бытия.       — …Поклон Небесам!..       Хуа Мэй склонилась в глубоком признании.       Пусть её перерождение походило на шутку, зашедшую слишком далеко, она обрела счастье в этой жизни, и за этот шанс была искренне благодарна.       — Поклон родителям!       И вновь Хуа Мэй поклонилась — с истовой благодарностью к женщине, что подарила жизнь Таньтай Цзиню. Июэ Жуань Жуань не имела возможности обнять своего сына, воспитать, увидеть, как он взрослеет, но она знала его сердце, горячо любила и не сомневалась, уступая шанс на выживание ему. Хуа Мэй не могла найти слов, которые выразили бы те чувства, что теснились в её груди при одном взгляде на поминальную табличку наложницы Жоу, и могла лишь склониться перед ней, укрепляясь в стремлении сдержать все данные её сыну обещания.       — Поклон жениха и невесты друг другу!..       Хуа Мэй замерла лишь на мгновение, чтобы встретить взгляд темных глаз. Они слегка мерцали красноватым — должно быть, Таньтай Цзинь с трудом справлялся с эмоциями. Она понимала; её собственная ци бежала по меридианам быстрее, обещая вскоре укрепить ядро.       Бог демонов и бессмертная.       Кто-то мог бы сказать, что они противоположны друг другу, и Хуа Мэй даже не стала бы возражать, подтвердив это уверенно и гордо. Свет и тень неразделимы, порождая друг друга в вечной взаимосвязи с жизнью; с поклоном она отдавала должное упорству и воле, которые привели их в это место, в этот день и в новую жизнь.       Выпрямившись, Хуа Мэй взглянула в лицо своего уже мужа. На мгновение её дыхание сбилось от осознания реальности происходящего — не было ничего более настоящего, чем человек напротив неё, которому она без сомнений отдала свое сердце, взамен получив его. Счастье щекоталось в груди, переполняло её, прорываясь в свете улыбки и непрошеной пелене слез, трепещущих на ресницах, но не упавших на щеки.       Хуа Мэй обещала Таньтай Цзиню, что слезы будут проливаться только от счастья.       И все же не хотела плакать. Слез уже было выплакано слишком много — так пусть её чувства будут услышаны со звонким смехом.       Она уверена, что и Цзинь-эр думал так же, тихо смеясь, когда сжал её ладони в своих.       Торжество запомнилось ей смутно, пусть и было её свадьбой; она ждала столько лет не дня, когда наденет алые одежды и совершит три поклона, а того, кто стал в этот день её мужем. Церемония имела для неё лишь символическое значение, и ожидание супруга в общих покоях воспринималось намного острее, чем подготовка к свадьбе.       Все намерения требовали завершенности. И Хуа Мэй хотела, чтобы в эту ночь они с Таньтай Цзинем принадлежали друг другу без оглядки на приличия и традиции.       В огнях свечей вуаль казалась непроницаемее, чем при свете солнца, поэтому она не сразу заметила его приближение — волнуясь, Цзинь-эр поддавался некоторым привычкам, и манера двигаться бесшумно была одной из них. Не знай Хуа Мэй, что никто, кроме него, не приблизится к ней в этих покоях, вздрогнула бы от неожиданности, но Таньтай Цзиню она доверяла легко и абсолютно, поэтому лишь качнулась ему навстречу, когда он медленно, словно намеренно продлевая это мгновение, поднял вуаль с её лица.       Свечи располагались так, что одна половина его лица была освещена и видна до малейшей черты, а другая скрывалась в падающей тени, — воплощение единства света и тьмы в одном человеке, боге, демоне. Хуа Мэй знала, что, глядя ей в глаза, он видит то же самое, будто в странном зеркале, и, не находя слов, уступила порыву и подалась к нему, прикрывая глаза и касаясь его губ своими.       Им надлежит быть едиными.       Их души нашли друг друга и переплелись, их сердца были доверены друг другу, а помыслы текли в одном потоке — им оставалось лишь прильнуть к другому, преодолевая последнюю ступень и объединяясь и телами.       Хуа Мэй чувствовала, как скользят по её плечам его ладони, зарываются в волосы, оглаживают спину, и, невольно улыбнувшись в неторопливый поцелуй, поощрила его, так же неспешно водя пальцами по его поясу, ослабляя затянутую материю. Цзинь-эр прерывисто вздохнул, на мгновение отстранив свое лицо, и под его полуприкрытыми веками она увидела, как блеснули глаза. Эмоцию Хуа Мэй не распознала, но, обозначив легкий смешок, сократила то малое расстояние, что разделяло их губы, и позволила рукам быть смелее. Разрешению Цзинь-эр внял с готовностью, и почти сразу она ощутила, как сползает верхний слой свадебного одеяния с её плеч.       Им некуда было спешить, но время само заторопилось, когда шелк упал на пол рядом с супружеским ложем — а, может, это только казалось Хуа Мэй. Сердце стучало быстро, словно стремясь к человеку, гладившему её обнаженное тело кончиками пальцев то ли нерешительно, то ли благоговейно; она, сомкнув объятия за его плечами, настойчиво потянула его к себе, больше ничего так не желая, как ощутить его тепло ближе, окунуться в него и дарить свое в ответ.       Всю эту ночь… и всю жизнь.       Быть вместе.       Заботиться о любимом человеке, вкладывать душевное тепло в то, что делает для него, поддерживать его — и становиться счастливее.       Любить друг друга.       Хуа Мэй льнула к Таньтай Цзиню, а он прижимался к ней, и если бы им не нужно было восстанавливать сбитое дыхание, они не прерывали бы поцелуев, чтобы продолжать делить один вдох на двоих.       Но у них был целый мир, и каждый день в нем они могли дышать одним воздухом, не размыкая рук.       У них была целая вечность, чтобы дышать, касаться друг друга и жить.       И когда рассветное солнце залило императорские покои, омывая ласковым теплом и нежным розово-оранжевым светом сплетенных в объятиях спящих возлюбленных супругов, сами Небеса были чисты и спокойны, обходя тучами их дом далеко стороной.       Таковы их жизнь и судьба.              

***

      

      

Годы спустя

             Рассвет позолотил резные карнизы и изогнутые коньки крыш столицы, и небо было чистым — лишь полупрозрачные мазки облаков на ясной синеве стыдливо розовели, медленно рассеиваясь вслед за ушедшей ночью.       Утро седьмого дня седьмого месяца дышало прохладой и свежестью, но Таньтай Чжэньсинь не уходил с открытой террасы, положив ладони на ограждение и глядя поверх императорских садов и города за пределами дворцовых стен на горизонт, где восходило солнце. В этот день, завершающий неделю Фестиваля Воды, — в Циси — он ждал своих родителей, по традиции озаряющих столицу империи своим присутствием и благословением каждый год в сорочий праздник.       Шэнмин-хоу и У-ди правили рука об руку, справедливо и милосердно, до тех пор, пока не повзрослел рожденный в их союзе сын.       Таньтай Чжэньсинь взрослел много дольше, чем обычные человеческие дети; но стоило ли удивляться этому, когда его отцом был бог демонов, а матерью — вознесшаяся богиня судьбы?.. Её дворец в царстве Шанцин чаще пустовал, чем наполнялся смехом и разговорами; та же участь постигла и дворец в Пустынной Бездне — оба божественных владыки предпочитали не разлучаться и вместе путешествовать по трем мирам и четырем континентам, заботясь о вверенном им Небесами балансе.       Однако они всегда возвращались.       Несмотря на то, что люди и демоны стали учиться уживаться друг с другом намного раньше, чем поженились его родители, именно рождение Таньтай Чжэньсиня стало точкой невозврата наступившей эпохи, и, взрослея, он наблюдал, как меняется мир вокруг него.       Не теряли яркости и тепла воспоминания о том, как он сидел на коленях отца, пока тот был занят прошениями, докладами и указами, и норовил поставить отпечаток выпачканной в туши детской ладошки вместо императорской печати. Так же ясно помнилось, как мать объясняла ему премудрости языка цветов и, смущенно розовея, показывала платок под чарами сохранения, на котором отец собственной рукой вышил примулы, чтобы подарить ей их вместе со своим сердцем. Отчетливо всплывали перед внутренним взором и картины того, как убегал от Е-гуйфэй, невпечатленной его чистосердечной попыткой украсить её покои живописью.       Е-гуйфэй оставалась во дворце на протяжении всего срока правления его родителей, будучи их верным другом и советницей — и заодно, к печали одного маленького непоседы, его наставницей. В нынешнее же время она властвовала в Бездне в отсутствие бога демонов и была более известна как госпожа Мо. Давно не находилось такого отчаянного демона, что осмелился бы бросить ей вызов и оспорить её право замещать владыку на троне — главным образом, не потому, что она отстаивала место, о котором заботилась, а из-за того, что отец однажды узнал об этом. Мало кто решился поднять голову после доходчивого объяснения разгневанного божества, что драгоценная супруга имеет его безоговорочное доверие и дозволение оберегать трон Бездны, пока он и его императрица исполняют свой долг.       В немалой степени этим долгом был пригляд за высшими демонами Сы Ин и Цзин Ме. С тех пор, как мир между бессмертными и демонами стал укрепляться, этих двоих по поручению владыки часто видели на местах разливов рек и потопов осушающими землю. Нередко, вспоминая старые времена, они могли переусердствовать… Но их маленькие шалости исправляли бессмертные мастера, насылая туманы и умеренные дожди на засушливые районы. А присматривать приходилось затем, что раз или два происходил прецедент замкнутого круга взаимной вредности.       И разве мог Таньтай Чжэньсинь забыть пору юности, когда на пороге взросления вдруг взглянул на задиристую Е Таоци, так раздражавшую его в детстве, совершенно другими глазами и посвятил годы, чтобы добиться её внимания, пока лисица крутила хвостами и дразнила его?..       Е Таоци родилась раньше него, и в детстве эта разница в несколько лет была слишком существенна для гордости маленького принца, над которым насмешничала дочь генерала. Таньтай Чжэньсинь не раз душил в себе порывы слезно нажаловаться родителям на остроязыкую лису, что отрастила самонадеянность раньше хвостов, — знал, что та прознает (не иначе, чем из задушевных разговоров их матерей) и задразнит пуще прежнего.       Несмотря на испытываемое когда-то желание покинуть двор, генерал Е с супругой до сих пор жили в собственном крыле дворца, лишь время от времени уезжая в путешествия, чтобы сменить обстановку; и причина, наверное, была в том, что за время пятисотлетнего правления наместника Е тот слишком привык блюсти все дела лично и оставить заботу о войске не смог. Хотя нельзя было отрицать, что военачальники многократно ходили к нему на поклон, обращая просьбы о наставлении к прославленному генералу двух эпох. Это не смог пресечь Таньтай Цзинь, нередко слушавший ворчание друга, и Таньтай Чжэньсинь вплоть до этих лет тоже искал способ отучить их от этой практики и облегчить нагрузку тестя, любившего на неё пожаловаться, но самостоятельно не принимавшего никаких мер. Возможно, отец потому и не сделал ничего, что то было просто сетованием, не имевшим реальных поводов для беспокойства.       И да, после долгих лет охоты на лисицу Таньтай Чжэньсинь все же стал зятем генерала Е Цинъюя.       Глядя на родителей, он с детства думал, что любовь нежна и согревает душу… И понимал, что не ошибся. Просто сам он не был своим отцом, а Тао-эр была совсем не похожа на его мать, и их любовь полыхала костром, фыркающим искрами во все стороны.       Их наследие — оживленная и смотрящая на мир с любопытством Таньтай Янь — сейчас сладко спала в своей колыбели в смежных покоях.       По его предплечью скользнула изящная рука, тепло которой отчетливо чувствовалось сквозь тонкие спальные одежды — в столь ранний час император презрел верхние слои, зная, что слуги начнут сновать, по меньшей мере, через четверть шичэня.       — Какие думы одолевают моего супруга? — глаза Тао-эр томно блеснули из-под полуопущенных ресниц. — Постель совсем остыла…       Таньтай Чжэньсинь повернул к ней голову, но забыл ответ, увидев, как сползает с точеного плеча полупрозрачный шелк, и порывисто поправил одеяние жены. Раздавшийся переливчатый смех отозвался теплом в груди и румянцем на щеках и шее.       Тао-эр, конечно, знала, что некому заметить её наготу, кроме него, и просто поддразнила эхом ушедшей ночи.       — Сегодня Циси, — для кого угодно его ответ мог показаться прозвучавшим невпопад, но его жена поняла причину, по которой он встречал рассвет этим утром. — А-Янь подросла… Теперь она сможет присутствовать на фестивале и запомнит своих бабушку и дедушку.       Традиция танца мечей ушла в прошлое с тех пор, как бог демонов и бессмертная объединили сердца; ныне же Шэнмин-хоу и У-ди неизменно одаривали людей благословением каждый год, и возносились молитвы о гармонии противоположных начал.       — Она спит?       — Мы её не разбудили. Талисманы выполняют свою задачу без нареканий, — Тао-эр стрельнула в него взглядом, и Таньтай Чжэньсиню пришлось призвать всю выдержку, чтобы не смутиться или не притянуть лукавую лисицу к себе, чтобы проверить её слова на деле. Трудно обладать тонким лицом, когда для пары провокации так же естественны, как дыхание… но Таньтай Чжэньсинь любил вызовы.       Любил Тао-эр.       — …Родители будут рады увидеть А-Янь, — он с усилием отвлекся от заманчиво приоткрытых губ жены. — Она становится все более похожей на мою матушку.       — Верно, — с улыбкой согласилась Тао-эр. — Настолько же, насколько ты похож на своего отца. Особенно теперь.       Таньтай Чжэньсинь усмехнулся, не будучи уверен в том, имела ли она в виду его внешность или же долгие прения с министрами, которые после рождения А-Янь стали одолевать его настойчивыми советами взять наложницу. Долгий срок жизни был прекрасным подспорьем, позволявшим им с Тао-эр не торопиться со вторым ребенком, но советники не уставали убеждать его, что, может статься, его императрица подарит ему лишь дочерей.       Он даже разговаривал об этом с отцом, и тот неожиданно воспринял беспокойство министров со смехом, позже, впрочем, попросив не принимать его реакцию близко к сердцу. Судьба распорядилась так, что император Таньтай Цзинь не оказался поставлен перед необходимостью брать наложниц помимо Е-гуйфэй, отношения с которой строились на взаимном уважении, поскольку Шэнмин-хоу родила ему сына, которого защищала орда демонов, Стражей теней и обученных лично генералом Е воинов. Однако ситуацию понимал хорошо, потому посоветовал слушать сердце. И сердце Таньтай Чжэньсиня недвусмысленно сообщало, что в его постели не будет иной женщины, кроме его императрицы, о чем он — гораздо более витиевато и прилично — уведомил министров. Споры не прекращались, но свою позицию он отстаивал с упорством, достойным сына бога демонов.       — Уверена, на ближайших собраниях тебя будут увещевать, что у трона должна оставаться династия Таньтай в знак глубочайшего уважения к твоему отцу за все, что было сделано им для империи, — фыркнула Тао-эр, кладя голову ему на плечо и прижимаясь к боку. Таньтай Чжэньсинь обвил её рукой и привлек ближе в объятия. — Будто невозможно требовать, чтобы будущий супруг А-Янь вошел в род жены.       — Сказать об этом советникам означает проредить их ряды, — усмехнулся Таньтай Чжэньсинь. — Подобного прецедента в императорской семье еще не бывало.       — Значит, будет, — легко отмахнулась Тао-эр. — Впрочем, если А-Янь не захочет наследовать трон, у них появятся новые поводы для беспокойства. Я чувствую в ней сильный дух лисы… Как знать, не окажется ли свободолюбие превыше долга, идущего рука об руку со статусом?       — У А-Янь много времени, чтобы принять решение, если вообще возникнет необходимость его принимать. Что касается замужества, — Таньтай Чжэньсинь улыбнулся, глядя вдаль. — То империя уже оказывалась в руках императрицы.       — Мое уважение твоей матери, — Тао-эр притерлась ближе. — Её терпение бесконечно. Когда я только думаю о присутствии на собрании министров, испытываю неудержимое желание что-нибудь подпалить. Как она сумела устоять?..       — Её основой были любовь и данное обещание, — негромко ответил Таньтай Чжэньсинь. — Нам не стоит беспокоиться.       Тао-эр вопросительно хмыкнула, и он пояснил с легким смешком:       — Даже если А-Янь будет нашим единственным ребенком… Иногда, глядя на родителей, я думаю, что в следующую встречу они сообщат, что у меня появится брат или сестра.       Тао-эр заливисто рассмеялась.       — Уверена, это избавит советников от волнений!..       — Или заставит их поседеть.       — Если доведется объявить им подобную весть, предупреди заранее. Я хочу посмотреть на их лица, когда они услышат об этом.       Острый лисий слух уловил сонное бормотание из смежных покоев.       — А-Янь проснулась, — Тао-эр на мгновение крепче обняла супруга, прежде чем отступила, отточенным движением отбрасывая волосы за спину. — Я пойду к ней. Не задерживайся и ты.       Таньтай Чжэньсинь проводил жену долгим теплым взглядом, пока она не скрылась в комнатах их дочери, и вновь обратил взор к горизонту.       Когда в детстве ему рассказывали об инь и ян, он неохотно вникал в нудные объяснения, вместо них представляя своих родителей. Единство и баланс — они были живым воплощением того, чему его учили, и Таньтай Чжэньсинь грезил лишь о том, чтобы быть достойным их продолжением. Глядя на Тао-эр и А-Янь, он находил ответ, как отец и мать смогли пройти выпавшие на их долю испытания.       Иначе быть и не могло.       Весь его мир существовал благодаря им.       Взгляд Таньтай Чжэньсиня привлек цветок — падающий с Небес, как бывало в Циси, когда колесница бога демонов спускалась к столице. Он протянул ладонь, ловя тонкий стебелек, и с улыбкой коснулся заостренных лилово-розовых лепестков.       Бессмертник — символ долгой и счастливой жизни. Скромный стойкий цветок, сохраняющий свой облик и в палящий зной, и в холод.       Но Таньтай Чжэньсинь знал, почему именно этот цветок так любила Шэнмин-хоу. Ведь за его непритязательным внешним видом скрывался и иной смысл — безграничная, вечная любовь, что способна спасти от самой смерти.       Ребенком он так же гладил неувядающие лепестки в императорских садах, и в ответ на его вопрос, что же должен сказать этот маленький цветок тому, кому подарен, мать нежно улыбнулась ему и устремила долгий, полный любви взгляд на отца, бережно сжимавшего пальцы вокруг тонкого стебля.       

"Живи вечно, навеки твой".

                           Кх-кх… А теперь представьте, что по исходному замыслу планировалось 30 глав, и эта должна была идти вместе с предыдущей одним целым. Объясняет, почему недели на написание не хватило, не так ли?)))       Прежде всего, пояснения к именам, поскольку в духе всей истории они были подобраны очень тщательно.       Итак, Тань Шуай. Имя пишется как 坦率 [tǎnshuài] и имеет значение "прямой, честный, откровенный; бесхитростный" или "быть прямым (откровенным) в обращении". Примечательно и значение иероглифов по отдельности:       坦 [tǎn] — спокойный, уверенный, безмятежный;       率 [shuài] — вести за собой, откровенный; сеть для ловли птиц — и к этому отсылают слова Цюй Сюаньцзы, когда он, упомянув о раскинутых сетях, сказал, что имя "Шуай" многое объясняет. Не говоря уже о том, как в ласково подставленную сеть попал один вороненок)       Таньтай Чжэньсинь, сын Таньтай Цзиня и Хуа Мэй:       真心 [zhēnxīn] — чистосердечный, искренний, преданный; истинное сердце, истинное сознание, истинный ум.       Е Таоци, дочь Е Цинъюя и Пянь Жань, жена Таньтай Чжэньсиня:       淘气 [táoqì] — шалость, озорство, баловство.       Таньтай Янь, дочь Таньтай Чжэньсиня и Е Таоци:       焰 [yàn] — пламя, языки огня; порыв, запал; душевная сила; величие (человека).       Семья разрослась, и, как знать, может статься, ожидания Таньтай Чжэньсиня касательно его родителей сбудутся?..)))       Признаться честно, когда я начинала писать эту историю, пребывала в уверенности, что получится страниц триста в общем и целом. Подобравшись к этой отметке, очень удивилась и предположила: ну, может, четыреста? Перевалив за это число, загадывать уже не решалась) В итоге, пока не были увязаны все ниточки, совершены все поступки и сказаны все слова, история продолжала развиваться. Я искренне рада тому, что посмотрела эту дораму (и не единожды — как без связи с фанфиком, так и в творческом процессе) и она подарила мне столько сильных, глубоких эмоций и вдохновения. Поддерживать такой темп написания для меня оказалось внове, и это потрясающий опыт, который мне посчастливилось испытать.       Не уверена, насколько оправдал себя рейтинг R в части романтики) Но мой мозг отказался выдавать что-то графичнее эффектно летящих одежд и горячих поцелуев и потребовал выдержать канонность повествования и в этом аспекте. Надеюсь, что мне это удалось)       И, конечно, благодарю всех, кто прочитал эту историю, кто ставил отметки "нравится", дарил награды и писал отзывы) Я уделяю отзывам особое внимание, и ответы на них порой занимают много времени, поэтому отвечала не на все, чтобы это не влияло на выход глав, но это совершенно не умаляло их ценности. Обсуждения под главами внесли большой вклад в эту историю) Знаете ли вы, что по изначальному замыслу сюжетная линия Е Бинчан незначительно отступала от канонной, повторяя её почти полностью? Что смутно зрела идея свести Сяо Линя с Ли Сусу? Теперь знаете) Отзывы вдохновляли, подавали идеи, корректировали задуманные планы, подталкивали к дополнительному анализу сюжета — во многом благодаря им история стала такой, какой вы её увидели. Поэтому — спасибо) Это также новый опыт в моей писательской практике, и он великолепен.       Ну, и главная благодарность (и не меня одной, а всех, кому полюбился "Светлый пепел луны") — актерам, в чувства которых верилось на протяжении всего просмотра. За вдохновение, живейший интерес и участие, за смех и слезы, за удивительную историю.       Я надеюсь, что и вы, читая "Пепел расцветает искрами", разделили со мной ту бурю чувств, что оставила дорама и которую я постаралась подхватить в этой истории. Спасибо за ваше внимание и отклик)))