тобой любование

За спинами хлопает дверь общей квартиры, а Антон все еще не может перевести дыхание от образов Арсения. И если блестящий серебристый костюм с черной майкой оставалось наблюдать лишь на крупных планах камеры, то потрясающий total black их общего мотора не оставлял никаких шансов на спокойствие. Его мужчина сиял. От длинных ног в лакированных туфлях и прямых брюк, что держались на ремне и открывали изящные щиколотки — до кулона на открытой шее и распахнутой ниже середины груди рубашки. С вьющимися в укладке волосами, улыбкой яркой-яркой, браслетом на тонком запястье. И Антон никого в зале не осуждал, ведь отвести взгляд от такой красоты было решительно невозможно. Антон и не смог. Весь мотор то прилипал к Арсению взглядом, то напротив — старался смотреть куда угодно, но только не в его сторону. И если под камерами это временами и удавалось, то во время грим-пауз контролировать как-то не получалось. Только затягиваться и смотреть-смотреть-смотреть. Ту самую рубашку Арсений в итоге забирает с собой, совсем не жалея сердца Антона, только говорит, что иначе никак — и любимого лисьего очарования в голосе столько, что улыбка появляется как-то сама. Он ведь потом обязательно будет ее носить и дозировано сводить с ума воспоминаниями и красотой. Беззлобно припоминать, как очередное залипание сопровождалось приоткрытым ртом и замершим телом, затаившимся в ожидании возможности прикоснуться. Будто там сам по сцене не бегал, хватая за руку и затягивая на диван, и сам не смотрел глазами-сердечками, что замечались с самого дальнего столика. Но это будет потом, а сейчас — разуваются одновременно. — Арсений Сергеевич, — Антон театрально кланяется, указывая руками направление и пропуская Арсения в квартиру. — Антон Андреевич, — а тот склоняется в благодарном поклоне, но цепляет одну из вытянутых рук и тянет вслед за собой. Они делают лишь несколько шагов, так и останавливаясь, и не войдя толком — смотрят глаза в глаза и стоят близко-близко. Дома хорошо. А они сегодня какие-то игривые. Антон ведет кончиками пальцев вдоль пуговиц — тех самых, что сегодня нагло проигнорировали и не застегнули — и касается кожи едва-едва. В груди сердце стучит размеренно, сжимается от тихого восхищения, хоть во взгляде его можно прочитать не прикладывая сил. Арсений чуть склоняет голову набок, тянется руками к чужой талии, сам не меньше искрясь нежностью и любовью. Они все еще в прихожей — но это их пятиминутное заземление. За плечи притягивают со всей аккуратностью, Арсений опускает голову на чужое плечо, ненамеренно открывая доступ к задней стороне шеи. И тепло разливается до кончиков пальцев, когда любимые руки тянутся к застежке кулона, заботливо помогая избавиться от украшения. Цепочка скользит по коже, вызывая мурашки и тихий смешок — Антон целует в висок, улыбаясь тоже. — Ты безумно красивый, мой хороший, — шепотом звучит на ухо. — С самого начала мотора хочу тебя зацеловать. Арсений готов растечься влюбленной лужей в родных руках. Антона от силы любви разрывает — ее хотелось высказать и отдать в полной мере, чтобы чувствовали и вспоминали в моменты вынужденного расстояния. Слова, правда, не подбираются, но Арсений уже тянет руку к щеке и вспоминает фразу, что значит для них очень много: — Поцелуи стоят того, чтобы ждать. И тянется к губам тут же. Мягко сминает, обвивая руками шею и выгибаясь, когда в ответ за талию обнимают крепко. Растворяется в этом мгновении, где они все еще на драйве после мотора, но и уставшие за целый день бесконечных дел — а целуются так трепетно и со всей отдачей. Руки на пояснице скользят, гладя шелк рубашки, и Антон отстраняется первым, но отодвигается ровно настолько, чтобы смотреть в глаза беспрепятственно. Снова замирает от количества всего того, что Арсений ему изо дня в день показывает. И возвращается к поцелую. Они здесь друг для друга.