Я в табачной лавке покупаю себе чувства.

“Капилляры деревьями тянутся к зрачку, Хочется плясать, увядая на ветру. Думаю, что нужно поспать на луне, В самом тихом кратере, где-то на дне. Как жалко ложиться холодным на мягкую сталь, Не сделав при жизни хоть каплю добра. Не стоит смотреть в глубочайшую даль, Когда у тебя под глазами дыра. Сруби все деревья в себе поскорей, Иначе они прорастут до зрачка. Найди путь к душе, и под тенью ветвей Пойми, что жизнь коротка...”(с)

Кроули ошибается. Конечно, не во всем, но в одной вещи точно. Да, никаких соловьев не слышно. У него в ушах звенит так, что по сути он не воспринимает никаких звуков: ни шума улицы, ни грохота машин, ни суетливых разговоров прохожих. Вокруг них образовалась абсолютная тишина, практически изначальная. И в ней стал отчетливо слышен один единственный звук. Оглушительный хруст, с которым разбивается его старое сердце. Он протягивает его, наплевав на жгучий страх, что гонит прочь, требует сейчас же убраться как можно дальше от книжного магазина и ангела с синими глазами, такими равнодушными сейчас. Кроули игнорирует этот мерзкий голос в своей голове, решает рискнуть – не первый раз уже – ради чего-то большего. Нина так уверена в своих советах и замечаниях, что демон думает, что можно довериться, можно попробовать. За столько тысяч лет попробовать открыться и сделать что-то для себя. Действительно для себя. Кроули мечется вокруг несчастного кресла, пытается сложить известные ему звуки в слова, а слова в какие-то понятные предложения. Ему так не хватает крепкого алкоголя, или кофе. Или опиума. Да, точно. Ему бы немножко опиума, и было бы потрясающе. Его разрывают на части страх и неудержимое желание. Стоит только подпустить к себе мысль, как все может быть, если сделать этот последний шаг вперед, взять на себя инициативу... Кроули протягивает свое сердце, что было спрятано в самых дальних уголках так долго. Оно не видело света, не чувствовало любви и заботы слишком давно, поэтому стало совсем сухим, хрупким и слабым. Но демон достает его, потому что Ангел – единственный, кто имеет право его получить. Кто сможет его удержать и сохранить. Если не сейчас, то уже никогда. Во веки веков. Кроули протягивает свое сердце и себя со всеми потрохами – с кучей растений, требующих особого ухода, со строптивой машиной и тревожной привязанностью к алкоголю – отдает полностью, до последнего пера и самой забытой Богом звездочки в далекой вселенной. И смотрит, не в силах ничего исправить, как его сердце падает на истоптанный демонами пол, под ноги хозяина книжного магазина. Все шесть тысяч лет в одну секунду пылью рассыпаются, теряются во времени, стираются, словно ничего и никогда не было. Кроули разрушается кусок за куском, у него вымирает внутри каждый нерв, каждая эмоция. Он не сразу понимает, что этот огонь под кожей, что вдруг поглотил его целиком – это боль. Ему так давно не было по-настоящему больно. Вероятно, больнее, чем потерять что-либо – потерять то, что у тебя могло быть, но не получилось. Кроули видел пустоту, когда создавал туманности. Он помнит ее. Помнит ощущение совершенного ничто, которое расползалось перед ним во все стороны. И он чувствует, как оно захватывает шаг за шагом его самого. У него болят обожжённые злым поцелуем губы и глаза, совершенно сухие, без единого намека на слезы. У него нет права на такую роскошь. Он демон. Демоны не плачут. В первые секунды демона захватывает мысль, что перед ним совсем не Азирафаэль. Что его подменили, потому что его Ангел не мог так серьёзно и с такой радостью предлагать ему вернуться. После всего, что Кроули пережил. Что они пережили вместе. Вернуться туда, наверх. Но существо перед ним пахнет, как Азирафаэль, звучит, как Азирафаэль. Непостижимое существо перед ним – его Азирафаэль. Такой чужой сейчас. Он смотрит на Кроули, словно на самую большую мерзость в этом мире. Как не смотрел накануне на Шакс. Как не смотрел никогда. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но голос не слушается, и ангел осекается. Он собирается с силами, чтобы попробовать еще раз. А Кроули думает, что потребовалось так мало, чтобы разбить их так называемую “дружбу”. Такая мелочь, как чашка кофе и Метатрон с "щедрым предложением" посреди книжной лавки. И вся их история превращается в мусор, выброшенный из машины на полном ходу. – Я тебя прощаю. В теле Кроули что-то ломается, потому что у него нарушена синхронизация входящего сигнала. Он сначала видит, как двигаются губы Азирафаэля. Через пару мгновений до него доходит звук. На мгновение кажется, что у него лопаются барабанные перепонки от звучания голоса ангела. Но это лишь та боль, что разрушает его. Она накатывает горячими волнами, не отступая больше, чем на секунду. Кроули повторяет в своей голове услышанные слова, чтобы разобрать их, вспомнить что они значат, собрать их в одну фразу. Требуется еще момент, чтобы Кроули смог моргнуть, перебороть ступор. У него словно онемело все: не только тело, но и чувства, все внутри перестало существовать. Утонуло в пустоте. Демон разворачивается спиной, и у него под ногами хрустят осколки собственного сердца. Результат очередной наивной глупости. Попытки сбежать от одиночества туда, где будет тепло и уютно. Где тебя будут беречь и ценить, где легко и спокойно. Чтобы жить без страха, без постоянной оглядки. И быть просто счастливым. – Обойдусь, – отрезает Кроули, и очень надеется, что его голос звучит хоть как-то, что у него получается произнести хоть что-то. Обойдется без всего этого. Столько тысяч лет обходился, а значит в самом деле и не нужно. Глупости все это, людские причуды, и они не применимы к существам другого порядка. Кроули вообще не вписывается ни в один порядок. Ошибка системы, бесполезный глюк, что существует случайно, чудом не стертый еще из бытия. Кроули не было так тяжело ходить даже в тот момент, когда он впервые встал после превращения в змея. У него дрожат ноги, он их не чувствует. Последнее, что ему сейчас нужно – это рухнуть на пол от бессилия и боли на глазах будущего Архангела Азирафаэля. Но он тот самый демон, что шел по священной земле, что ехал в горящей машине. Он тот самый ангел, что когда-то создавал реальность. Что ему какое-то разбитое сердце? Заноза в пальце вызовет в нем больше переживаний, чем подобное. Поэтому Кроули выбирается из магазина, в котором начинает задыхаться, и захлопывает за собой дверь. Он надеется, что сейчас станет легче, но оказывается, что снаружи так же душно и пусто. Вокруг толпы людей, они обходят застывшего демона, задевают сумками и плечами. Кроули ловит на себе взгляды людей, и ему кажется, что они все знают. Что каждый из них был свидетелем того, как его душу швырнули ему же в лицо, словно использованный носовой платок. Скоро это превратится в еще одну городскую легенду. Байку, которую будут травить за столом пьяные гости. Плевать. Он уберется отсюда как можно дальше и забудет обо всем. Больше ни к этой планете, ни к этим людям его ничто не привязывает. Он может податься куда угодно и затеряться там. Демона ведет в сторону, но он успевает схватиться рукой за выступающий край стены. Может его под шумок благословили? Иначе почему у него ощущение, будто он рассыпается от каждого движения, от каждой мысли? Перед ним открыт целый мир и даже больше. Больше ничто не ограничивает его поступать так или иначе. Он может пойти и разнести к чертовой матери это отвратительное кафе, чтобы Нина больше не пыталась давать никаких советов. Или лучше спалить дотла никому не нужный магазин пластинок. Чтобы Азирафаэлю больше негде было их покупать. От мысли об ангеле становится невыносимо, ребра выламывает изнутри. Хотя казалось бы, что там еще может биться? Его сердце уничтожено и обращено в пыль. Он сам видел. Демон медленно бредет на заплетающихся ногах к их машине. Он кривится и поправляет сам себя. К его машине. Никогда не было никаких “их”. И у них ничего нет. Это красивый обман и иллюзия, в которую он сам себя загнал и замок повесил, чтобы не выбраться. В итоге всегда был только он, он один. Никаких общих сторон. Небеса, Ад. И он, ненужным балластом где-то с краю. Ему гудят машины, кажется, его почти сбивает какой-то лихой водитель, но Кроули плевать. У него перед глазами плывет все, искрится россыпью черных точек. На последних шагах он шатается, и Бентли услужливо подставляет ему бок, спасая от постыдного падения прямо в грязь. Люди бегут по своим делам, им нет дела до чужих бед. Нина крутится в своем кафе, обслуживая одного гостя за другим. Она едва перехватывает пустой взгляд Кроули, но ее тут же отвлекают от него очередным заказом. Ну и хорошо, иначе он не удержится, она во всем виновата, значит у него есть право... Кривая улыбка уродует его губы. Она ни в чем не виновата. Вся ответственность всегда, с самой первой секунды была на Кроули. За первый обман Азирафаэля, за первый его земной перекус, за первые сомнения. За первый поцелуй и первое разочарование. Шакс наконец свалила из его квартиры, теперь ему есть куда вернуться, но... Его растения в его машине. Его сердце уничтожено и восстановлению не подлежит. Его будущее бессмысленно и одиноко. Его машина теплым боком подпирает его бедро. А что ему нужно еще? Все остальное бессмысленно и не имеет значения. Хватит, наигрался. Из магазина напротив выходит Метатрон, продолжая сиять своей фальшивой улыбкой. Следом за ним, спустя пару секунд, появляется Азирафаэль. Он идет, едва не подпрыгивает от нетерпения, и Кроули разрушается от воспоминаний, как совсем недавно он шел рядом, так же предвкушая отличный вечер с танцами. Одно воспоминание тянет за собой другое, как они танцевали там, рядом со всеми этими смешными и глупыми людьми. Как Азирафаэль улыбался ему, по уши занятый миссией свести двух любящих людей. Кроули позволил себе усмехнуться. Он пытался делать то же самое, но куда ему, если он свои-то проблемы решить не может. Лифт, готовый увезти ангела наверх, открывает свои двери, озаряя все вокруг ярким светом. Азирафаэль что-то говорит Метатрону, а через мгновение меняется в лице. Он медлит, а после делает совершенно бессмысленную вещь. Он оборачивается и смотрит точно на Кроули. На него, покрытого трещинами, на грани того, чтобы развалиться на части прямо там. От этого взгляда становится еще больнее, его буквально начинает разрывать на части, будто Ад решил вытащить его из тела насильно, не спросив и не предупредив. Но душа плотно сидит в этом бесполезном облике. Просто внутри него что-то отмирает. Влюбленные создания смешны. И в нем на секунду появляется надежда, что его пернатый сейчас махнет рукой и вернется обратно. И они смогут поговорить спокойно, спрятавшись ото всех в тишине и уюте книжного магазина. Возможно, вооружившись совком и веником, они смогут отыскать какие-то крохи его сердца там, в трещинах на полу. И он снова сможет почувствовать свое тело и мир вокруг. Но Азирафаэль отворачивается и шагает в лифт, как ни в чем не бывало. И Кроули умирает второй раз за последние десять минут. Надежда – самое пустое и жестокое чувство, что может испытать человек. Она клеит пластырь на рану в душе, а после снова протыкает ее шилом, проворачивает его, чтобы наверняка. И лишает всего еще раз, на этот раз окончательно, опустошает, следит, чтобы не уцелело ничего. Кроули думает секунду над тем, чтобы плюнуть на все. Броситься вперед, распихивая людей и перепрыгивая мешающие машины. Протянуть руку и в последнюю секунду остановить закрывающиеся двери. Поймать их и раздвинуть одним движением, оставляя вмятины от пальцев. Поймать растерянный взгляд синих-синих глаз, и чтобы они были такие же пустые, а внутри было бы также больно. Бросить какую-нибудь красивую фразу, как в любимых книжках Азирафаэля, а потом схватить его за руку и вытащить прочь оттуда. Можно еще показать средний палец этому наглому старикашке. Вдруг его разобьет инфаркт? Было бы неплохо. А он в это время отведет Азирафаэля обратно в лавку, посадит его на массивное кресло у стола. Свяжет по рукам и ногам, если понадобится. И будет долго ему объяснять все свои мысли и чувства, заставит его услышать и понять. А потом привяжет к себе и больше никогда не отпустит его. Не оставит. Не потеряет. И возможно Азирафаэль наконец сможет его услышать и понять. И вспомнит, ради чего все эти годы они были рядом. Ради чего была каждая минута, что они проводили вместе: за разговорами, за исправлением ошибок, за исправлением ошибок во время исправления ошибок. Вспомнит, что они обрели за все это время. Но перед глазами вспыхивает выражение лица ангела совсем недавно, и весь порыв тлеет, оседая тяжелым пеплом на плечах. Кроули до последней секунды смотрит в спину ангелу, и, не выдерживая этого, закрывает глаза. Он жмурится изо всех сил, пока веки не начинают болеть. Может быть, если он зажмурится достаточно сильно, все это исчезнет? Может быть, он задремал в ожидании Азирафаэля, и сейчас тот вернется... И они смогут отправиться в Ритц, как и планировали, чтобы праздновать до самого утра и кутить, и тратить деньги, которых у них никогда по факту и не было. Но шум улицы никуда не исчезает, ветер так же бьет ему в спину, а внутри все также больно, даже хуже, с каждой секундой. В голове мелькает мысль, что его облили святой водой мимоходом, и вот теперь он растворяется так же, как Лигур. И останется от него только мокрое место посреди асфальта, разбитые очки и бесхозная прекрасная машина. И куски разбитого сердца где-то там, в книжном. Кроули на самом деле даже не успевает понять, пугает его эта мысль или радует, когда совсем рядом раздаются шаги. Кто-то останавливается перед ним, на расстоянии вытянутой руки. В нос ударяет такой знакомый запах, что демону кажется, будто его сейчас стошнит. Любой выдержке существует предел. И Кроули почти добрался до своего. Еще немного, и его сожжет молния прямо посреди улицы. И на этот раз обесточит не один магазин, а весь район. Или, может быть, всю планету. – Кроули... – голос Азирафаэля бьет наотмашь, хуже любой биты или стула. Демон дергается и ударяется коленом о дверь машины. Он шипит одновременно с обиженным гудением Бентли. – Дорогой мой. Змею хочется обратиться и откусить ему голову, чтобы он перестал говорить, перестал добивать его, вгоняя ему под кожу эти сладкие звуки. Ему одновременно хочется, чтобы ангел убрался на Небеса, в свой книжный – да хоть к черту лысому, но подальше... и чтобы он был еще ближе, чтобы вплавился в него и больше не исчезал. – Что, уже вступил в новую должность? – яд капает с его слов и ранит его же самого, сжигая язык и горло. – Пришел карать меня за неуважение к... Он не успевает договорить, когда на губы ложится ледяная рука. Кроули распахивает глаза и тут же тонет в синих напротив, захлёбывается всем тем, что плещется в самой глубине: болью, отчаянием, обидой и чувством вины, и еще чем-то очень-очень теплым, что пока еще только скручивается вокруг зрачка Азирафаэля, но уже отчетливо виднеется там. – Помолчи. Ради кого-нибудь, просто помолчи, – просит Азирафаэль. И его голос звучит таким слабым, что демон не решается нарушить эту мольбу. Они стоят друг напротив друга, такие близкие сейчас и вдруг так далеко. Кроули пытается предугадать, что может ему сказать ангел, но быстро отказывается от этой идеи. Еще одной рухнувшей надежды он не переживет, он просто не справится с этим. Он не всесильный, не бесконечный. Не бессмертный. Азирафаэль не убирает ладони, и Кроули замечает, какая же она холодная, почти безжизненная, будто кусок гранита. Ему так хочется схватить эту ладонь своими и греть дыханием, растирать до красноты кожи. – Я... – Азирафаэль снова сбивается с мысли и глубоко вдыхает, словно что-то мешает ему внутри. Он смотрит куда-угодно, но не на Кроули, и демон вдруг отчетливо видит что-то блестящее у них под ногами. Осколки чего-то очень хрупкого и нежного, неосторожно растоптанные ими двумя. Азирафаэль снова судорожно выдыхает, и в его глазах блестит влага, такая искрящаяся на солнце. Он робко улыбается, такой нелепый в своей потертой жилетке и с карманными часами, с балами по книгам Джейн Остин и короткими кудряшками. Ослепленный возможностью “помочь” Кроули, наконец действительно что-то для него сделать. И не замечая возможности того, что эта помощь совсем не то, что нужно демону. Их сердца стремились друг к другу так долго, что вырвавшись из плена, они оказались повреждены неосторожными словами и действиями, корыстными помыслами других и советами совсем не к месту. Азирафаэль медлит секунду, прежде чем опустить руку с подбородка Кроули на его грудь, ровно напротив того места, где у него когда-то было сердце. И с тихим стоном сквозь зубы демон чувствует, как там внутри что-то сжимается. Этот бесполезный клубок мышц расправляется, возвращая на место отсутствующие куски. И боль от пустоты сменяется жгучей болью от переполняющих эмоций. Демон в порыве накрывает ладонь ангела своей и крепко сжимает. После его хватки на нежной коже точно останутся следы, но им обоим сейчас плевать. – Что ж, – Азирафаэль говорит тихо, но звук его голоса единственное, что сейчас слышит демон. – Видимо, теперь моя очередь делать реверансы, да? Смешок Кроули тонет в чем-то, что заполняет его изнутри. Он не может сказать ни слова, только мотает головой из стороны в сторону, и теперь уже сам прижимается губами к нежной коже, к выступающим костяшкам, к запястью с едва заметными венами. В глазах кипят слезы, исчезают раньше, чем успевают коснуться щек. – Так что... – Кроули успевает поднять голову вовремя, чтобы успеть заметить мягкий и аккуратный румянец, что оседает на щеках ангела. – Твое предложение... ну... по поводу “нас”... Еще в силе? Кроули смотрит на него не моргая, буквально любуется им, ангел – это единственное, что могут видеть его глаза. Он вдруг думает, что его пернатый испытал так много эмоций и боли за последние полчаса, и в этом снова виноваты Небеса, чтоб они рухнули вниз всем составом. Что давно-давно Кроули должен был набраться смелости, взять его за руку и увести, как Габриэль сегодня. Демону становится смешно. Он так часто ругал Габриэля за его тугодумность и тупые идеи, а в итоге этот чванливый увалень смог сделать то, на что у Кроули никогда не хватало смелости. Так спокойно взять Вельзевул за руку и увести прочь, чтобы быть только друг у друга и вместе. Подальше от всего этого. Азирафаэль переступает с ноги на ногу, и Кроули понимает, что все еще молчит. Он молча стоит перед ангелом, которого бьет нервная дрожь, в черных очках, из-за чего тот не видит его глаз и не может понять эмоций. – Я обидел тебя... – сутулится ангел и смотрит на свои ботинки. – И я, вероятно, не слишком хорошо в этом разбираюсь, но... Кроули перебивает его, делая шаг вперед, подходит вплотную. Ему приходится отпустить руку ангела, но вместо этого он обеими ладонями поднимает его голову, согревая щеки теплом. Кончики пальцев путаются в мягких кудрях. Он плечом сбивает очки в сторону, чтобы разрушить последнюю стену между ними. Его прикосновения так сильно отличаются сейчас. Ни капли агрессии. Никакой злости. Только такая горькая нежность, от которой тянет уголки глаз в намеке на слезы. Он аккуратно поглаживает ангела по щекам, а взгляд желтых глаз мечется по его лицу, в попытке навсегда запомнить этот момент. – Хочу... – голос демона звучит очень хрипло, царапает слух, но сейчас ему плевать. – Хочу сделать все правильно. Азирафаэлю требуется мгновение, чтобы понять, о чем он говорит. В его глазах в одно мгновение скручиваются сотни, тысячи маленьких вселенных, мерцая искрами во взгляде. Он пытается снова опустить голову, чтобы спрятаться в своем смущении. Кроули аккуратным, но настойчивым движением удерживает его и наклоняется, чтобы коснуться сухих губ мимолетно, едва-едва. Ни отголоска предыдущей боли и обиды. Время вокруг замирает, пока они осторожно пробуют друг-друга, как любимое вино в самый первый раз. Азирафаэль кладет одну руку на локоть демона, а другой цепляется за самый край его пиджака. В какой-то момент у ангела начинают так сильно дрожать ноги, что ему приходится ухватиться за Кроули. У того ситуация не слишком отличается, поэтому он разворачивается и аккуратно прислоняет Азирафаэля к Бентли, упирается руками в крышу с двух сторон от его головы. Кроули прячет ангела в своих объятиях ото всех и прижимается своим лбом к его, замирая в этом положении. – Прости меня. У них срывается это одновременно, сталкивается где-то посередине и исчезает в дыхании, которое вновь смешивается. У Азирафаэля кипит мозг от смущения и горит сердце от любви. У Кроули текут слезы по щекам, мгновенно высыхая, и совсем нет сил, чтобы вести машину. Они решают не возвращаться в книжный и немного побыть наедине, чтобы привыкнуть к тому, что можно больше не закрываться друг от друга и не отводить взгляд. Азирафаэль ведет Бентли, хотя скорее, это она везет двух своих нерадивых хозяев по дороге вперед, словно пытается догнать заходящее солнце. А один ангел и один демон смотрят на свои крепко переплетенные пальцы и слушают стучащие в унисон сердца, что разбились вдребезги и собрались вновь, сбросив лишнюю шелуху и панцирь. Ничто не длится вечно... кроме, разве что, любви, которой давно минуло шесть тысяч лет. Вот в ней можно больше не сомневаться.

“Ведь от нас ничего не зависит, И мы ничего не исправим. И если один начинает, То кто-то подходит к концу. И если по-середине Ты сильно чего-то желаешь, То делай это скорее.Не стой, дрожа на ветру.”