Тайна

Антон вырывает руку из захвата и, сглатывая снег, в который пару минут назад его окунули лицом, поднимается на ноги. Глаза у него злобные. — Да пошел ты. И разворачивается. На самом деле уходить он не думает. Ему холодно и досадно, но сбегать сейчас — последнее дело. Антон не знает ради чего храбрится: у него дрожит рот, а в груди разрастается грузное чувство страха. Еще немного и он позорно разрыдается. Не потому, что Рома сильно его отхлестал и не потому, что он самый настоящий тюфяк. Антону по-человечески обидно: никто раньше его не называл мудаком. — Три шага назад, — говорит Рома. Интонация у него пугающая. Антон замирает, с трудом себя сдерживая и не понимая, почему все еще не врезал тому в ответ. — Ты меня плохо расслышал? — цедит. — Три шага назад. Мальчик молчит, сглатывая. На мгновение ему кажется, что Рома вот-вот взорвется от бешенства и налетит на него со спины (Антон затылком чувствует его пристальный взгляд) и к чертям придушит. Горячие веки тяжелеют. Он сжимает руки в кулаки и шумно дышит, низко склоняя голову. На обувь падают снежинки. Надо очнуться: вернуть гордость и надавать Роме по щам, достойно его осадить или, в конце концов, выполнить его просьбу. Не помешало бы для начала повернуться. Но Антон отчего-то не может. Ему нужно еще немного времени, чтобы собраться с мыслями и... Выполнить его просьбу? Он каменеет. О чем это он сейчас подумал? — Можно... — произносит, облизывая сухой рот. — Можно мне повернуться? Чудится, будто почва уходит из под ног. Верно, в очередной раз получить меж глаз нет никакого желания. Лучше перестраховаться, правильно? Рома долго молчит, и антоново сердце начинает дико биться в груди: он полный придурок. Конечно, ему можно, и не только развернуться. Он вправе делать то, что хочет сам, отчего ему спрашивать разрешения у идиота, который полчаса назад его чуть не прикончил и дал в нос? Вопрос обретает формы, и теперь кажется не просто странным, а до ужаса унизительным. Как он мог, черт возьми, это ляпнуть? Позади хрустит снег и Антон вздрагивает, стоит Роме коснуться его плеча. — Тихо, — шепчет, — Это я. Тот ничего больше не делает, только грузно дышит в шею, отчего Антону становится зябко и муторно. Его шапка лежит в снегу, и голову обдувает ветер, но сейчас он чувствует, что знобит его не от холода. Извиниться за свои слова? Свести все в шутку? Молча уйти? Он никогда в жизни не желал провалиться сквозь землю настолько сильно как сейчас. Глупости. — Нельзя, — прилетает следом. Антон цепенеет. — Боишься, что ударю, а ты не будешь готов? Боится. «Мне страшно увидеть на твоем лице безразличие». «Я боюсь упасть в твоих глазах еще ниже». Но вслух ничего не произносит, только жмурится и сжимает плечи, безмолвно умоляя того убрать ладонь. Рома замечает маневр. — Ты чего? Сильно болит? — и, обогнув Антона, встает перед ним, поддевая пальцем подбородок. — Подними голову. Рома больше не злится: несмотря на сведенные брови, весь его вид говорит о том, что он спокоен и теперь его кулаки не чешутся. На лице, подмечает Антон, безразличия у него нет. Он выглядит вполне себе участливым. И вполне себе очаровательным: ресницы у того влажные от снега, а губы блестящие и румяные. Глаза сверкают в сумерках. — Слегка, — медленно отвечает Антон, и гадает насколько нелепо выглядит со стороны. — Слегка? Нет, Рома не очаровательный. Он потрясающий. И взгляд от него отвести удается с трудом. — Уже прошло. На антонов ответ Рома хмыкает, но не отпускает: держит подбородок крепко, сжимая холодными пальцами и смотрит в упор. От его глаз, тяжелых и хмурых, в горле першит, а в груди разражается напряжением. — Ручаюсь больше не ссориться, — под «ссориться» он имеет ввиду «бить», думается Антону. — Уж будь добр. Чудится, будто он под дулом пистолета: Рома медлит, перезаряжая, и позволяет себе осечку, а Антону — шанс спастись. Но тот не сбегает: покорно ждет, когда он направит жерло в грудь и нажмет на курок, сплюнув губами «бах!». — Предлагаю обмен. — Что? — Ты меня прощаешь, а я, — Рома скользит пальцами от подбородка к шее, надавливая на кожу ногтями. — Рассказываю тебе секрет. — Секрет? Рома отстраняется и больше ничего не объясняет, лишь делает шаг назад и протягивает ладонь для рукопожатия. — Идет? Антон мнется. Он, на самом то деле, давно его простил: ничего не болит и обижаться он долго не может, да и если уж совсем откровенно, не имеет ни малейшего желания. Но цену себе знает. Поэтому стоит еще какое-то время, демонстративно рассматривая чужую руку. — Идет, — выдыхает Антон, встречаясь с тем взглядом, лукавым и ершистым. Антоновы пальцы неловко касаются протянутых, и улыбка на лице Ромы становится половинчатой. — Теперь моя очередь. И со всей присущей хулигану силой тянет безвольного Антона на себя, свободной рукой вгрызаясь в мокрые от измороси волосы. Антон, опешив, охает и закрывает глаза, ожидая очередного удара, и ловит себя на обиженном «ты же обещал». Но слова так и остаются неозвученными. Потому что в следующий момент сердце пропускает удар, готовое взорваться от надрыва. Рома его целует. Антон не знал, что может быть настолько плохо: голова идет кругом, спина деревенеет, колени надламываются и дрожат. Он стоит в полном окостенении и глохнет — то ли от недоумения из-за происходящего, то ли из-за того, что Рома находится запредельно близко. Он касается его губ очень нежно: Антону от этой чуткости, с которой тот целует, от этой осторожности выламывает ребра. Его рубит на части, потому что отстраниться сейчас — позволить себе умереть. Антон, если быть честным, по отношению к себе ожидал чего угодно, но не такой ласки и бережливости. Страшно. Ему по-настоящему страшно ощущать себя бесплотным и слабым перед Ромой. У него в мыслях лишь одно: «Что ты, черт возьми, делаешь?». Но выдавить из себя выходит лишь сдавленный хрип. Только сейчас он замечает, что чужая ладонь мягко гладит его затылок, убаюкивая. Антон тянет носом воздух и позволяет себе уцепиться пальцами за ромину штанину, удерживаясь на ногах, и ответ не заставляет себя долго ждать: тот кусает антонов уголок губ и проходится по нему языком, оставляя следы. Антона переполняют эмоции: он не понимает, откуда они взялись и как попали внутрь его головы и он, полностью поглощенный, вздрагивает; кожа горит, стоит Роме к ней прикоснуться. У него ноет каждая мышца в теле, бешено колотится сердце и путаются мысли. А в следующий миг, когда он набирается храбрости положить руки на плечи Ромы, тот неожиданно отстраняется, продолжая удерживать Антона у дерева. Без него становится холодно. Снег падает на лоб. Грудная клетка в буйстве заглатывает воздух крупными ложками, но дышится Антону с трудом. Он весь дрожит, уставившись на лицо напротив, надсадно надломив рот. Рома отходит и, отворачиваясь, нагибается: разглядеть чем он таким занимается в темноте не выходит. Но когда тот возвращается, все становится ясным, — в руках он держит антонову шапку. — Уши отмерзнут, — говорит Рома, задорно зыркнув. И протягивает ее мальчику. Уши? Отмерзнут? Извините, что? — Что? Тот пятится, не отводя взгляда и улыбается, съедаемый чернотой вечера. — Секрет.