Облако смерти

Алый небосвод, медленно погружается в густую тьму. Нежные облака, на коих тихими кознями пролита святая кровь богов, рассеиваются, словно тех и не было, освобождая для всеобщего взора рассыпанные звёзды. Одни затмевают других, вторые словно и не желают оказаться замеченными, потому остаются в тени остальных. Лучи солнца, что смешаны с проблесками угрюмой луны, играючи щекочут плоть румяных щёк, будто стараясь те обжечь, но силы подавно на исходе, ведь горизонт сполна поглощает яркую тушу, старательно закрытую тучами, как сокровище в глуби морской тиши. —Отче, покуда темень озарила наши земли, вне стен и длань на вытянутую не видать, чего же в город Вам спешить? —Малец голову опущенной держит, кланяясь при встрече: почтение старшему проявляет. А тёплую ладонь у сердца, обеспокоено стучащего, что так и норовит отчаянно разломать рёбра с противным треском, держит. Приподняв подбородок, не скупая на вид строгий, юноша терпеливо ответа ждал, хоть нечто более, чем тягучее молчание. —Чимин, за матерь стой непоколебимо, честь да отвагу смолоду храни, как мужчина настоящий. Помни: люблю я вас безмерно. —Мужчина кафтан плащом в пол закрывает, к сыну соизволив ближе подойти. Взгляд его не мил, хоть сквозь пелену боли сын семьи Пак не удостоил чести ощутить ту любовь, о которой ведал ему почтенный, но пугала его более неизвестность, причина подобной молвы, как на вечное прощание. —За мной не следуй, меня не ищи: такова моя последняя воля. —Отче. —Глухо зовёт мальчишка да за локоть чужой хватается, словно за надежду исчерпавшую, слезам хлынуть не даёт, пускай голос непроизвольно содрогается. Но более его отец не слышит, вернее изрекаясь, желанием не горит душа, что сжимается болезненно от утопающего в мольбах сына, возвратить его пытается, отречь от неизведанной тому затеи. Хлипкие двери с еле уловимым скрипом закрылись, а ранее темный силуэт средних лет мужчины скрылся во мгле. *** Встревоженный лай подзаборных псов разрывает благую тишь, в коей жаждет утопиться мальчик. Он тихонько со старого сена встал, так ранее и уснув у скота в закутке, строенном из нарубленных отцом брёвен, что и загоном то звать — язык не повернётся. Сон всё сознание молодое обуздать не в силах, шум, что пробирается сквозь щели в стенах, изводит юнца. Чимин веки дланями растирает, к темноте взор привыкнуть пытается, ведь без того пред глазами лишь густая пустота. Сжав челюсти, отчего скулы худощавого парня особо выделены, он выходит наружу босой. Зелёная ботва ласково щекочет грубую, от работ, хоть и детскую плоть, невзирая даже на покалывание стоп от мелких камней, парень вступает ничтожными шагами дальше. Видит: у родного дома кони стоят, да не простые — гордо носы ввысь вздёрнуты, грива на лунном свету блестит, словно Млечный Путь пролил свои реки, а доспехи, как серебром обшиты. Вот только седла пусты, хозяев не видать, потому юнец осмелился к незнакомому скоту подойти, никогда не зрел блага буржуа, ведь те в глубинки, подобно этой, не заявлялись. —Славная кобыла. —Приговаривает Пак, каждый шаг делая осторожно, чтобы ни в коем разе коней не спугнуть, вдруг от чего лягнёт ненароком. Только мальчишка руку к морде потянул, кончиками маленьких пальцев почти невесомо гладкой шерсти коснулся, как с дома крики женские донеслись, а вслед их заглушают и мужские. Юнец, пускай не сразу, но сорвался к дверям, что чуть приоткрыты, но входить с двух ног опасался. Потому, взглянув в образованную щелку, дыхание затаил, дабы не упустить ни слова в стенах. —Как чертовка хороша собой. Лико, обрамлённое густыми бровями, а губы как полны и налиты. —Грубый, до чего похабный баритон заставляет хрупкое тело биться в дрожи, вот только интерес возрастает вместе с ним. Чимин легко приоткрывает дверцу, протискиваясь внутрь, чуть пригибаясь к половицам, чтобы вниманием свою персону обделить. Да на коленках ползет поближе, выглядывая с угла лишь глазом одним, как мышь голодная. Несколько мужчин над матерью обессиленной стояли, один из которых копну Спутанных чёрных волос в кулаке сжимал, тем демонстрируя своё превосходство. Женщина, на растертых в кровь коленях, слезами давилась, но изо всех сил дрожащий вопль в груди таила. Противостоять озлобленным мужчинам она не в силах: даже если испытает возможность — руки по локоть мечем тут же отрубят. —Молю о вашей милости, отпустите меня. Знать не знала, чем жених занимается, крест на сердце держу. Не смею перечить: беглая крепостная я, но в делах его веса не имею. —Только и успела закончить речь женщина, как щека разгорелась жгучим пламенем, пусть оно и невидимо глазу. Звонкий удар пощечины заставляет мальчика из-за угла кратко вздрогнуть, а глаза лишь на миг зажмурить в страхе. Воспоминания о давней молве отца на прощанье вновь задушили молодое сознание: «за матерь стой непоколебимо» — отвратно звенит в ушах, словно цепь на кандалах. Чимин хочет прекратить мучения родной души, но не в силах и шаг навстречу сделать. Он обязан защитить, встать горой за матерь почтенную, как настоящий мужчина, но не может; теми самыми кандалами в цепях, что звенят в ушах, скован. —Грязен рот твой, лжёшь беспросветно армии королевской. До скольки ж бесстыдством нужно упиться, чтобы с тобой поравняться. —Тонкие уста растягиваются в надменной ухмылке, после чего тот продолжает: —Обрубим ей язык на корню, пущай отвечает за распутство слов. Ещё двое мужчин подхватили Миен под руки, заламывая те на спине, до хруста ломающихся костей, обрамлённых лишь тонкой огрубевшей кожей, невзирая на все жалкие сопротивления. —Прошу, молю вас о пощаде! Ни слова по вашему приказу не выдам! —Срывается женщина на крик, но замолкает, стоило третьему рыцарю меч свой обнажить от чехла на поясе. Животный страх засел в глуби лёгких, не позволяя той сделать и вдоха, что во всей красе отображается на прекрасном, на измученном лике барышни. Сильная рука, обрамлённая белоснежной форменной перчаткой, сжимает челюсти темноволосой до самых синяков на месте пальцев. —Раскрой уста. —Женщина лишь мотает молча головой, непроизвольно смыкает пухлые губы ещё сильнее, но что даётся довольно сложно с грубыми дланями на лице. —Тварь. —Выплескивает, словно яд рептилии, в лико испуганной девицы, но отступать никто не намерен. Рыцарь насильно разжимает чужой рот, вынимая на сколько может сухой, от волнения, язык и, вовсе не ожидая очередного приказа, резким движением обрубает тот у самых губ. Пуд отсечённого органа падает на половицы, отскакивая в сторону, вместе с тем окрашивая в округе все в алые просветы. Грудной крик озарил весь дом, проникая сквозь стены на улицу, где уже его поглощает мнимая пустота. Миниатюрные ладошки мальчишки дрожат, перед ним, всего в нескольких жалких шагах, окровавленный отрезанный язык его матери, что чуть содрогается, высвобождая из себя остатки яркой жидкости. Горячие слёзы страха, отчаяния и, вместе с тем, — беспомощности, стекают к коленям, впитываясь в льняные грязные штанишки. Но и убежать он не может, Чимин не бросит мать на произвол судьбы, совершенно одну, просто не посмеет. —Подобную красу прекрасно украшает молчание. —Молвит один из рыцарей, ласково проводя большим пальцем длани по нижней, окровавленной, губе барышни. —Жаль упускать данную Богом судьбу. Глухой смех разносится эхом, отталкиваясь от стен, пробиваясь обратно к источнику. Под удручающие всхлипы мужчины разрывают грязное тряпьё на теле матери, оголяя хрупкое тельце со впалым животом, обрамлённым выраженными рёбрами. Рыцарь хватается за нежную маленькую грудь горячими дланями, пальцами играючи теребит темные бусины в центре ореолов. Женщину опрокидывают на пол, отчего та ударяется лбом, но словно в забвении, не замечает ничего, желая как можно скорее скрыться с ехидных взоров, отползти подальше, но увы. За щиколотки её утягивают обратно, на место, словно бесправную псину, сразу развернув ту на живот, а ноги беспардонно разводят, раскрывая невообразимую картину взору. Мин постыдно прикрыться пытается, но попытки останавливают все те же рыцари, что глумятся над невинным телом, явно раскусывая на пересохших устах власть, своё бесспорное превосходство. Слышно, как тяжкая бляшка, из металла чистого, гулко на пол пала. Один из мужчин освобождает член, с необрезанной головкой, и как на пробу, проводит ею по половым губам. Чуть бёдрами толкаясь, рыцарь имитирует первые и резкие толчки, с усладой глядя на перепуганное лико. —У нас мало времени. —Как напоминание восклицает мужчина, проникая в сухое и столь узкое влагалище, отчего орган проходит туго, но невзирая на это, звездочки так и заполоняют взор верхнего. Остальные, словно с цепи дикими зверьми сорвались, облапливая тушу хрупкую, заполонив яркими отметинами острых зубов, вгоняя те под кожу. Каждый, из оставшихся, высвобождает половые органы, ублажая себя над женщиной, на кожу которой стекает множество природной смазки. Слёзы новой волной прожигают прикрытые веки, со рта доносятся болезненные всхлипы. Миен из всей мочи вымаливает остановиться, глотая собственную кровь, что уже сгустком в горле стоит, но ничего более мычания и криков вырвать из себя не удосуживается. —Умолкни, наконец. —Рычит один из рыцарей, барышня и не распознаёт, кто молву ту толкает, лишь чувствует, как в её рот врывается грязный член, что вгоняют в самое горло, надавливая на обрубок, отсечённого органа. Кровь стекает с подбородка цельной дорожкой до шеи, кою слизывает с ухмылкой мужчина по праву руку. Нож вновь сходит с чехла, холодный металл прижимают к вздымающей груди, заставляя ту чуть вздрогнуть, а отчаянную грешницу покрыть да сжать, что есть мочи, тыльную сторону длани ненавистного. Её ломкие и нестриженые ногти, словно зверя дикого, впиваются в грубую кожу. Прошло лишь мгновение, как дряблую плоть живота распороло орудие, кое загнали под верхние ткани. Вот только перед очами силуэты, одаренные лунным светом, неспешно потухают, разорванное горячее нутро, в которое поочередно врываются половые органы каждого рыцаря, более не составляет былой невообразимой боли. Неведомая легкость в груди поглощает остатки кислорода, сердце с каждой минутой утихает, наконец успокоившись за эту ночь. «Чимин» — лишь губами произносит Миен, вновь давясь от крови, смешанной со спермой и вязкой смазкой. Темнота заполонила её взор, последний выдох сорвался с уст барышни, как вдруг тело обмякло в чужих грязных лапах, а мышцы расслабляются. Мужчины видят это, но не прекращают свои действия, лишь раззадориваясь больше и с усладой вздыхая с повиновения осквернённого тела. Один из тех кивает к выходу, пиная под бок носком кожаный сапог, как бы проверяя, не угасла ль в ней искра краткой жизни. Тело женщины перепадает на живот, отчего внутренние органы вываливаются с противным шлепком из распоротого брюха. Так гости и оставляют Миен, покидая стихшие стены, дабы скорее оседлать коней, скрываясь с земель раз и навеки. Но ещё у самых дверей, последний рыцарь голову в сторону разворачивает, а взор его падают на маленького мальчика. Кровавые губы растягиваются в ядовитой улыбке, столь пугающей, словно и сына женщины ждёт подобная участь. —Помоги мамочке. —Противен его рот, как и смех, что срываются сразу после последней фразы. Рыцарь не жаждет более здесь оставаться, потому выходит следом за уже ушедшими товарищами. Неужто мальчишку он заметил сразу? Но это не столько пленило разум молодой, сколько барышня, утонувшая в океанах своей же крови. —Матерь, раскройте очи, молю Вас! —Слезно просит Чимин, подбираясь с опаской ближе да глядит: как тысячи узлов, переплетающихся меж собой, кишки сплошным мешком расползлись в алом соке, вслед за теми видать вывалившийся желудок, кое разрезали небрежно пополам. —Я помогу и Вам станет лучше, как в бремя былое, клянусь...—Рвано молвит мальчишка, почти не слыхать его тонкий детский голосок. Пак садится с женщиной рядом, на колени, отчего светлые брюки впитывают кровь до капли последней. Крохотными дланями он переворачивает темноволосую на спину, на миг глаза зажмурив, страшась узреть сие итог всех стараний. Не в силах веки разомкнуть, но ведь матери поклялся на порог жизни обратно вступить, а значит так тому и быть. Отвратный шлейф сырой плоти въедался в одежды, Но Чимин терпел, ради матери излюбленной. Взор его пал на раскрытое брюхо: видать переломанные рёбра, что ранее были хрупки, почти хрусталь, чуть печень покосившись в сторону, опиралась на сжатое легкое. Но и подобной удаче парень рад безмерно, ведь возвратить на место ему осталось совсем ничего. Заботливо подхватив кончиками пальцев выпавшие кишки и сопутствующий им желудок, те так и норовят выскользнуть с маленьких ручек, оттого юнец вынужден был те сжать в ладони покрепче. —Надеюсь, что боли я Вам не доставляю. —Мальчик возвратил органы в горячее нутро, второй рукой придерживая за край кожного покрова, словно задрипанную котомку. Но по незнанию Чимин укладывал, как само ляжет, понятия не имея, где и что должно быть, опирается лишь на жалкие догадки. Долго юнец над трупом мыслями давился, как бы залатать сие творение, пока очи сами не пали на искусный фарфоровый ларец самой женщины, единственное переданное достояние с прошлых поколений. Слабо улыбнувшись доходчивым мыслям, юнец ринул к находке в темном углу, на подоконнике у самого окна. Приоткрыв крышку за небольшую ручку, вынул он оттуда моток спутанных ниток с тоненькой иголкой. Остаток ночи молодец истратил на уже погибшую матерь, старательно скрывая с очей её внутренности. Но то иголка с длани выскользит, что средь творения вокруг, луже крови и сырого мяса обнаружить шанс не более, чем в стоге старого сена, то тонкая хлопковая нить оборвётся, что приводит старания Пака к увертюре сие спектакля. Так он и пал в цепкие сети Морфея, погружаясь глубоко в себя, где горазд позабыть обо всём: кто он, где и с кем; вернуть тех, кого более не узреть не в силах, искоренить негодников души истощенной. Но каждый приход лучей за горизонтом радовал всё теми же гадкими почестями, картина взору неизменна. Пущай матушка за проскочившие, словно козлы над низенькой оградой, дни так и ни разу не наполнила грудь воздухом, пущай на зов не откликается — Чимин знает, женщине отдых нужен: сил наберется, авось веки разомкнёт да сына родного в объятиях утопит. Как было раньше. —Небось голодны Вы? —Мальчишка смахивает капли пота со лба, а вернулся то счастливый: взял всю работу за хозяйством в свои маленькие ручонки, дабы матерь не тратилась в работах. Огород при дворе вспахал да засадил, как не так давно и планировалось, скот на лужайку вывел, пускай всего в имениях конь с несколькими кобылами. Допрежь свиньи водились, но тех на мясо были вынуждены пустить, уж слишком голод зимой морозной измучил. —Впрочем, не стоит скрывать: я тоже. Пак держится у входных дверей, что, поддавшись бушующему ветерку, поскрипывают; то распахиваясь полностью, то шумно захлопываясь. Отвратный запах, доносящийся с занятой постели, дурманит разум, принуждать принять судьбу, но надежда сидит в сердце, словно когтями вцепившись в сосуды. *** —С перебоями я покидал родные земли, спешил в город. Там, на рынке, воровал по мелочи: будь то кусок рисовой лепешки иль уже заветренная рыба. Бывало возвращался почти ни с чем, хватали с поличным. —Глухо вздыхает мужчина, продолжая довольно тяжкий рассказ; его хрупкий, на вид, силуэт, при утонченной талии, что ещё более улавливал корсет, да широких плечах, обволакивала шёлковая чёрная рубаха кружевными манжетами, а атласные брюки на высокой талии стремились к тяжёлым туфлям на мелком каблуке. На шее красовался богато отделанный воротник — жабо. Чимин ступает к дубовому столу, что небрежно осыпан испачканными в чернилах свертками, стопками ветхих книг с прожеванными корешками, от влажности и соли обложки стираются и размокают, а вместе с тем поблескивают на солнечных лучах золотые украшения, дополненные самоцветами или серебряными деталями. —За воровство руки по локти отрубали, не редко доводилось слыхать удар меча о воздух у лика. —Глухой хохот, словно нежный лепет, разбивает напряжённость воздуха, отчего кислород в груди спирает. Мужчина, кто стиснув челюсти до отвратного скрипа зубов, восседал за чужим столом властно, но лишь с позволения капитана корабля на подобную гордость. Он наблюдал, как элегантные тощие пальцы подхватывают мутный сосуд с янтарной жидкостью, что в лучах солнца словно загорался алым пламенем, а в тени вновь потухал. Пухлые губы обхватывают горлышко штофа, поддаваясь пленительному туману, что доносит алкоголь. —И в когда ж понял, что матерь, царство ей небесное, мертва? —Мужчина за столом обделяет вниманием, как он нервно перебивает пальцы, как ногти болезненно впиваются в плоть подушечек до мелких рубинов алой жидкости, отдирая кусочки кожи, открывая вид на розоватое мясо под теми. Но а Пак вовсе непоколебим, стоит ровно, пускай стеклянные глаза прячет, ведь негоже капитану ничтожные слёзы ронять при своих подчиненных, тем и опуская своё достоинство в их очах. —От меня трупным запахом несло за несколько земель, вот люд взбунтовался: ведь отца не видать, как и мать. —Лишь на миг уста, смоченные горечью, сомкнул, как решил закончить начатую речь, но стоило ему подать голос и его тут же перебивает настежь раскрытая дверь, что с звонким хлопком ударяется о стену за собой. —Капитан, разрешите доложить. —Юнец, на чьи веки падают смольные пряди густой каппы, он довольно силуэт захудалый из-за мешковатого тряпья, что покрыта слоями соли: растянутый кафтан с мелкими потёртостями, тёмные брюки, которые держатся лишь на кожаном ремне с золотой бляхой. Мальчишка слишком мал для морских просторов, жизнь то ещё и не видал, а уже сбежал из дома, не имея ни гроша в дырявом кармане. Так бы и помер, сидя на пирсе в груде обмякших, от дождя, досок, но почтенный Капитан пиратского корабля, словно ангел с небес опустился на землю: подобрал мальца, откормил и приютил, исполняя роль отца. Ведь родной с данной богом обязательством не справился. —До чего нахальством молодец упился: с двух ног влетает в каюту капитана, да ещё без разрешения! —Мужчина тут же встаёт из-за стола, гулко ударяя ладонью по нему, отчего юнец невольно вздрагивает да голову виновато опускает. —Нравоучения лишь моя забота, Тэхен, никто не смеет повышать тон на членов моей команды. Коль ещё до слуха моего подобное дойдёт... —Чимин замолкает, не заканчивая говор сразу. Неторопливо склоняется над мужчиной да грубо хватает того за воротник, крепко сжимая нежную скань в кулаке, притягивая к своему лицу поближе. —Прогуляешься по рее: упадёшь – значит судьбой велено принести жертву океану, если нет – застрелю. —Рычит парень в уста, словно изголодавшийся зверь при виде последнего куска тухлого мяса. казалось бы, вовсе не испуганному Киму, но искра животного страха, что всплывает в бездонных зрачках выдаёт хозяина с потрохами. Мгновение назад капитан раскрывал истерзанную душу, указывая на все потаённые страхи, что спрятаны за рёбрами, как за забором без калитки. Но сейчас он вновь становится тем, кем и был до этого: лидером без сомнений, страха, а главное, слабостей. Небрежно оттолкнув собеседника в сторону, от того тело покосилось в том же направлении, но цепкие руки Тэхена ухватились за край стола, позволяя ему не пасть на холодный пол. Пак развернулся с морозным взглядом к тихому юноше. —Слушаю. —Довольно строго молвит пират, держа спину прямо, а вместе с тем и гордо. —Предатель раскрыл очи, рассудок здрав. Что велите с ним делать? —Мальчишка пущай из всей мочи ровняется на предмет своего вожделения, но видно, как он нервно теребит краешек дряблого рукава, мнётся с ноги на ногу, опасаясь излишне уста раскрыть. Капитан судна тот, на кого ровняется каждый, везде, где вступает его нога — порождается хаос. Чимин несёт за собой облако смерти, в коей задыхается все, кто ему неугоден. Так и окликают его пиратскую команду, что носит с гордостью почетное звание. Их боятся, а значит уважают. —Свяжите его верёвками да покрепче, чтоб не разорвались. Пущай искупается в холодных водах. —Юнец с первых изречений понял, к чему ведёт старший, ведь просто «искупаться» он ему не позволит, а вдоволь насладиться пытками. Он выбирает довольно жестокую расправу, но и поделом. Ведь на борту одно из первых правил пиратского устава: смерть предателям. Совершенно неважно — обобрал ближнего, оставив лишь рыбьи кости или грешил в союзе с королевской армией. —Как пожелаете. —Четкий силуэт сгорает в лучах солнца, словно падший ангел в Божьем свете, но с дверным стуком его, как небывало. Тэхен же очи в пол потупил, не смея те поднимать на старшего по званию, хоть и не по годам. Без допущения от персоны пред собой более блеянием его окутывать не смеет, ненароком разгневает драное зверьё в глуби Пака. —В воду! —Утробным хором дерут глотки возбужденные мужчины, кто вдоволь упивались предвкушением пред сие спектаклем, которое в конечном итоге превратиться в жалкий цирк уродов. —Прошу, молю Вас, сжальтесь над душой моей грешной. Вина лежит на моем сердце, каюсь, но Богом клянусь, исправлюсь, замолю пред Вами грехи на коленях. —Чимин вальяжно ступает по борту, спина его ровна, а подбородок гордо вздёрнут. Он, будто ядовитая змея неспела крадётся к наивной мышке, коей являлся Бэкхён, кто из последних сил связанные руки высвободить, но верёвками сковали его крепко-накрепко. —Умоляй меня. —Пак лишь жестом одной из дланей приказывает осадить предателя, как несколько подтянутых мужчин, грубо схватившись за грязное тряпьё, прикопили его перед капитаном: принудили пасть на колени, да лбом упереться в палубу. —Ну? —В нетерпении оскалился парень. —Пожалуйста, проявите милосердие, на первой же земле останусь и никогда не явлюсь в Вашу жизнь: притихну, словно крыса в норе. —Надменный смех, что доносился над головой, одарил Бэкхёна волной страха, ведь его слова воспринимают в серьез, а лишь чешут самолюбие. —До чего ты скучен. —Пак подцепляет носком туфель, что покрыты тонким слоем соли, чужой подбородок, заставляя лико его поднять. Он хотел взглянуть в паршивые и до чего лживые глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницам. —Королевская армия знает, что мы прибудем в порт, благодаря твоему длинному языку. Уж явно они жаждут отрубить всем из нас головы при людном внимании. —Пухлые, хоть и сухие, губы растягиваются в нежной улыбке, за которой поблескивают в лучах белые клыки. Капитан чуть замахивается и ударяет каблуком по лицу негодного собеседника, оставляя на нем яркий алый след. —Привяжите его концами верёвок к бушприту, а самого-ка бросьте за борт. Покатаем беглеца.