Панацея

      Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шестой барашек перепрыгивает через забор. Джисок пересчитал уже даже трещины в штукатурке на потолке, а заснуть так и не получается. Контроль дыхания, попытки расслабить лицо, думать о чём-то мирном и прочее совершенно не работали сегодня. Ему непривычно спать в незнакомом месте, ещё и одному в комнате. Легкую дремоту постоянно прерывал легкий шорох шагов дежурных врачей и медсестер в коридорах, которым то из-за работы, то от скуки приходилось перемещаться из одного конца больницы в другой. Когда в очередной раз он закрывает глаза с надеждой хоть немного поспать, парня будит уже не быстрый топот шагов, а Г открывающаяся дверь палаты. От неожиданности Квак резко подскакивает на койке. — Не спите? — спрашивает силуэт возле двери. Парень не может разглядеть лицо стоящего, его глаза уже привыкли к темноте настолько, что свет из коридора кажется ослепительно ярким, хотя в палату едва проникал крошечный лучик света. — Не сплю, — уставшим голосом отвечает Джисок. — А почему вы зашли? — Мы обязаны делать обход палат два раза за ночную смену, на всякий случай. Чисто формальность, — тихо улетают слова силуэта. — Прикольно, — шепчет Квак и тихо опускается на кровать. — А вы сильно заняты сейчас? — Ну, если учитывать, что я сейчас по сути на работе, то нет, не сильно. — У меня есть одна просьба… Не могли бы вы посидеть немного со мной здесь? — Джисок делает небольшую паузу, вглядываясь в слегка освещенный люминесцентной лампой силуэт, — Знаю, странная просьба, просто уже который час пытаюсь заснуть. Пару минут буквально, когда кто-то рядом, я всегда быстро засыпаю. — Хорошо, если только пару минут, — силуэт растворяется в темноте палаты. Теперь его вовсе не видно, слышны только шаги, приближающееся к соседней койке. — Вам не тяжело дежурить в ночные смены? — тихо спрашивает Джисок, пытаясь распознать своего временного собеседника, но у него не получается. Луна сегодня спрятана за облаками, и его едва освещено далекими отблесками фонарных столбов. Джисок снова поворачивает лицо к потолку и закрывает глаза, вслушиваясь в тихий голос медбрата. — Когда только начинал работать, да, было тяжело. Но сейчас привык более-менее, обычная рутина. — Вот как, — зевает Квак. — Может у вас есть какие интересные случаи из практики? Хотя, вы наверно не расскажете их, врачебная тайна всё такое… Может из студенчества тогда..?       Медбрат начинает рассказывать про свои студенческие годы, как было сложно учится, как валили преподы по непрофильным предметам, как их группу водили в морг на вскрытие и как многих из одногруппников потом от этого долго тошнило. — У вас такой приятный голос, — сквозь сон бубнит Квак. Рассказы не продлились долго, через пару минут Джисок начал тихо посапывать. Медбрат только по этому и понял, что тот уснул. — Сладких снов, — он закрывает за собой дверь, впуская последний на сегодняшнюю ночь луч едкого света в палату.       С лучами солнца в стационаре становится все оживленнее, становятся слышны разговоры пациентов из соседних палат и суматошные шаги медсестер по коридорам. Если с наступлением утра кажется, что больница оживает, то Джисоку кажется будто он сейчас протянет ноги. Ему никогда не нравилось вставать рано утром, а в стационаре это главное правило, ведь нельзя пропускать утренний прием лекарств и завтрак.       Утром он принимает пару маленьких цветных таблеток и одну в форме сердечка, что кажется ему даже милым. Или это романтизация болезни?.. Хотя в данный момент романтизация каждой мелочи своего пребывания в палате помогала ему оставаться в здравом сознании.       После приема утренней дозы лекарств идет завтрак. Нельзя сказать, что еда здесь вкусная, хотя и назвать её сильно противной тоже нельзя. Съедобно – лучшее слово, что можно подобрать. Оставшееся до обеда время Джисок проводит за чтением книг и иногда слушает рассказы про молодость бабулек из соседнего женского отделения. Если на день не назначено никаких процедур и обследований, получается даже выйти прогуляться на улицу.      Свежий воздух помогает развеяться и отвлечься от переживаний.       Сегодня как раз был такой день.       Легкий ветер обдувал макушки деревьев, а солнечный свет, прорывающийся через густую листву, приятно щекотал кожу. Гаон нашел себе уединенное место на скамейке. — Уже успели привыкнуть к стационару? — из-за спины послышался знакомый голос. — А! — парень хватается рукой за сердце и слегка подпрыгивает от неожиданности. Он оборачивается и видит за спиной приятного улыбающегося медбрата, — Так и до сердечного приступа недалеко… Напугали. Да, более менее. Это вы сегодня ночью делали обход? — Это отлично. Да, я как раз должен собираться домой с дежурства, но увидел вас и захотел спросить, как вам спалось. — медбрат присаживается рядом на скамейку, лисья улыбка не сходит с его лица — Кстати, вы знали, что храпите во сне? — О нет, — Джисок запрокидывает голову назад, — Всегда боялся, что храплю во сне.       Между ними появляется спокойная тишина и пара проводит в ней ещё некоторое время. После чего Джисок не выдерживает и приближается к лицу медбрата. — Сынмин-а, сколько ты ещё будешь делать вид, что мы незнакомы? — в его больших глазах можно прочитать недовольство и некоторую раздраженность. — Прости, — ехидно улыбается Сынмин, — Хотелось тебя немного подразнить. Он наклоняется в сторону Джисока, и их губы сходятся в нежном поцелуе. — Примешь это в качестве извинения? — Извинения приняты, — смешно серьезным голосом говорит Квак. Его рука поднимается к лицу Сынмина, осторожно притягивая того к ещё одному поцелую. — Уже назначили день операции? — спрашивает О. — Да, завтра, если всё будет хорошо. — беспокойно отвечает Джисок. — Сильно переживаешь? — Сынмин мягко опускает голову Гаона на свое плечо, поглаживая его по волосам, — Уверен, всё пройдет гладко. Джисок только тяжело вздыхает и, закрыв глаза, позволяет себе расслабиться на плече Сынмина. — Я буду рядом, — О целует парня в макушку. — Встретимся после операции.