A Far Cry From Perfect // Далеки от совершенства

Сириус действительно старается. Ему все еще нелегко говорить о своих чувствах. Конечно, одним разговором не отменить многолетнего воспитания, исходя из которого проявление эмоций — признак слабости, но когда Джеймс, Римус или Питер замечают, что с ним что-то не в порядке, он позволяет им быть рядом. Он пытается говорить, когда они задают ему вопросы, он слушает, когда они пытаются сделать так, чтобы он чувствовал себя лучше, и он позволяет им утешать его. Он, наконец, принимает помощь, о которой не может просить. Становится сложно, когда они изучают Круциатус на защите от Темных искусств. Сириус бледнеет и совершенно безмолвно сидит на своем месте, уставившись прямо перед собой и не отвечая никому из друзей. Джеймс, Римус и Питер продолжают поглядывать на него, но он, кажется, даже не замечает. Римуса тошнит, когда он слышит о всепоглощающей боли, которую может причинить проклятие, несравнимой ни с чем другим. Как это может вытеснить все здравые мысли из разума, не оставляя ничего, кроме агонии, пока человек не сможет надеяться только на смерть. Римус не может представить, каково это должно быть для Сириуса. Он задается вопросом, переживает ли он это заново, все ли еще боль также отчетлива в его памяти. Как только урок заканчивается, Сириус встает со своего места и выбегает за дверь. Римус и Джеймс обмениваются взглядами, Джеймс кивает ему, и он быстро идет за Сириусом. Он находит его свернувшимся калачиком на своей кровати, дрожащим и прерывисто дышащим. Римус ничего не говорит. Он просто ложится рядом с Сириусом, который тут же прижимается к нему, а Римус обнимает его и крепко притягивает к себе. Через некоторое время дрожь утихает, а еще спустя какое-то время дыхание выравнивается. Джеймс приносит им корзинку со сладкими булочками на обед, ерошит волосы Сириуса и снова оставляет их одних. Римусу удается убедить Сириуса съесть одну. Они пропускают все оставшиеся уроки. Еще и инцидент с квиддичем. Сириусу действительно удалось снова попасть в команду. Его выносливость может быть невероятно низкой, но он все еще потрясающе держится метле, и у него также идеальная координация, что куда важнее на матчах. Хотя он далек от своей лучшей формы, он по-прежнему лучший охотник после Джеймса. Что еще важнее, так это непобедимый дуэт Джеймса и Сириуса, от наблюдения за которым невозможно оторваться. Так же, как когда они вместе сражаются со слизеринцами; они так слажено действуют, создается ощущение, что каждый из них всегда знает, о чем думает другой и что он собирается сделать. Наблюдать за тем, как эти двое соревнуются друг с другом, — фантастическое зрелище, которое заставляет Римуса испытывать гордость. Однако Римус испытывает очень противоречивые чувства насчет того, что Сириус попал в команду. С одной стороны, он рад, что Сириусу каким-то образом удалось пройти отбор, и что он действительно хорошо справился. Они избавлены от ужасной ситуации, которая возникла бы, если бы Джеймсу, который набирает команду, будучи капитаном, пришлось отказать Сириусу. С другой стороны, он чувствует, что Сириусу не следует подвергать свое тело такой физической нагрузке в его состоянии, не говоря уже о том, что он будет находиться на высоте пятидесяти метров. Когда Римус мчится по коридорам, он чувствует, что действительно был прав, когда беспокоился, и что Сириусу нечего было делать на такой высоте. Он врывается в Больничное крыло. — Привет, Лунатик! — Приветствует его Сириус, лежащий на кровати. — Бродяга! — Римус спешит к нему, осматривая его на предмет травм, но не видит ничего, кроме нескольких царапин и синяков. — Ты в порядке? Сириус просто закатывает глаза. — Да, Лунатик, успокойся. Я в порядке. Римус хмурится. Сколько раз он слышал, как Сириус говорил это за последние недели? — Он упал в обморок. — Римус поворачивается к Джеймсу, который стоит около изножья кровати, одетый в квиддичную форму для тренировок, его руки слегка дрожат, губы сжаты в тонкую линию, а лицо очень бледное. — Он летел через поле, потерял сознание и упал. Сказал, что с ним все в порядке, но я все равно отвел его в больничное крыло, и оказалось, что он сломал руку. — Не случилось ничего такого, чего мадам Помфри не смогла бы исправить взмахом палочки! — Весело говорит Сириус. — Верно, Поппи? Мадам Помфри бросает на Сириуса многозначительный взгляд. — Сломанная рука не была проблемой, нет. Хотя вылечить ее было легко, боль не должна была быть менее сильной, поэтому меня сбивает с толку, что он, казалось, почти не замечал ее. Возможно, у Сириуса очень высокий болевой порог, несмотря на все то, что он пережил с тех пор, как был совсем маленьким ребенком, или, может быть, он до сих пор постоянно испытывает боль, и сломанная рука даже не кажется чем-то не таким. Оба возможных объяснения вызывают у Римуса отвращение. В холле раздаются шаги, и мадам Помфри оборачивается. — А, Минерва! Вот вы где! Макгонагалл заходит в Больничное крыло, в то время как Сириус робко улыбается ей, лежа на больничной койке. — Поппи, что происходит? — Нахмурившись, спрашивает Макгонагалл. — Я пригласила вас сюда, потому что хотела бы знать, что, во имя Мерлина, этот мальчик делал в воздухе, летая на метле? — Подчеркнуто спрашивает мадам Помфри. Макгонагалл переводит взгляд с мадам Помфри на Сириуса и обратно. — Кажется, он был на тренировке по квиддичу? — Мальчик в его состоянии не должен заниматься любыми видами спорта! — Отчитывает мадам Помфри. — Я знаю, как все стремятся соревноваться из-за Кубка по квиддичу, но это не должно стоять выше безопасности учеников. Этот мальчик недоедает, у него сильный недостаток веса и переутомление. — Поппи, я могу вас заверить, что безопасность учеников всегда есть и будет моим главным приоритетом, — говорит Макгонагалл, звуча искренне обеспокоенной. — Боюсь, я не была осведомлена о состоянии здоровья мистера Блэка, что является большой небрежностью с моей стороны, поскольку, будучи деканом его факультета, я ответственна за его благополучие. — Профессор, нет, на самом деле ничего не... — начинает Сириус, но мадам Помфри перебивает его, направляясь в другой конец комнаты. — Я могу дать ему Усыпляющего зелья и Укрепляющего раствора, но знайте, что зелья не могут заменить надлежащий уход за собой! Макгонагалл поворачивается к Сириусу, когда мадам Помфри уходит подготавливать зелья. — Мистер Блэк, боюсь, мне придется исключить вас из команды по квиддичу. — Затем она смотрит на Джеймса. — Мистер Поттер, могу я доверить вам... — Да! — Немедленно отвечает Джеймс, руки которого все еще трясутся. — Я больше не подвергну его такой опасности. Мне с самого начала не следовало ставить его в такую ситуацию. Я капитан. Я должен был... Я должен был предположить. Мне жаль. — Сохатый, не надо. Ты не должен был... — начинает Сириус, но Джеймс уже развернулся, чтобы выйти из комнаты, не желая терять самообладание перед своими лучшими друзьями и преподавательницей. — Мистер Блэк. — Голос Макгонагалл теперь звучит намного мягче. — Я действительно имела это в виду, когда сказала, что моим приоритетом является благополучие моих учеников, и я не могу избавиться от чувства, что подвела вас в этом отношении. — Нет, профессор! — Быстро отвечает Сириус. — У меня просто было тяжелое лето, но я справлюсь с этим. Это не то, с чем можно что-то сделать, и на самом деле никто не несет ответственности за это, профессор. Макгонагалл бросает на него сочувственный взгляд. — Мистер Блэк, если я могу что-нибудь для вас сделать... Сириус просто отводит взгляд. — Мистер Блэк, Сириус... — Макгонагалл делает шаг вперед. — Пожалуйста, знай, что ты можешь поговорить со мной. Если тебе понадобится помощь, неважно, какого рода, пожалуйста, знай, что ты можешь прийти ко мне. Сириус просто пристально смотрит на свои руки и не отвечает. Макгонагалл смотрит на Римуса, но Римус, слегка ненавидя себя за это, не осмеливается встретиться с ней взглядом. Мадам Помфри хочет, чтобы Сириус остался на ночь, и он даже не протестует, но отправляет Римуса за Джеймсом, чтобы тот убедился, что с ним все в порядке. Римус замечает Джеймса в гостиной Гриффиндора и хочет подойти к нему, но, приблизившись, замирает на месте. Все еще бледный Джеймс сидит на одном из диванов и смотрит прямо перед собой, выглядя совершенно подавленным. Однако рядом с ним сидит Лили Эванс, нежно положив одну руку ему на плечо и тихо разговаривая с ним. Римус не может удержаться от улыбки при виде этой сцены и разворачивается, чтобы подняться в спальню. Джеймс и Сириус разговаривают об этом на следующее утро, когда сталкиваются друг с другом в гостиной перед завтраком. — Бродяга! Как ты себя чувствуешь? Лучше? Как твоя рука? — Я в порядке, Сохатый! На самом деле намного лучше. Мадам Помфри чертовски хорошая целительница. — Бродяга, мне так жаль, мне действительно жаль. — О чем, во имя Мерлина, ты сожалеешь, Сохатик? — Я капитан команды! Я не только тот, кто отвечает за безопасность игроков, я тот, кто пустил тебя в команду, прекрасно зная, что ты был не в надлежащей форме. Я просто действительно хотел снова быть в команде вместе, и это было эгоистично. — Я решил попробовать снова попасть в команду сам, Сохатый. И я прошел отборочные настолько замечательно, что у тебя не было другого выбора, кроме как взять меня, так что не вини себя! — И все же, это несправедливо, что я играю, а ты нет. После того, как я подверг своего лучшего друга такой опасности, я больше не заслуживаю быть в команде. Я тоже должен уйти! Сириус подается вперед и заключает Джеймса в крепкие объятия. — Сохатый, ты станешь лучшим капитаном, которого когда-либо знал Гриффиндор, ты выиграешь для нас Кубок по квиддичу, и я буду на трибунах болеть за тебя на каждой игре! Позже за завтраком, когда Сириус слышит о последних событиях на личном фронте у Джеймса, он громко заявляет, что если бы он знал, что все, что потребовалось Лили Эванс, чтобы наконец согласиться пойти на свидание с Джеймсом, — это его падение с метлы с высоты пятнадцати метров, он бы сделал это много лет назад. Все знают, что он даже не шутит. Дождливым вечером четверга Римус лежит на своем любимом диване в гостиной Гриффиндора. Он чувствует себя довольным. Может быть, это из-за хорошей книги, которую он читает, может быть, из-за чашки теплого чая, который он пьет, может быть, из-за мягкого одеяла у его ног или из-за потрескивания камина. Ну, на самом деле он очень хорошо знает, что его состояние не имеет никакого отношения ни к чему из этого, а все из-за того, что Сириус свернулся калачиком рядом с ним на другом конце дивана. После того, как Питер объявил, что собирается задержаться в библиотеке допоздна, потому что он хочет постараться закончить задание по заклинаниям, которое он откладывал, Джеймс заявил, что запланировал дополнительную тренировку, которая также закончится поздно, потому что им нужно подготовиться к предстоящему матчу с Когтевраном. Он бросил на Римуса многозначительный взгляд и добавил без всякой деликатности, что сегодня вечером в тихой гостиной будут только он и Сириус. Римус покраснел, на самом деле не зная, что делать с этой информацией. Они с Сириусом никогда не повторяли того, что произошло той ночью после вечеринки в честь Кубка Хогвартса. Они даже не говорили об этом, о том, что это было, что это значило, значило ли это вообще что-нибудь. Римусу казалось совершенно неуместным приставать к Сириусу или флиртовать с ним сейчас. Он только начинал чувствовать себя более непринужденно, и Римус не мог рисковать, делая что-либо, что могло бы поставить его в неловкое положение. Он сосредоточен на своей книге, когда Сириус поворачивается от своего угла дивана к Римусу и прижимается к нему поближе. Он автоматически обхватывает одной рукой худое тело Сириуса и отчетливо чувствует его ребра через рубашку. — Холодно, — бормочет Сириус в грудь Римуса. — Это потому, что ты такой пугающе худой, — незамедлительно отвечает Римус, не особо раздумывая над тем, что сказал. На секунду ему кажется, что он чувствует, как Сириус напрягается, но затем он поднимается и отстраняется от Римуса, чтобы присесть на пятки, и смотрит на него с непроницаемым выражением лица. — Я просто собираюсь пойти спать, — внезапно говорит он. Римус в замешательстве смотрит, как Сириус встает и уходит. — Ты... — Я в порядке! — Говорит Сириус через плечо, уже поднимаясь по лестнице в спальню мальчиков. Римус качает головой и пытается снова сосредоточиться на своей книге, чувствуя себя намного менее довольным теперь, когда Сириуса больше нет рядом с ним. Но Сириус в последнее время так мало спит, так что то, что он ложится спать довольно рано, — это ведь хорошо, верно? Римусу удается позволить книге отвлечь его. Через некоторое время он смутно замечает, как Джеймс входит и хмуро смотрит на него, прежде чем подняться наверх, в спальню, вероятно, чтобы избавиться от квиддичной формы. Вскоре после этого, хотя Римус всегда плохо следит за временем во время чтения, но это не может длиться долго, его со всей силы бьют подушкой прямо по лицу. — Ай! Сохатый! Какого черта? Джеймс стоит перед ним, свирепо глядя на него, положив одну руку на бедро, а другой все еще сжимая подушку. — Когда я оставил вас с Бродягой наедине, я надеялся на повторение вечеринки в честь Кубка Хогвартса или, что еще лучше, на то, что ты наконец заговоришь о своих чертовых чувствах! По крайней мере, я ожидал застать вас счастливо прижатыми друг к другу, но я определенно не ожидал увидеть тебя одного в гостиной, читающего чертову книгу, в то время как Бродяга наверху плачет у себя на кровати. — Он... Что? — Римус немедленно садится, полностью забывая о книге. — Плачет? Почему? Что случилось? — Это то, что я спросил у него, — говорит Джеймс. — Он сказал, что просто ведет себя глупо, плача, как двенадцатилетний ребенок, только потому что человек, который ему нравится, считает его уродливым. — Что? — Глаза Римуса широко распахиваются. — Я не... — начинает говорить он, прежде чем осознает, что довольно самонадеянно думать, что он может нравиться Сириусу. — Я имею в виду, это... Если он имел в виду... Подушка снова бьет его по лицу. — Конечно, он имел в виду тебя, идиот! Что, черт возьми, ты ему сказал? — Я... — Римус напрягает мозги. — Кажется, я... Я назвал его пугающе худым? Джеймс стонет. — Это последнее, что ты хочешь услышать от парня, в которого ты влюблен! — Я не имел в виду, что он выглядел уродливо! Во имя Годрика... — В голосе Римуса уже звучит отчаяние. — Он красивый. Конечно, он красивый. Я всегда считал его красивым, несмотря ни на что. — Дело не только в этом, — вздыхает Джеймс. — Он сказал, что раньше ты смотрел на него с желанием, как будто он был тем, кого ты хотел, но теперь ты смотришь на него с жалостью, как будто он тот, кого тебе жаль. — Джеймс одаривает Римуса сочувственной улыбкой. — И он прав, Лунатик. Ты так смотришь. — Я не могу не бояться за него, Сохатый! — Восклицает Римус. — И я не думаю, что могу это скрыть. Ты действительно можешь винить меня за это? — Я тебя не виню! — Быстро говорит Джеймс. — Пожалуйста, знай, что я тебя ни в чем не виню. Мерлин, я, вероятно, делаю то же самое! Только Бродяге все равно, считаю я его привлекательным или нет, но если он чувствует себя непривлекательным, когда это касается тебя... Я просто говорю, что могу представить, как это больно, когда ты хочешь, чтобы в тебе видели объект своей привязанности, кого-то, кого хотят, но тебе кажется, что в тебе видят жалкого человека, о котором нужно заботиться. — Но я не могу... не переживать за него. Я не могу не беспокоиться о нем, — говорит Римус. — Конечно, я захочу заботиться о нем, я же люблю его! Римус с недоумением смотрит на Джеймса, слегка приоткрыв рот и быстро моргая, когда до него доходит, что он только что сказал. Его голос звучит умоляюще, когда он заговаривает снова. — Я люблю его. Правда люблю, Джеймс. Я люблю его, я действительно люблю его. — Вот! — С широкой улыбкой говорит Джеймс. — Ты должен убедиться, что он это знает! — Как у тебя это так хорошо получается, Сохатый? — Спрашивает Римус, когда чувствует себя немного менее подавленным всеми эмоциями. — Вся эта чепуха с чувствами, их пониманием и выражением? Джеймс пожимает плечами. — Вот что происходит, когда ты растешь не в изоляции и не думаешь, что ты монстр, и без родителей, которые тиранят тебя по любой причине, которую они могут найти; ты развиваешь то, что называется эмоциональной стабильностью. На этот раз подушкой по лицу получает Джеймс.