Жизнь в уединении.

      Отголоски людей слышны, улица не полна, но людей имеет в своей тьме ночной. Фонарей мало, свет крадет снег, блестя повсюду, но так мешая идти, забивается в промежутки на обуви, делает комки и холодит лишь своим видом, из-за ветра подлетая вверх, словно метель кружится редко, окутывая все вокруг своим холодом, белизной и темнотой. Вокруг следы, маленькие и большие, где-то длинные от машин, а где-то вовсе чисто, плоскость нетронута и невинна, создавая еще больший отблеск от себя, но недостаточный, чтобы развеселить ночь, вернуть ее ко дню, осветив все солнцем.  Люди идут по проспекту, кто впереди, кто-то толпами, сразу завидев там главного, кто-то одиноко опустил голову вниз,  как в подворотню, закутавшись во что-то свое, личное, и не видит ничего перед собой, лишь снег и свое тело, лишь холод внутренний, заставляющий каждого одиночку ежиться от мерзлоты.  Кто-то о чем-нибудь думает, не озвучивая вслух, даже если не о самом главном, мысли только туда, во все остальное они не идут – думают только о холоде, о грусти и о том, что серость зданий съедает его полностью, о том, что не хочется теперь улыбаться, не хочется и идти куда-то, лишь упасть в нетронутый снег, так и умерев от холода однажды.  Улица кажется длинной, почти километрами, идущей туда, куда нет смысла, а людям в своих шубах, еще есть на что их одеть, есть еще зачем их одеть и не замернуть заживо, в отличии от Олега, что совсем забыл, куда хотел идти. Снег превратился в стеклянную пыль, летящего чуть вперед, это не страшно с близким, страшно одному, когда и мысли нет, куда идти во спасение, нет надежды и желания даже искать эту надежду. Олега съедает тьма.       Начинает падать второй снег с новой силой, лизать дороги своим цветом, затягивая и снежная корка льда, на которого хочется ступить и с треском разрушить, все крепче становится, обозначая о понижении градусов. Маленькому холодно, непременно, он устал идти, устал пытаться согреть хотя бы ладони, в желании почувствовать тепло лишь на секунду, все больше тратит сил на это, в конце концов просто сжимаясь в легкой куртке, явно не предназначенной для минусовой температуры. Так растет и чувство полной потери смысла жизни, которым он замерзает, убегая от вязких минут  новых размышлений, что явно придут в его голову вновь, но он упрямо старается отодвинуть этот приход, чтобы просто еще минутку пройтись в холоде с пустой головой, без слез и без расколотого сердца, что тяжелеет с каждой секундой, тяня за собой и грудь, словно под прессом заставляя дышать его сложнее, его глаза ко льду в пустоту прильнут, глаза гаснут и снег в себя до прозрачности, закрываясь тянут, постепенно внутрь уходя, теперь уж создавая метель в душе, так и не открытой Александром. Этот снег заметает дорогу, необратимо и опуская путь чужого человека все дальше от знакомой улицы и дома, в котором свет горит и будет гореть еще долго.       Слышен смех, разговоры. Кажется, это было час назад, или два… Олежа перестал считать время, телефон разрядился давно, да и голым рукам было все холоднее, хоть и не изменилось ничего с убранными в карманы, холод все так же пробивал, а он молился лишь на то, чтобы не упасть в ближайший сугроб, да не заснуть в последний раз, шепча что-то беззвучное, но явно что-то детское, пробив в голове корку и открыв все воспоминания вновь, оставаясь в тепле душевном на последний миг, когда холод заберет его душу навсегда и уйдет он в одиночестве ночной, навсегда запомнив этот холод.  И мелькнула единственная подобная в его жизни мысль, способная, если повезет, сменить все существование, лишь заставив умереть его в радости и счастье, что станет было быть последним его желанием, словно понимание этого дало ему утереть выступивший на глазах пот и послать миру свой взгляд, полный холодной решимости, уверив всех вокруг и себя в том числе, что он силен и знает, что делает, не сломать его никогда и взглянет он в глаза смерти своей так же, с вызовом и дерзостью, подобно псу, как растил себя и как горд собой сейчас.       Он падает в злосчастных галлюцинациях, сумев воткнуть в запястье шприц дрожащими руками, как бездомный волк склонить бошку под собственную болью, но не проскулив ни звука, он вытаскивает иглу с кожи и откидывая все, через секунду уж лежит в холодном снеге, а вслед за ним такое же холодное сияние глаз гаснет в пустоте, с улыбкой глупой на лице он откровенно витает в облаках, укутывая руки в снег холодный, замерзнет скоро навсегда, смежит веки, зарыдает слабо, засмеется – он мажет лицо в холодные снежинки, совсем не чувствуя ни боли ни спасения, в агонии грудь его колотится в последний раз, смеется вновь, заливается смехом – как вспоминая пустую квартиру, как вспоминая лицо злого «Отца», как вспоминая голубые глаза, так и не находя к ним имени, он засыпает в счастье как и должен, как хотел он, как мог полюбить свою жизнь и судьбу, уходя из нее, давая последний слабый шанс ветру, утру, который уж не встретит он и судьбе, что так не стала к нему лицом, заключив в свои холодные объятия…

***

      Саша устал. Ему не было холодно, он был одет, но было больно душевно, ведь он даже не был уверен, а сможет ли найти Олега на улицах Москвы, сможет ли вообще его найти, или зря шатается и его маленький уже давно спит у кого-то в уютной постели, он счастлив и не жалеет о решении, так и оставив брата один на один с новым, давящим новой силой, одиночеством, казавшееся раньше таким многообещающим и наполненным смыслом, – оказалось вдруг обманом, не вышло из него ничего, и на свет ничего не появилось, наоборот, убавилось и оставило его с дыркой в сердце, с бессмысленной бесконечностью, давящей своим существованием. И Саша бы умер с радостью внезапно, но теперь и это не значило ничего, но в душе, то откровенное, искреннее и все еще порхающее чувство надежды на хороший исход давало толчки, давало силы ходить по темным переулкам, в надежде увидеть широкую спину, знакомые волосы и черты лица, часто казалось, что Олег где-то близко и он всего лишь прошел мимо, спеша куда-нибудь за здание, будто там найдет его, напевая сквозь метель мягкую песню, созвучную с ветром, но оборачиваясь назад никого не видел, но считывал это, словно знаки вселенной и шел по некому пути собственных чувств, не понимая уже, он псих или вменяем, что идет уж как километр от дома в невиданном ранее ощущении, что Олежку вот-вот увидит, узрит и сможет обнять. Но Олег не приходил, как ни искал его, как не обходил все дворы, как не спрашивал у людей, попавшихся на пути, никто не видел и не знал его, будто пропал его маленький, так и след пропал, уж не чувствовал он это ощущение и более не старался, опустив руки, шел домой, сквозь уже третий снег и бурю.

***

      Узрев, вначале, будто бездомного, Саша лишь посочувствовал, поняв, что мучит его менее важное - у того и дома нет, так и смысла жить еще меньше, а у Саши есть еще возможности, хоть и совсем небольшие. В конечном итоге, сказал он себе, что сделает все, чтобы найти смысл жизни вновь и, будь с Олегом не получится, то получится с другим, как бы больно не было. Нет, он не отпрягал от брата, он не строил уже планы, что будет делать без него и более того, он даже не думал о том, что ж делать если не сможет вернуть былое доверие, лишь хотел сохранить с ним отношения, но сохранял в себе мысль, чтоб если не получилось, не потерять вновь все воодушевление, чтобы не потерять силы на путь и продолжить борьбу с собственной судьбой, раз она развела их по разные стороны реки, дал себе слово, вспомнив фразу Олега, что тот всегда будет рядом, он лишь тихо усмехается, вовсе не зло и не в обиду, лишь само понимание, что тот был прав - остается внутри, бьет ключом и заставляет повозиться в холоде, пробившимся сквозь одежду.        А после, вглядевшись в темные волосы, узнав нос и щеки, вместе со сладко сомкнутыми губами, Александр замер, не проявив никакой эмоции, будто и не узнал все еще, будто не хотел узнавать это, вот и медлил так, стараясь одновременно и принять новое знание, и по возможности его отторгнуть. Но неумолимо принял, мягко беря чужую ладонь в свою, словно проверяя температуру тела, что явно уже минут десять была холодной,  а еще через пару минут занемела в силу, вероятно, действия каких-то наркотических препаратов. Он узнал это по шприцу рядом, что слишком откровенно лежал поодаль от ладошки, все еще сжавшейся, словно в инстинкте сохранить тепло, но не сумевшей противостоять голове бедоносца, разжалась, пуская внутрь холод. И была эта находка теперь так изумительна, так неожиданна, странней подарка небес, чему старший был непременно рад, но растерян, непонимания хватало, как тащить его и как укутать, дабы не замерз его маленький насмерть, дабы не потерял душу и жизнь, дабы после не пришлось ему работать ритуалами ради воссоединения хотя бы на секунду, дабы не плакал тот, что умер брат, что умерла последняя надежда, в прямом смысле, что не спас теперь уж дважды и не смог защитить от строгой серой реальности, что потерял маленького счастья в слезах. И он вызывает такси, сам садясь рядом прямо в снег, снимая с себя одежку, да стараясь утеплить уснувшего давно мальчика, что так яро доказывал ему, что не нужна помощь и что он сможет жить сам, что руководил теперь уж собой самостоятельно и вторичных в этом деле личностей терпеть не мог.       Сказка есть все таки в этом мире, таксист помогает озябшему затащить холодные руки в машину, а после трогается, включая печку на максимум, не мешается болтовней, пока старший никак не уймется, старается дышать теплым воздухом на холодные пальцы, пока за окном снег идет, падает-падает, словно олицетворяя душу Александра, что бушует внутри, вспоминая как эти снежинки маленький Олежка ловил, а теперь уж умирает от них в сонном холоде и забытье, отряхнувшись от любви и, засунув себе в грудь по больше снега, так и не смог растопить его второй, побежав по холоду за хмурой фигурой лишь через час, поняв, что явно не сможет терпеть эту боль в сердце, стоял и ждал у окна, пытаясь прочувствовать его, пытаясь понять, что происходит и где он.       Но снег шел, так и не дав ни единого намека. И медленно танцуя падал прямо ему на нос, пока он шел по заметанным дорогам, сжимая кулаки до боли, словно это поможет почуять зеленую ауру, убитую практически насквозь. Делать нечего и, развернувшись, потеряв последнюю надежду, он все же смог найти его и сейчас укрывал, грел уже в постели, меряя второй раз уж за час температуру, грея теперь теплые ладони, но лишь редко наблюдая, как глаза лишь секунду дергаются, словно моргают, но так и не раскрывая, лишь стараясь перевернуться и переворачивается, только с помощью старшего, что буквально от кровати не отходит, ожидая его приход в себя, увидеть эти карие глаза, увидеть просто живого. 

***

      Температура шпарит, Саша прекращает ожидание, боясь за его страдание, раздевает, ведь ранее не хотел, будто спугнул бы, будто бы нельзя ему переходить черту, но здесь уже вариантов мало и он закатывает рукава последней кофты, что осталась на тело слишком интимно, спустя столько лет не касаний даже, ни дыханию рядом и не улыбок, лишь во снах видал его, как в сказке завидев все это будто на реальности. Саша бьет пальцем ампулу, щёлк разрывает тишину, шприц набирает нужное количество раствора и массивная ладонь кладется на чужие коленки, дабы было удобнее. Жаропонижающее медленно вводится внутримышечно, явно доставляя небольшую боль и Олег, наконец, начинает подавать признаки и Саша напрягается, буквально вжимая чужую руку в свои колени для безопасности. Когда Олег начинает что-то шептать уже, раствор кончается и старший вынимая иглу, прижимает вату для удобства, возвращая колпачок иглы на место, а сам, боясь взглянуть в чужие глаза, пытается найти вид вокруг, что он занят и очень, очень нельзя его трогать, хоть и нужны ему слова, слова, разорвавшие тишину идущей метели на окном. Понимание от этого лишь одно - Олег бы не пережил эту ночь на улице, оставшись одному там.       — Очень мило. - Словно читая его мысли произносит Олег и Саша лишь на секунду встречается с ним взглядом, наконец, руша эту стену страха: он не видит призрения и злости, видит, словно безразличность, которую сейчас присваивает к только проснувшейся головушке, явно работающей меньше, чем на 20%, если учитывать тот факт, что температура еще не спала.       — Как насчет еды, Олеж? Мои фибры подсказывают, что ты, кроме тех бутербродов, больше ничего и не ел. У меня есть борщ… - Откровенные зализывания ран, но Саша всегда был прямолинеен, хоть изредка и давал себе волю сказать прямоту завуалированно и вовсе без боли. С Олежкой было по-другому, было мягко и нежно, он - другой весь, он - родной.       — Виски бьет. Ты же вколол мне что-то, когда поможет? - ответа не слышно, но он уже рад, что его не шлют на три буквы, а продолжают разговор, даже не отодвигаясь ни ногами, ни телом, что по былым меркам лежит слишком близко, бедром до касаясь до чужого, со стороны спины.       — Температура сильная, вот и болит. Ляг, маленький, - Саша смотрит добро, не разрушая данную волну спокойствия и умиротворенности, лишь надеясь, что это все - не из-за боли в голове, а реальная, хотя бы маленькая благодарность, которая поможет ему достичь нужного и он ждет, пока просьбу выполнят, что и делают, слегка прикрывая глаза, будто давая право на все действия: сердце постепенно тает у младшего, признавая то, что он все таки, спас его, заметив, что и без улицы ему холодно, а что было бы на ней, Богу известно, да и только. — вколол жаропонижающее, подействует в течении тридцати минут. Рука болит?        Четвертый Шепс не слушает ответ, он лишь приближается, аккуратно тяня чужую руку вновь к себе и целует в близ ваты, убирая ее и протирая место прокола, выкидывает вместе со шприцом, улыбаясь совсем искренне, впутывая ладонь в чужие волосы. Он ждал этого, так давно, что сердце сейчас бьется в два раза больше, будто выпрыгнет вот-вот, а Лежа и не отпрягает, лишь наоборот, закрывая и вовсе глаза, поддается этим ласкам, забывая и про боль в руке, так и в голове, так и холод с простудой, что дымом летали в голове, разминая его всего, будто хруст сухих листьев осенью. Саша дождался и сейчас он на правильном пути, растапливая чужое сердце вдоволь, чтобы найти его замерзший ключ и провернуть его в двери, лишь взглянув напоследок в глаза, войти в эту дверь, вернувшись в список доверия и любви, доступной вновь только ему. Это еще долго, это еще далеко, но уже доступно и Саша знает - он не упустит шанс.       Олег постепенно засыпает рядом. Саша склонился давно на вторую сторону и грелся об горячие руки, к сожалению, в буквальном смысле, но вскоре, как они заснули, уже не чувствуя друг друга, температура все же спала и Александр был по правду счастлив этому, хоть и не узрел это полностью, но засыпал с чувством спокойства, ведь поможет все и без него, ведь особо сторожить больше не приходилось.

***

      Лишь через час проснувшись, Саша поднялся аккуратно, уходя на кухню в желании покормить бедоносца, не затевая тем насчет шприца, лежащего тогда на улице, до поры до времени, сейчас он хотел создать бетон под ногами и делал все для этого, уже сейчас наливая горячий суп в тарелку, тихонько слыша шуршание и в надежде не услышать разбитое стекло ртутного градусника, пробовал на вкус, а вскоре, взяв ложку с собой, вернулся к младшенькому, словно мама садясь рядом, ставя суп на стол - разогрел чуть больше, чем надо, чтобы померять температуру выжившим градусником возню от Олега.       — Олег, - строгость в голосе еще имеет место быть и ребенок в кровати дергает самостоятельно руку от тарелки, поняв то, что от него хотят. Стекло под подмышкой, Саша под боком, словно помогая держать напряженную руку, вжимая ее к торсу. Олег большинство времени, если не с закрытыми глазами, то прикрытыми явно, но Саше и не нужен зрительный контакт, чтобы ощущать его с ног до головы теперь уж, получив этот драгоценный ключ. — Скажи мне, что ты не уйдешь, хотя бы, пока не выздоровеешь полностью.       Второй кивает и они затихают. Лишь вскоре, когда температура набралась до 37,5, больной подтягивается по спине и не без помощи старшего ест, хоть мало и медленно, изредка капризничая, но ест, удовлетворяя «мамочку» внутри четвертного Шепса. Счастье, умиротворение и любовь - вот, как называл этот момент Саша.

***

      —Олег!-        Окликает, но так и не продолжает свою речь, его затыкает пощечина и он, словно падший ангел отшатывается, не признавая в своем, вновь мягком маленьком, дьявола, что жестоко смотрит в синие глаза, будто он - не спас его, да и ладно б это, но как же больно ощущать себя вновь никем для этих карих глаз, что вновь прорывая собственную спину, раскрывают белейшие крылья сзади и норовят вспорхнуть, оставив падшего внизу, со своими грехами и грезами тьмы ночной, в злосчастной Москве, смотря на снег, что уже обозначает глупую утрату любви небесной, когда-то ярко освещающей ему путь и сердце. Глаза слезятся, но он молчит, встав истуканом на месте, наблюдает лишь тихо, словно нет его и не было здесь, лишь в голове слушая то, как хочется продолжить фразу о холоде улицы и как желает он счастья маленькому, чтоб оделся он теплее и уютнее, да даже одежду был дать рад, но Олег уходит вновь все в той легкой куртке, так и не услышав слова более к себе, но удовлетворенный силушкой внутренней и тем, что гордость победила чувства, дав ему наконец почувствовать себя главным, он познал умение быть вожаком и теперь будет падать в бездну, лишь не понимая что, быть может, падает отдельно, но еще глубже, чем сам старший сейчас.       Но лишь старший вновь одинок. Не узнавший даже время прихода, старался не умирать со скуки и горя в разбитом сердце, то готовя, то читая что-то, все как-нибудь да заглушить плохое настроение сотнями предложений, мелькающих перед глазами, но лишь в каждом видел себя и Олега, то в детстве, то ближе к сегодняшнему, словно читая о них книгу, становилось все хуже на душе, все тяжелее было просто сидеть, держать слезы внутри, дабы не казаться уж слишком слабым, но самое это понимание пробивало в дрожь сильнее обычного, само понимание, что он теперь никто и, показывать свою душу тоже опасно, как и опасно стараться быть тем же Сашей, что был пару лет назад, ведь и Олежа изменился, так теперь напрочь не хотел иметь такого отношения к себе, стал вновь холодной глыбой, сходившей чем-то на отца. Холодный взгляд и удары в сердце - все сливалось во едино, создавая Александру буквальную панику, как лед таял он запомнил, но как вернул мощь так и не увидел, решив в кровати все это в то, что он не смог и растопить ни грамма, увидел лицемерие в глазах, в родном лице, что так жестоко вновь вернулось восвояси, так и не дав ему надежду на любовь.

***

      Он слышал тяжелое дыхание, пришедший так не вовремя опять, ключи он клал на полку мигом, да сам старался не упасть, зашел на ебанную кухню, где не поглядишь, лежат бутылки и окурки, где холодном каждый уголок покрыт, где нет здесь счастья и спасения, где взрослый мужик по прозвищу «Отец», смотрит в его глаза глубоко, совсем без радости, с агрессией и жалостью как будто, что сам он соглашается на участь, пока малыш прижат уж по воле собственной к стене, пока оглушен он последним в этот раз ударе, он кратко переводит тему на себя, цена спасения дорога, значительную цифру ставит пред лицом, но Саша и не слыша, утаскивает вдруг, заметившего, в даль, в темную комнату, где вновь, слышит всхлипы и карие глаза, смотрящие с благодарностью великой, где сам винит себя он вновь, но кладет он брата на живот, определяя рамки боли, с успешной миссией уходит, когда малыш, доев сладость, засыпает на плече, с полной доверенностью и счастьем, с безопасностью вокруг и синей вспышкой биополя, обозначающей ему, что он - все же дома, что он - любим остался и даже не смотря на слезы, остался сильным и теперь, терпеть уж смысла нет, теперь он знает, что может плакать он навзрыд, лишь нужно ждать глаза родные, что вновь спасут и заберут.

***

      Стена уж холодом покрыта, Олежа спит, Олежа счастлив, Саша убедился в этом сам, укрыв больную спину мягким покрывалом, он украдкой ушел из комнаты спасения, зная что ждет его теперь, зная расклад судьбы жестокой, сам разделся в этот раз, не пытался он и сопротивляться, не пытался и угрожать, ведь знал прекрасно цену эту, что вновь прибавит ему знак, что вновь сломит и на колени поставит, стеной безразличной отчеркнув от мира, заставит голову склонить и вновь, дождавшись уж мольбы великой, отпустит может, а может нет, продолжив дальше, пока слезы, уж не перестанут течь из глаз, что теперь не верят в счастье, не верят в мир и не в судьбу, лишь знают о жестоком слове, лишь будут кем-то для того, кто спит тихонько за стеной, забыв о горести и страхе, забыв о любви великой счастье.

***

      И он расколотый в кровати, пытал себя собрать в едино, как в детстве плакал он отдельно, как в детстве он боялся сна, что вновь увидит яркие картины, жестокой боли и стены, никак не жалующей его, лишь все сильнее создавая боль в колени, жестоко вжатые в нее, он помнил каждый миг судьбы, но счастья в виде собственный спасительных глаз, что было у Олега каждый раз, так и не видел ни единожды, увидев лишь темный проход, обозначающий лишь то, что можно плакать и скулить, после каждого удара в душу, однажды созданного им самим во благо чье-то, что сейчас туда же плюнул, ударил на подобии отца и создал вновь ему несчастье, страх и горесть о судьбе, закрытый так давно в душе глубокой, под тоннами людей и некого счастья, когда была и Рыжая и съемки, что сам смог принять и выкинуть из тела, но вновь он принял от того, кто зло дышал на него сейчас, словно не помнил ни единый верный шаг, будто не знал его ни разу и любви достоин он бы не был никогда.

***

      Олег приходит через два часа. Он звонил ему, уже был готов умолять, чтобы его пустили вновь, чтобы приняли на ночь, он чувствовал виду на свое действие, все внутри его кричало о том, что он не должен был так поступать, все внутренности помнили о том, что он - сука, которая собралась учить брата такими способами, но ни разу не вспомнил о том, что Саша - делал больше. Он спасал его столько раз и сейчас, Олег ждал больше получаса под дверью и лишь через время почему-то решил схватиться за ручку и - о Боги - дверь отворилась просто так, впуская холод внутрь. Свет так и горел, Олег не заметил ни одного изменения и настороженно раздеваясь, тихо закрыв входную дверь, все же прошел по комнатам, найдя главного героя в кровати, укутавшегося в одеяло. Рядом лежала какая-то книга и сердце заставило остановиться лишь одно - заплаканные глаза и нахмуренное лицо, что раньше, явно было другим и он почувствовал что-то странное впервые, что-то, отдаленно напоминающее детскую любовь, детское счастье и взрыв фейерверка внутри. Олег присел рядом и наслаждался лишь одним видом потрепанного старшего, как бы это ни было странно.       Он был мягок, когда Олег проебывался. Был строг, когда знал, что Олег все понимает и делает все равно. Был… Нейтральным, когда ситуация выходила из рамок дозволенности ему и оставался таким, даже не смотря на время, даже не смотря на разлуку, продолжал любить его несносную голову и мягко-мягко указывать на то, что ему не нравится, строго прерывать, если требует что-то. В этот раз было так же, но теперь уж Олег прервал его, вдарив пощечину, он нахально не замечал покраснения глаз, упавшего вниз взгляда, что разрушался на мириады синих роз, тускнея с каждой секундой, он - больше чем сука, он сделал больно вновь, зная это, прекрасно осознавая себя, но продолжал вести себя, как мудак, будто этот человек не родной, будто никто ему. И он может сейчас лишь поправить одеяло, вместе с челкой, упавшей на лицо и подняться, дабы пройти в соседнюю комнату и раздеться все таки полностью, обозначая то, что и без спроса он здесь останется, если не на неделю, то на ночь, ведь найти квартиру оказалось сложнее, да и Щербатый внутри опустился вдруг.       Лишь эмоции, сердце вновь бьется о нем. Снег идет вновь, но уже не бьет в сердце, не холодит и не добавляет простуды. Олег еще болеет, это проявится еще не раз, но более, он не будет так делать, он обещает себе, что даст Саше ту любовь, что давал, ведь глупая агрессия на него за когда-то плохой период в жизни старшего, изменил жизнь обоих, создав столь сильную проблему. Олег боится потерять его, это навсегда. Но теперь, как дурак, ждать чего-то не будет. Он измениться. Изменит и Сашу.

Они оба спали эту ночь в обнимку, оба со спокойствием на душе и оба - в любви…