мы особенные, одни такие в этом мире

Бомгю соврет, если скажет, что идти в этот дом он не хочет. Стоя на подъездной дорожке, он оглядывается по сторонам и не особо верит тому, что видит: не может Ёнджун, которого он знает, жить в таком районе. Вокруг — зеленые газоны, светлый сайдинг, крыши с флюгерами и обставленные фигурками гномов задние дворы. Тут чистая узкая дорога и белые заборчики, и прямо перед ним — абсолютно нормальный двухэтажный дом. Во дворе нет свалки, забор не сетчатый, у задней двери нет старого ободранного дивана со следами прожженной сигаретами ткани. Он правда нормальный. Вовсе не такой, как Ёнджун. Бомгю прижимает портфель к груди и в очередной раз глубоко выдыхает — идти внутрь волнительно и немного даже страшно. Ёнджун вовсе не плохой человек, он — друг, но не настолько близкий, чтобы зависать с ним слишком часто. И не настолько друг, чтобы не позволить себе в него влюбиться. Как и ожидалось, Ёнджун встречает его в спортивных штанах, обтягивающей черной майке и с абсолютным бардаком на отросших черных волосах. Они пушатся и слегка вьются на концах, и еще немного, хён станет похож на так любимого Бомгю Конана Грея. Но пока что он — простой парень, который днями посредственный (отчисленный) студент, а вечерами — танцор где придется, лишь бы платили. В прошлом месяце он работал барменом, но его выгнали, и причина была одной из тех, из-за которых таким, как Бомгю, нельзя быть с такими, как Ёнджун. И причину он сейчас держал в тонких пальцах, свободной рукой обнимая его за плечи в приветливом жесте. — Ты обещал бросить, хён, — Бомгю кривится от кислотного запаха травки и из-за спертого душного воздуха дома. Слева, в большом проеме, ведущем в гостиную, тусклую из-за задернутых неплотных штор, Субин опирается спиной на диван и, запрокинув голову, о чем-то смеется. — Да ладно, всего один за неделю, — смеется в ответ Ёнджун. Бомгю ему напоминает: — Сегодня понедельник, — закатив глаза и наугад идет в сторону кухни. — Значит, последний до следующего понедельника. — Так я тебе и поверил. Субин в гостиной снова смеется, и Бомгю только сейчас замечает чьи-то вытянутые ноги. На чужих коленях, смеясь в унисон, лежит Кай. Он не меньше хёнов пьян, но в его руке — бутылка дешевого шампанского. Такие обычно хламятся в кладовом шкафу у родителей после Рождества, купленные лишь для виду. Их никто не пьет, и в конечном итоге у них истекает срок годности, когда приходит время следующего праздника. — А им нормально вообще? — Бомгю тычет пальцем в Субина и Кая, укладывая рюкзак на кухонный остров. Гостиная перекликается с кухней и ограждается лишь широкой аркой. Дома, в Корее, они обычно совмещены. — Я к ним не лезу, — Ёнджун кривится. Он лезет в холодильник за газировкой, кидает в руки ледяную банку — Бомгю едва успевает ее поймать и старается вложить в свой направленный на старшего взгляд как можно больше раздражения, но уверен, что выходит как всегда глупо. Потому что Ёнджун тихо посмеивается и присаживается на высокий стул напротив Бомгю. Между ними широкий кухонный остров и облако кислотного дыма, которое Ёнджун выпускает в сторону Бомгю, как в намерении попасть в его лицо. Он снова кривится и закашливается. — Хоть кому-то весело, — устало комментирует он, все еще не сумев полностью отвлечься от сидящих в гостиной парней. Хотя, скорее лежащих; Субин бы наверняка сполз по спинке мягкого дивана вниз, если бы Кай не придавил его своим весом, развалившись на его ногах. Они до неприличия пьяны: у Субина слегка горят щеки, а Хюнин громко напевает — мычит, — что-то из репертуара Селены Гомес. Бомгю не силен, просто часто слышит ее на радио в отцовской машине, когда тот подвозит его в школу по утрам. — А у тебя что? — интересуется Ёнджун. Он опирается подбородком об руку, стоящую локтем на поверхности островка, и подносит косяк к губам. Из-за дыма он щурится, а глаза слезятся. Бомгю думает, что признаться в своей печали — последнее, что он бы сделал сейчас, завтра или через неделю. Ему, на самом деле, не хватит и года, чтобы суметь рассказать Ёнджуну о том, что его беспокоит. — Разбил окно в школе, — врет он. Врет относительно, потому что окно он разбил по-настоящему, но это не то, о чем он переживал. — В тебе проснулся бунтарский дух? Ты наконец завел друзей? — Ёнджун засмеялся — не злобно, а как-то мягко и совсем уж по-доброму. Бомгю ему кивнул. На самом деле, все было наоборот: окно Бомгю разбил своей книгой и фактически это был вовсе не он. Это был одноклассник, за минуту до этого отобравший эту книгу, и когда Бомгю попытался ее забрать, он кинул ее ему за спину. Тяжелая энциклопедия с приклеенным на внутреннюю сторону обложки стикером с его именем корешком прилетела прямо в тонкое стекло, и то разлетелось вдребезги, а книга вылетела в школьный двор. Задира не признал свою вину, а одноклассники подтвердили: этот новенький — ненормальный, что с них, азиатов, взять. Учитель такого проявления расизма не оценил. Директор остался безволен: в школе для богатеньких детишек состоятельных родителей гонятся только за спонсорством, а не за справедливостью. — Получается, я теперь не единственный твой друг? — Ёнджун состроил разочарованную гримасу и тут же засмеялся. Вообще-то, Бомгю и Тэхёна считал своим другом. Не Субина и не Кая — те всегда были в своем мирке и почти никогда не реагировали на него, как и сейчас. Даже теперь, когда он заявился к ним в дом впервые за весь год общения. И, признаться, Тэхён тоже вряд ли считал, что они близки настолько, чтобы называться друзьями. Просто Бомгю знал его секрет, и это вышло случайно; видеть Кан Тэхёна плачущим оказалось неожиданно и странно, а выведать у него причину слез — проще простого. — Получается так. Ты мне поможешь? — он потянул собачку рюкзака и приоткрыл его, чтобы показать Ёнджуну стопку увесистых книг, — Я тут за этим. — И как ты это только донес? — Ёнджун покачал головой и встал со своего места. Он обогнул кухонный остров, остановился позади; Бомгю хотелось отпрянуть в сторону или сделать шаг назад, чтобы прижаться к нему всем телом. Он ощутил легкие касания ладоней к своим прикрытым свитшотом плечам, и как те стали настойчивее и грубее, когда Ёнджун стал их разминать. Теперь все еще зажатый между пальцами косяк дымился прямо у его носа. Бомгю откинул голову вперед и уперся ладонями в столешницу. — Он бесконечный что ли? — лишь бы как-то отвлечься, спросил он. По голосу Ёнджуна стала очевидна его усмешка и самодовольство: — Качество, друг мой. Зря отказываешься. — Разве ты не должен говорить мне, что курить плохо? — Я похож на твою мать? Бомгю передернуло и он вырвался из чужих рук. В любой другой ситуации от потери таких желанных прикосновений он бы расстроился, но сейчас даже не обратил внимание. Все мысли занял резко подступивший к горлу ком и желание сбежать в туалет, лишь бы не выпустить из себя свой завтрак прямо тут, на чужой немного захламленной коробками из-под пиццы, грязной посудой, жестяными банками и стеклянными бутылками кухне. — Блять, бро, прости, — тут же спохватился Ёнджун. Мама умерла четыре месяца назад, а Ёнджун был на ее похоронах. Он курил очередной косяк под деревом на входе в густой кладбищенский лес, прячась за толстыми стволами от небольшой мигрирующей в штаты семьи Бомгю. — Ничего, — отмахнулся он. Блевать хотелось так же сильно, как секундами раньше, но он смог сдержать очередной позыв. — Нет, правда, прости, — Ёнджун отошел в сторону и больше не пытался к нему прикоснуться, но все еще смотрел в глаза. Уже затухающая обернутая в бумагу травка в его пальцах выглядела, как чистейшей воды сюр; Бомгю хотелось смеяться и плакать одновременно, — Оно само вырвалось, я не имел ввиду ничего плохого. — Да знаю я, — Бомгю не хотел раздражаться, но слова прозвучали грубо. Ёнджун опешил, Бомгю попытался исправиться: — Все нормально. Ты не обязан так печься об этом. И головой он понимал, что Ёнджун неправ, а у него есть повод злиться, но проявление негативных эмоций всегда вызывало в нем стыд. Так что он постарался побыстрее остыть и забыть. Все же, в дом он пришел не затем, чтобы разводить сопли. — Мы займемся тестами или еще постоим? — в тон голоса вернулась прежняя улыбка — натянутая, но Ёнджун не заметил. — Да, точно, — он почесал затылок, — Пошли в подвал. Когда они подошли к двери под лестницей, входная дверь открылась с тихим скрипом. На ее пороге показался Тэхён, и неудивительно, что первым делом он обратил внимание на раздающийся из гостиной смех. Обида и ревность на его лице приступили настолько явно, что Бомгю в очередной раз задался вопросом: почему никто не видит? Однако, он быстро взял себя в руки и тут же громко воскликнул: — Дома! — на что Ёнджун ему отсалютовал, Бомгю улыбнулся, а голоса в гостиной замолкли и тут же стали его приветствовать. Последним, что увидел Бомгю, прежде чем закрыть за собой дверь в подвал, был обнимающий Тэхёна Субин, пьяно хихикающий рядом с ними Кай, отбирающий из чужих рук пакет, и зарывшийся в чужое плечо Тэхён. — Слепые, — прошептал себе под нос и спустился вниз. Ёнджун включил гирлянды, подключил к плазменному телевизору приставку и уселся в центр подвала на круглый пушистый ковер. Бомгю тут был впервые, и именно эта комната — то, какая ассоциация у него возникала при виде Ёнджуна. Тут тусклые серые стены, розовая подсветка под потолком, узкая мягкая кровать в нише у стены, заваленная пледами и подушками. Тут мини-холодильник под рабочим столом, наверняка заставленный пивом, много книг, полностью заставивших полку, абсолютный беспорядок и три вешалки вдоль стены у лестницы, на которых одежда то на вешалках, то просто на железных прутьях и как попало. А еще стиральная машинка и стирка в ней, до конца которой сорок три минуты. Она громко шумит и слегка потрескивает, но ее звук тут же глушится на фоне включившейся громкой музыки из высоких колонок у телевизора. — Мило, — комментирует Бомгю. Он нерешительно мнется у нижней ступеньки и почему-то не может заставить себя пройти дальше. У него стойкое ощущение дискомфорта и неправильности всей ситуации в общем: хочется вернуться домой, где, может, и не так красиво, но хотя бы есть родной отец. Где бедно, худо и злосчастный диван на заднем дворе окруженного сетчатым забором захламленного двора, и где помимо него еще брат, который вечно то в университете, то на подработках. Но там — дом, а здесь он чувствует себя странно в этой вроде приятной обстановке. Дома нет ароматической свечи, приставки и сидящего в центре подвала Ёнджуна, увлеченного выбором игры. — Так и будешь мяться? — хён смеется и даже не оборачивается к нему. Он скидывает оставшиеся миллиметры сгоревшей травы в прозрачную банку и закручивает ее крышкой. На стекле розовые наклейки с сердечками и надпись: «на черный день». Судя по ее наполненности, черных дней у Ёнджуна не было давно. — Боишься, что образ пай-мальчика сломается? — С чего это он сломается? — Бомгю не то чтобы возмущен. Он лишь слегка сбит с толку, — И почему я пай-мальчик? — Ты себя вообще видел? Видел, думает Бомгю. И ничего необычного в нем не было: обычная одежда, обычная прическа, обычный он. На нем не было пресловутых, приевшихся образу ботаников рубашек и брюк, он не зализывал волосы назад и даже не носил очки — это была прерогатива Тэхёна. Того, кого реально можно было бы назвать пай-мальчиком, что и делали в школе, но только там не знали, что происходит в его жизни на самом деле. У него была травка, была безответная любовь, вечерние прогулки в скейт-парке, походы в стриптиз через черный вход в бары, в которых танцевал Ёнджун (его пускали несмотря на несовершеннолетие, но никто никогда не звал туда Бомгю, даже когда он однажды напросился сам. Его слили, как сливают неугодных компании «друзей», с которыми не хотят общаться, и это стало тем переломным моментом в восприятии Субина и Кая, после которого он не сумел увидеть их в роли тех, кто мог бы стать ему близок). — Вайб у тебя такой. — А у тебя вайб наркомана с кассы пиццерии. Шапка Боба Марли, магнитофон на плечо и Альфу Блонди на весь город. — Ты преувеличиваешь. — А ты промахнулся. По иронии или совпадению именно в этот момент планируемый хедшот превращается в выстрел в стекло машины, та начинает сигналить, зомби слетаются на его персонажа. Ёнджун матерится сквозь зубы и меняет автомат на катану, почти профессионально сносит всю толпу — Бомгю бы позавидовал его навыкам, если бы ему это было интересно. Игры, в которые он играл, отличались от тех, что он видел на экране. Ёнджун был уверен, что Бомгю ни разу в жизни не держал в руках контроллер. Изначальная цель его визита состояла в помощи хёном в домашке, которую Бомгю упорно не мог сделать сам (он мог, но когда жил в Корее. Тут, в Америке, он едва справлялся, и это — еще одна причина, по которой он не смог бы стать пай-мальчиком, даже если бы сильно захотел; Тэхён учился на высший балл и постоянно ездил на все мероприятия и поездки, которых Бомгю сторонился, как огня). — Спасибо за помощь, — фыркнул он, когда понял, что Ёнджун занят своим. Ему, естественно, стало обидно. И конечно же захотелось заплакать; слезы, вообще-то, уже навернулись на глаза, когда Ёнджун к нему повернулся. Но плакать ему хотелось не из-за незаинтересованности Ёнджуна в нем или хотя бы в помощи ему, и не из-за испорченного в школе окна, которое скинули на него, хотя он был жертвой; дело было не в том, что он так и не сумел найти хороших друзей, а те, кого он ими считал, не воспринимали его больше, чем хорошего знакомого. На него слишком много навалилось. Все проблемы, до того размеренно слой за слоем накладывающиеся друг на друга, резко превратились в одну. Им просто нужен был толчок, чтобы вылиться в красные глаза, спертое дыхание и одинокие слезы, вроде такие редкие, но слишком очевидные в белом свете телевизора и розовом — светодиодной ленты под потолком. — Ну чего ты? — Ёнджун резко подорвался с места, даже не поставив игру на паузу (на этом моменте Бомгю мог бы подумать, что, возможно, что-то для него и значит, потому что на паузу не ставят только ради тех, кто не безразличен; на этом моменте он был так занят попыткой прийти в себя, что даже не обратил на это внимание). — Прости, я не знаю, чего это я, — он предпринял попытку засмеяться, но вышло фальшиво — то было видно по недоверию на чужом лице и ощущалось в легком касании к затылку, — Нет, все правда нормально. — Это из-за меня, да? — его не должно было смешить беспокойство во взгляде напротив, но рассмешило. Он фыркнул: — Много чести, — и отмахнулся от ладони в волосах. — Ой, да ну тебя, — Ёнджун вскинул руки и раздраженно пригрозил ему кулаком, потом — двумя выставленными вперед пальцами. — Ну выколи мне глаза, чтобы я тебя больше не видел, — он окончательно развеселился. Не по-настоящему, но искренности от него все равно не требовали. Ёнджун сжал повисшую в воздухе ладонь в кулак и сомкнул губы. По его блестящему, пьяному от травки взгляду не было понятно, что он чувствует, а трезвым Бомгю его почти никогда не видел. У него было время научиться распознавать чужие эмоции и прочесть хоть часть языка его тела и жестов, однако в момент, когда он об этом подумал, сразу понял: ему и интересно-то это не было. Но личность Ёнджуна — слегка экстравагантная, «крутая», какая обычно нравится американским деткам, а корейские называют это напыщенностью и уродством. Корейские детки любят парней, которые укроют одеялом в морозный осенний вечер и поймают, если будешь падать; американские любят тех, кто эпично ударит кулаком по металлической дверце шкафчика и будет курить во дворе школы, где это запрещено; Бомгю любит Ёнджуна, объединяющего в себе все эти качества. А еще Ёнджун красиво танцует, удивительно гармонично смотрится в женской одежде, всегда над всеми доминирует и умеет быть настолько нежным и искренним, насколько не умеет даже сам Бомгю. Но он либо слеп, либо притворяется намеренно, и оба варианта ранят одинаково сильно. Потому что Бомгю уверен, что скрывать свои чувства совершенно не умеет, а хён на них совершенно никак не реагирует. Он иногда дразнит прикосновениями, иногда целует в щеку, иногда смеется с тех шуток, которые сам Бомгю причисляет к неудачным. — Ты вообще не умеешь быть серьезным, а? — и он привык к подобным фразам, которые иногда ранят больнее отсутствия взаимности, так что уже не реагирует. Лишь смеется в ответ, чем вызывает на чужом лице улыбку, — Я же говорю. Ёнджун треплет свои и без того лохматые волосы и возвращается к приставке, и Бомгю слепо следует за ним, отбросив рюкзак в сторону. Ёнджуна давно уже убили зомби, а он замечает только сейчас и раздражается. — И ты меня ребенком называешь, — комментирует Бомгю. Хён фыркает и бьет его локтем в бок, отчего он сгибается пополам и стонет. Это, вообще-то, и правда больно. — Да ну тебя. Он не ожидает ни продолжения разговора, ни каких-либо действий — сидит спокойно и смотрит, как старший меняет режим игры и тянет ему второй контроллер, а потом, как только Бомгю окончательно забывается, валит его на пол. Он щекочет бока, иногда больно царапает кожу, переходит в щекотке на бедра и смеется; Бомгю под ним извивается, кричит и смеется тоже (выражение «над ним» сказанное в голове может пять, может пятнадцать раз, очень ему нравится). Он просит: — Остановись, хён, — между криками и смехом, и чувствует, как от щекотки и боли на глаза наворачиваются слезы. И не замечает, как Ёнджун оказывается между его разведенных коленей и наваливается всем телом сверху, пальцами все еще играючи скользя по коже талии сквозь ткань свитшота. Он упирается лбом в его ключицу и немного больно давит, а потом поднимает одно колено вверх и прижимается бедром к его ягодице, пока вторая нога все еще вытянута назад. Бомгю вынужден поднять ногу вверх, упереться ей в чужой бок, сдержать себя. Он подросток, и у него встает от дуновения ветерка. И от Ёнджуна, лежащего сверху, и от того, что он то и дело проходится пахом по чужому животу, когда извивается от щекотки. Ему сильно хочется, чтобы все прекратилось и продолжилось одновременно. Так же сильно хочется, чтобы Ёнджун заметил, что твердый член теперь упирается в его живот, но вместе с тем — чтобы он остался все так же слеп. — Потрахайтесь еще тут, — раздается сквозь музыку и заставку игры, сквозь крики Бомгю и смех Ёнджуна. Он задирает голову и видит там недовольного Субина, стоящего вроде на лестнице, а вроде ногами кверху, и держащегося за металлические перила. Позади него выглядывает заинтересованный Кай и безразличный Тэхён. Отлично, думает он. «Собери всех покемонов», уровень пройден, ты, Бомгю, победитель. — Развели тут. — Что развели? — уточняет Кай, злорадно посмеиваясь. Он обгоняет Субина и садится за приставку, а Ёнджун слезает с Бомгю (не резко, как если бы их застали за чем-то неприличным, а медленно и все еще посмеиваясь, что означает, что для него все как обычно). — Я бы сказал, да оскорбить кого ненароком боюсь, — он в этот момент поворачивает голову за спину и смотрит на молчащего Тэхёна. Бомгю становится его до боли сильно жаль, даже если Субин не имел ввиду его, если говорил о Ёнджуне и в шутку, если не думал так вовсе. Потому что никто этого не понял, но из очевидного — он произнес самое гомофобное выражение в отношении Тэхёна (потому что смотрел именно на него в этот момент; Бомгю даже не знает, был ли он осведомлен об ориентации своего друга), и того это задело. Он опустил голову и прошел вслед за Каем, но свернул к кровати и улегся на нее спиной, уставившись в потолок. Бомгю все это напоминало какой-то молодежный ромком, потому что после каждой сказанной грубости все возвращались к шуткам. Не хватало лишь закадрового смеха, но его обеспечивал Кай. Субин шутил, Ёнджун тоже. Бомгю оказалось слишком некомфортно ввязываться в их разговор. Кай иногда вставлял что-то свое, а Тэхён все так же молча пялился в потолок, раскинув руки на неширокой кровати и свесив ноги, и Бомгю так сильно захотелось вывести его из этого подвала и обнять где-нибудь наверху, где в комнаты проникал солнечный свет и не было этой странной обстановки. Но он тут же себя одернул: только для него она странная, а им четверым — привычная, потому что уже в два часа понедельника, трое из них пьяны, а четвертый где-то между нервным срывом и апатией, и это нездорово, ненормально и неправильно. В самом деле, это даже не его, Бомгю, дело, но он почему-то беспокоится. Они сидят так пятнадцать минут или полчаса — он не знает, не считает. Как-то увлекается бессвязными, часто перескакивающими с темы на тему разговорами, слушает обсуждение радужной шубки для собаки, которой ни у кого из них нет, и о том, что надо купить во двор столитровый бассейн и заполнить его пивом («но придется лить аккуратно»; «аккуратно займет много времени»; «а быстро оно вспенится и вытечет»; «погоди, ты реально собрался плавать в пиве?»; «твою мать, Кай, даже я шутил!»; «а что в этом такого?»). Закадровый смех звучит в голове Бомгю, как сопровождение приближающемуся сумасшествию. Он опирается спиной о стену, между ним и сидящими у приставки — метра полтора, а Тэхёна ему отсюда почти не видно. Его тело скрыто нишей, он видит только свисающие с кровати оголенные шортами ноги. — Я спать хочу, — жалуется Субин. Он отвлекает от — от чего? Бомгю ни о чем не думал и ничем конкретно не занимался. Встает, разминает затекшую спину и идет к кровати. Ложится рядом с Тэхёном, предварительно сдвинув его руку в сторону, чтобы не лечь на нее. Они — почти вплотную, и Субин упирается в его щеку носом, несколько раз скользит по коже и устраивается поудобнее, закрывает глаза. Бомгю решает занять его место и, когда встает, видит, что Тэхён на это никак не реагирует. Но он не спит, а все так же, почти не моргая, смотрит в потолок. Бомгю в тысячный раз жалеет, что согласился на приглашение прийти. Он предлагал городскую библиотеку, потом кофейню, потом книжный магазин с читальным залом. Ёнджун настоял. Бомгю не сумел ему отказать. Но теперь книги мирно покоятся в расстегнутом рюкзаке на полу у лестницы, а он в очередной раз наблюдает за тем, как ловкие тонкие пальцы скручивают косяк. Выглядит красиво и под стать Ёнджуну. Он прикуривает с мелким треском, глубоко затягивается и выдыхает дым перед собой. С медленной, звучащей из колонок музыкой, в полумраке розового свечения и белого телевизора, в небольшом подвале он выглядит так странно и привлекательно, что Бомгю резко отводит взгляд. У него все еще тянет внизу живота от не прошедшего возбуждения, и он задается вопросом: заметил ли хён? Не мог не заметить, он ведь прижимается к нему животом. Он елозил, смеялся и дразнил — и, может быть, это тоже было очередным издевательством? То, как он проигнорировал чужой стояк, как не отступил, пока в комнату не вошли другие. Почему он не остановился раньше и почему он ни слова ему не сказал. Почему он не наклонился ближе и ничего не предпринял. — И ты это им говорил? — Кай громко хохочет, принимая из рук Ёнджуна косяк. Он не отвлекается от лежащих перед ним парней и так же слепо возвращает самокрутку в чужие руки после глубокой затяжки. Бомгю смотрит в ту сторону вслед за ним. На кровати Субин, приподнявшись над Тэхёном, аккуратно целует его в приоткрытые губы и гладит широкой ладонью шею. — Скройся, — не глядя на них, бросает Субин. Он сжимает в ладони Тэхёнову талию и с громким вдохом через нос поднимается с постели. Не дает тому опомниться, за руку тащит из подвала наверх. — Гомики? — Кай вскидывает брови и улыбается. — Гомики,— подтверждает Ёнджун. — И часто они так? Они в четыре (шесть, у хёна на носу очки в черной оправе, отливающие зелеными бликами в свете телевизора) глаза смотрят на него смешливо и как-то даже по-издевательски. — Что? — Они вместе уже полгода. Бомгю путается. Он не любит лезть в чужие отношения — своих нет, и в романтике он полный ноль, — но все равно недоуменно перебирает в голове воспоминания о плачущем Тэхёне и его немом признании: «Субин мне нравится; я Субина люблю; я ему никто». От скуки или от невыполненной цели, за которой он сюда шел, Бомгю не находит ничего лучше, чем продолжить перебирать в голове все, что туда лезет: и воспоминания, и факты, услышанные где-то и никак не связанные с происходящим, и даже любуется развернувшейся перед ним картиной курящих Ёнджуна и Кая. Они, словно близнецы, но вместе с тем так друг на друга непохожие, будто общаются мыслями и смеются почти с каждой произнесенной фразы. Или, быть может, они настолько пьяны, что все им кажется веселым. Бомгю ощущает себя Ртутью в сравнении с ними: его движения слишком быстрые, его голос слишком громкий, и редкие слова, которые он произносит, в сравнении с голосом парней звучит, как в ускоренной сьемке. Они — медленные, и их слегка пошатывает сидя, когда они поворачивают голову или тянутся к контроллерам, когда всем телом уворачиваются от приближающихся к ним зомби и снова пьяно хохочут. Бомгю наблюдает слишком долго. Прошло больше часа с тех пор, как он пришел, и все, что произошло — их странная потасовка с Ёнджуном. Ему болезненно не хочется уходить, но некомфортно и даже страшно оставаться, поэтому он застегивает свой рюкзак и выходит из подвала. Остается незамеченным, чему не то радуется, не то огорчается. Так хочется, чтобы Ёнджун взял его за руку у входа и остановил, чтобы попросил остаться или пошел с ним, но и этого не происходит. Он закрывает за собой сетку, следом — дверь, и уходит вниз по зеленой улице к автобусной остановке. Снаружи все еще душно, солнце опаляет кожу, а глаза с непривычки слезятся и не открываются полностью. Он щурится, приближаясь к своему автобусу, и запрыгивает в него, напоследок обернувшись на светлый дом, внутри которого — смог из кисло-сладкого дыма и так и не обративший на него внимания Ёнджун. «Когда ты ушел?» Бомгю неверяще пялится то на сообщение, то на время. Электронный будильник зеленым неоном показывает двадцать двадцать два. «Часов семь назад» — отвечает он. Жгучая обида наполняет глаза влагой, и он все еще упорно убеждает себя — просто много навалилось. Скоро пройдёт этот период, и все снова станет хорошо, нужно лишь немного разгрузиться. Из приоткрытой двери кухни раздается запах специй и мяса — отец получил зарплату, решил порадовать сына чем-то съестными. «Я не заметил»; «А я заметил». Он откидывает телефон на клетчатый плед и возвращается к домашнему заданию, которое ему так и не помогли разобрать. Строчки расплывается перед глазами, слаженные в огромный текст, и он все никак не может уловить смысл напечатанного, отвлекаясь на все звуки вокруг. Когда он в конце концов берет себя в руки и начинает вникать, телефон оповещает о новом сообщении. «Прости» — наверное, он подрывается слишком резко в надежде увидеть именно то, что Ёнджун ему написал. Он хотел этого извинения так же сильно, как днем хотел, чтобы его взяли за руку, и улыбка невольно лезет на лицо. «Ничего» — отвечает, а вдогонку: «Я привык» «Привык, что тебя не замечают?» — пишет Ёнджун почти сразу. «Это как-то грустно, нет?» «Вполне обычно.» Может, и грустно. Может, это не его дело. «Нет, не обычно. Придешь?» «Зачем?» Он давно не обращает внимание на внезапные выпады хёна, а это сообщение именно так и воспринимает — как внезапность, необдуманный вопрос, как и все остальные. Вообще-то, вряд ли кто-то задумывается над приглашением прийти домой, как Бомгю. Он не пускал никого к себе в комнату по сей день. Для него его личное пространство было слишком важно, хотя Ёнджуна, наверное, он бы позвал и вне угоду себе. Лишь бы побыл рядом еще немного. Однако он отвечает: «Зачем? Снова смотреть, как вы курите и играете?» «В переписке ты смелее» «Нет» «Я один дома» «Maybe поиграем вместе?» «У тебя там еще домашка, а?» Сообщения летят один за другим, Бомгю вспоминает: Ёнджун пьян. Но, словно сумев прочесть его мысли (или из-за того, что Ёнджун слишком хорошо его знал и понимал, почему Бомгю до сих пор не ответил), он снова печатает: «Я кстати больше не курил, обещал же» «Ты обещал не курить вообще» «Только до следующего понедельника.» Бомгю фыркает и откладывает телефон в сторону. Он смотрит на потрепанный трейлер во дворе через окно, завешанное цветастым коротким тюлем, и на валяющиеся вокруг грязные игрушки, мячи и спущенный бассейн, который они ни разу не надули. В этой картине нет ничего интересного, она его не успокаивает, не навевает каких-бы то ни было воспоминаний, но ему почему-то нравится смотреть в окно. Все персонажи любимых фильмов так делают, и он все пытается выискать там что-то, что их интересует, но видит лишь захламленный двор и высокий дощатый забор между участками. «Так ты придешь?» — снова пишет Ёнджун. Бомгю читает его сообщение на экране блокировки и снова убирает телефон в сторону. Он не знает, стоит ли: уже близится к девяти, завтра — выходной. Но отец его не отпустит: со дня смерти матери он боится выпускать его из дома в темноту, будто и его там будет поджидать шайка грабителей. Он рассматривает вариант побега из окна, думает, что было бы неплохо — пойти к Ёнджуну домой, когда он там один. У него уютный подвал и никого, кто бы мог перенять его внимание на себя. У него заставленный пивом мини-холодильник под рабочим столом, много подушек и желтая гирлянда на спинке задвинутой в нишу узкой кровати. У него теплые руки и дразнящие прикосновения, от которых Бомгю покрывается мурашками каждый раз. Он почти уверен, что заливается румянцем в цвет своих волос. Но сбегать страшно, а оставаться дома — скучно. Дома нет Ёнджуна. «Спишь уже?» — приходит ровно через десять минут. Бомгю молчит, не отвечает. Закрывает дверь в комнату, чтобы отец не видел его, и сдвигает окно вверх. Под ним — метра два, отданных на террасу и подвал, и он уже почти не боится прыгать. Отец скоро позовет его к ужину, может быть, сегодня приедет брат, а Бомгю плетется по полупустой улице к остановке и запрыгивает в первый же автобус. Там лишь пара зевак едут по своим делам, прислонившись лбами к окнам, и водитель приветливо улыбается ему на входе, и автобус везет его в нужном направлении, но сворачивает вверх по улице перед поворотом, где живет Ёнджун. Бомгю тут же подрывается, просит водителя остановить прямо тут, на узкой пустующей улочке, за что получает неодобрительное цоканье. Ему, кажется, впервые наплевать на неодобрение в свою сторону. Ёнджун встречает его в дверях с широкой улыбкой и трезвым взглядом. У него нормального размера зрачки, бледная кожа чуть розовеет из-за только принятого душа, а до того пушистые волосы вьются под тяжестью воды. Он расслабленно отходит в сторону и пропускает Бомгю внутрь. — Избавился от стояка? — он кладет руку на поясницу, Бомгю пристыженно опускает голову. Почему, думает он, это не звучит как упрек? Почему — как шутка, имеющая место при совершенно иных обстоятельствах, а не сейчас, когда становится за себя стыдно. — Да не тушуйся, я все понимаю. Гормоны, все такое, — он качает головой в разные стороны под каждый произнесенный слог и улыбается, провожая его в подвал. Там все еще горят розовые неоны под потолком и желтая гирлянда над кроватью. Он хочет поспорить: не в гормонах дело. Признаться: в тебе дело, хён. Высказаться: это ты виноват, ты вызываешь во мне такую реакцию. Но вместо этого говорит: — Сам что ли подростком не был? — Был, поэтому и понимаю. — Ну и молчи тогда. Ёнджун смеется и тянет его за собой в центр комнаты сесть на подушки перед выключенным телевизором. На столике рядом с приставкой — две банки колы и, кажется, Ёнджун и впрямь не собирается пить. — Язык придержи, я старше, вообще-то! — Заметил, вон песка сколько. Ёнджун морщит нос и снова смеется. — Прояви уважение к человеку, прожившему четверть века. — Мы не в Корее, тут такого нет. Несмотря на это, он все еще продолжает называть старшего «хёном». Он продолжает им восхищаться и считать своим примером для подражания (слепо, потому что влюблен, потому что восхищаться в Ёнджуне нечем — он почти безработный в свои двадцать пять и по понедельникам курит травку, живет в доме на четверых и едва тянет аренду, предпочитая ей банки пива в своем холодильнике и качественную марихуану. Он играет в приставку, по ночам иногда танцует и даже не окончил университет). — Так что делать будем? — Ёнджун упирается локтями в столик и одной рукой передвигает контроллер по матовой поверхности, на другую опирается, смотрит на него заинтересованно. Бомгю от его взгляда всегда некомфортно, но приятно. — Ты меня позвал. — А ты пришел. Бомгю может только закатить глаза, а в голове — ни единой мысли. Вообще пусто, да настолько, что кроме картинки перед глазами ничего нет (будто не существовало никогда, и, честно говоря, ему кажется, что он видит Ёнджуна перед собой всегда и везде, даже когда того рядом нет). — Значит играем. Он запускает ту же игру, на которую отвлекся еще днем, и теперь, когда протрезвел, у него получалось гораздо лучше. Он уворачивался, стрелял по головам, уверенно проходил от укрытия к укрытию и все смеялся и дразнил, когда Бомгю умирал в очередной раз. Ему не было интересно, но так лучше, чем под контролем отца дома. Видимо, он не в настроении ужинать вместе. Так бы давно уже позвонил и стал искать его. Бомгю неусидчивый — он всегда таким был. Ему не нравится сидеть на месте, когда настроение такое переменчивое и вместе с тем скучно. Он не подскакивает с места, но все время крутится и сам себя старается остановить, когда замечает, что Ёнджун на него смотрит. Но он тут же забывается и снова начинает елозить. Ёнджун кладет ладонь на его колено и придавливает к полу, а потом (сразу же, как будто игра на экране его больше не интересует) откладывает контроллер в сторону и поворачивается к нему всем корпусом. Он смотрит в глаза, молчит. Смотрит, будто что-то высматривает, а потом переводит взгляд к губам. Они близко — сантиметров тридцать, если есть. И Ёнджун смотрит на его губы, смотрит в глаза, вверх-вниз, вверх-вниз, а Бомгю теряется в этом взгляде и не успевает убрать джойстик из рук, когда Ёнджун его целует. Он приближается резко, как если бы боялся передумать, и сминает его губы требовательно, сильно напирает, зарывается пальцами в волосы и слегка оттягивает на макушке, чтобы Бомгю поднял голову, и он не сопротивляется. Он старается поддаться такту, но сильно сбивается, потому что не может одновременно думать о том, как двигаться и о том, что этот поцелуй, о котором он так мечтал, наконец, состоялся. О руке, которая с колена движется выше, и о том, что Ёнджун поворачивает его одной рукой, чтобы Бомгю сел боком к столу, а потом аккуратно опускает на пол и ложится сверху. Он сам вытягивает его ноги вдоль своего тела, сам запрокидывает икру на свою поясницу, после сжимает бедро у самой ягодицы, и ускоряет темп поцелуя. Бомгю жарко. Он хватается за острые плечи, царапает оголенную кожу от возникшего на подсознании желания не отпускать и быть ближе, хотя уже некуда — Ёнджун к нему вплотную, и он то поднимается, то опускается, давит на пах своим. У Бомгю снова встает. — Останови меня, — шепчет прямо в губы и тут же возвращается к коже. Он целует щеки, скулы и поднимает его подбородок, чтобы укусить за тонкую кожу шеи и оттянуть, а Бомгю отрицательно машет головой и едва собирает себя по кусочкам, чтобы ответить: — Хён, продолжай. Его голос звучит неожиданно-ожидаемо высоко-скулящим. — Нам нельзя, — Ёнджун сам себе противоречит, когда ладонью, до этого сжимающей бедро, пробирается к резинке спортивных штанов и тянет их вниз. Бомгю выгибается, позволяет стянуть их с себя и тонет-тонет-тонет в жарких касаниях и поцелуях, откидывая голову и цепляясь за плечи сильнее. Ёнджун задирает его футболку, снимает свои штаны, прикасается кожей к коже. Отрывается, чтобы стянуть свою майку. Смотрит с беспорядочным лихорадочным блеском в глазах, обрамленный розовыми неонами, со спорным обожанием во взгляде — то ли дело в возбуждении, то ли он хотел того так же сильно, как Бомгю. Думал ли он об этом днями-ночами, как думал Бомгю? Прикасался ли он к себе, постыдно укрывшись одеялом, потому что даже перед собой — стыдно? Хотел ли, чтобы стало взаимно, чтобы не было гнетущего чувства недосказанности (и было ли оно вообще у него, у Ёнджуна?). — Блять, я должен остановиться, — шепчет он, сидя на пятках. Он окончательно стягивает с Бомгю штаны, когда говорит это, и после сразу целует щиколотку. Бомгю прикрывается почти неосознанно — ему стыдно. Он любит себя, но перед Ёнджуном — нет. Перед ним стыдно за то, как сильно у него стоит, как поджимается живот до выступающих ребер от глубокого тяжелого дыхания, перемешанного с полу-стонами, когда старший поцелуями проходится по икре к коленке и сразу к губам. Когда он ложится сверху, отнимает его ладони от паха и сжимает оба их члена в своей руке, отчего Бомгю протяжно стонет и откидывает голову, лишь бы не видеть. Ему так хорошо, что плакать хочется, и Ёнджун почти доводит его до слез во второй раз за день, сам того не осознавая, когда оттягивает нижнюю губу зубами, когда прикасается своим языком к его и снова возвращается лихорадочными укусами в шею. Он движет рукой в быстром ритме, не дав привыкнуть — Бомгю почти больно, но вместе с тем до ужаса приятно. От одного только осознания происходящего он едва сдерживает себя, чтобы не кончить. Розовые неоны слепят, когда Бомгю выныривает из дремы и резко распахивает глаза. Они уснули в обнимку на кровати всего двадцать минут назад. У Ёнджуна такие же электронные часы, как у него дома. Цифры показывают без пяти минут полночь. С момента, как он приехал, прошло два часа. С момента, как они переместились на кровать, час. С момента, как жизнь Бомгю перевернулась с ног на голову — без четырех дней год. — Хён, — зовет он и старается поудобнее устроиться в чужих руках, но тело затекает, а шея болит лежать на остром плече. Он не хочет отстраняться и не делает этого, потому что лежать с Ёнджуном в обнимку — приятно, потому что только так он заставляет себя держать в голове, что все это — не очередная мечта или сон. — Чего? — Ёнджун гладит его спину и прижимает ближе к себе, глубоко вдохнув через нос. Он утыкается носом в макушку и крутит головой, чтобы устроиться поудобнее. — Что между нами сейчас? Ёнджун ему не отвечает. Он говорит: — Спи давай, Тэхён-и вернется часов в семь. Он убьет меня за тебя. Он не спрашивает почему и не повторяет свой вопрос. Ёнджуну двадцать пять, он безработный, курит травку и иногда танцует, где придется. Бомгю восемнадцать, он поступает на последний год обучения в школе и планирует вернуться в родную страну, но так отчаянно любит, что утром делает затяжку из зажатого между чужими пальцами косяка и игнорирует звонки отца и брата.