Иногда думать бесполезно.

В комнате пыльно, прохладно и влажно. Из открытого окна капают крупные дождевые капли, рисуя на паркете причудливые кляксы воды. В дверном проёме, прямо между старыми косяками, виднеется тусклый свет, льющийся из соседней комнаты и мрак, покрывший остальную часть скромной однушки. На каждом шагу помещения разложены коробки с различными вещами, отчего в квартире стоит крепкий запах картона и воска. Повсюду витают тонкие пылинки, покрывшие толстым слоем всю утварь. Повсюду, даже в комнате, где обитаешь бóльшую часть своей жизни. И это глупо - жить в антисанитарных условиях, умудряясь называть это порядком, только потому, что на уборку не остаётся сил, также глупо, как и в целом ничего с этим не делать несколько лет, а так хотя бы косвенно считаешь себя хорошим домохозяином. Бог знает, этого домохозяина, почему он тешит своё эго собственным воображением. Перестать думать о том, насколько он мерзок и в каком аду живёт казалось неопреодолимым испытанием, непосильным даже для Тигнари, жившему в общежитии. Каждая комната там была по-своему отвратительна, а каждый её обитатель - нежелательные насекомые и животные в том числе - был причудливее другого. Одна из комнат обзавелась целым родом тараканов, которых до сих изучают в энтомологических лабораториях, передавая из рук в руки, в другой обнаружили жильё мышей под гипсокартоном, а в третьей - самой роскошной, если можно было это так охарактеризовать - началось противостояние людей и плесени, в совокупности с душным запахом гниющих обоев. Завидев все эти ужасы, Тигнари предпочёл покинуть это место как можно раньше, пока плесень с армией тараканов и мышей не вломилась в его жилище. Эгоизм - как этот внезапный порыв с переездом обозначили все знакомые и родная мать - всегда движет людьми куда больше, чем эмпатия и совесть. А самое трудное в том, чтобы поддерживать квартиру в порядке было то, что стандарты жизни после того ужаса значительно снизились. Хотя Тигнари действительно бы не хотел довести всё до этого состояния, какая-то отбитая часть разума твердила, что всё пока что в норме. А от пыльного воздуха можно избавиться проветрив комнату. Трудно было подниматься с кровати, опуская ступни на холодный пол, пьяным взглядом оглядывать грязную комнату и понимать, что рано или поздно он сгниёт в этой квартире. Трудно было искать компромисс в споре с самим собой, обладая двумя разными мнениями, при этом не испытывая надоедливой тошноты. Трудно было потому, что до ты слишком идеализируешь всё это, а, сталкиваясь наяву, видишь, насколько всё мутно, серо и отличается от того, что воображение рисовало раньше. Видишь, насколько разные образы создал твой мозг под влиянием розовых очков. Видишь, и становится невыносимо тошно от себя. За то, что позволяешь этому исходу событий в принципе появляться мимолётной картиной в голове. За то, что понятия не имеешь, как это исправлять, потому что поздно. Но ненавистью к себе сыт не будешь. Сыт будешь только когда тянешься за очередной дозой, покоящейся на тумбе, криво стоящей где-то по центру, и испытываешь стыд за то, что мило улыбаешься и отказываешься от алкоголя, ведёшь «здоровый образ жизни»,  а сам в одиночестве убиваешь себя этой дрянью, дабы заглушить усталость. Утром обычный энергичный человек, а ночью ленивый наркоман, который не способен ни на что, кроме тщетных попыток провести самоанализ собственной головы после нескольких пар по психологии. И Тигнари до того противно от себя, что мысли о самовыпиле появляются сами собой и не пропадают, подобно своим собратьям, о которых мы уже говорили. Стоя посреди комнаты рядом с тумбой, которая должна была находиться у кровати, однако и той не наблюдалось, а на её месте покоился новенький матрас с мятой простынёй, скомканным одеялом и маленькой подушкой, Тигнари взглядом окидывал надписи на блистерах от таблеток, прищуривая глаза, дабы различить в темноте хотя бы букву. Блистеры пустые, поломанные и такие одинокие, что Тигнари стало их жаль. С содранными кусками фольги, вырезанными емкостями для лекарств, расположившиеся по соседству с грязной кружкой из-под зелёного чая. И по сохранившимся названиям назревал вопрос, зачем ему понадобились диуретики и цитрамон. Потому что они заставляли голову кружиться и подливали масло в огонь-мысль-о-суициде. Подогревали осознание, что он не такой здоровый, каким себя видел. Не ребёнок, который не отвечает за свои действия, и не подросток, который после ссоры с родителями закрывается в комнате до утра. Может быть, он настолько замечтался в собственных идеалах, что не видел, когда где-то там появилась трещина. Она разошлась, разрослась по куполу идеальной жизни, и он треснул - весь идеалезированный мир рухнул, оставив от себя лишь острые осколки. Это и стало проблемой, от которой в один вечер всё изменилось. От которой серый реальный мир начал казаться ещё более серым и отвратительным. Сдерживание этих мыслей и привело к тому, что осознание настигло так резко. Ударило в голову, опрокинув на пол. Разбило череп, отрезвило. И реальность исказилась настолько, что никакие очки не помогут что-либо изменить. Тигнари вздохнул. За размышлениями, казалось, прошло долгое время, и весь этот промежуток он не дышал. Забыл, как это делать. Однако пейзаж за окном не поменялся, дождь всё ещё капает на пол, а он всё ещё смотрит на блистеры тупым взглядом. Оставаться вновь наедине с собой не хотелось - но он был на это обречён. На одинокое скитание по лабиринту жизни в поисках себя и решения всех внутренних конфликтов. Разум - удивительное место, жаль только, что при углублении находишь пугающие подробности. Глаз снова цепляется за упаковку из-под неизвестных лекарств. И тонкая, бледная, нечеловечески светлого оттенка рука тянется к блистеру. Берёт аккуратно, словно в ладони живое существо. И опасливо мягко держит, будто даётся это с трудом. Они были похожи на него. В чём именно - не знал никто, но в голове засело точное сравнение себя и упаковок от лекарств. Они одиноки - ты тоже. Они испорчены, покалечены - и ты. Только они не портят себя, они выше. Выше вязкого болота, выбраться из которого нельзя. Выше болота, покрытого листвой, в которое ты, из отсутствия чувства самосохранения, шагнул, столкнувшись с грязной холодной водой. Они усмехаются, глядя на тебя - идиота, который по собственной глупости ввязался в это, а теперь зависим и никчёмен. Оценивают тебя высокомерным взглядом, стебутся над несчастным. А потом повесят табличку «Подходите и смотрите на этого глупого человека! Смейтесь, бейте, отчитывайте!» и уйдут. Уйдут, оставив тебя наедине с собственным мыслями, пожирающими весь здравый рассудок. И ты уже не такой стойкий, как раньше. Ты паришься по всему, нервничаешь от любых бытовых ситуаций и задаёшь бесконечный вопрос: «Как давно я в этом погряз?». А они шутливо подкидывают мысль «давно» и уходят вновь, заставляя рыдать навзрыд от бессилия. И причина, по которой ты обречён на гниение, вовсе не лень, как говорит матушка, ссылаясь на то, что и в детстве ты не шибко рвался ей помогать по дому, и не нежелание привести дом в порядок хотя бы для себя, а в нечте, которое медленно тебя убивает. Пожирает, смакуя с вязкой слюной, и нарочито медленно глотает, растягивая удовольствие. Глотает и не думает, что ты был живым. Не думает, также, что ты в целом существуешь. А может и вовсе не глотает - лишь наблюдает в гробовой тишине за тем, как ты нерасторопно мучаешь сам себя доводами. В тишине - потому что оно не хочет тебе мешать. В тишине - потому что ты не хочешь этим делиться. Не хочешь или не можешь - разница велика, но всё это объединяет одно – страх. Понятие растяжимое и для каждого своё. Кто-то боится узнать лишнее, кто-то до сбитого дыхания боится что-либо повредить или навредить кому-то. А кто-то боится оставаться наедине с собой, потому что разум, жестокий и бесчеловечный, из раза в раз подкидывает что-то такое, избежать чего не получится. Не получится убежать, скрыться, потому что разум всегда с тобой. И это тебя медленно убивает, этого ты боишься. Тигнари в принципе боялся делиться чем-то. Боялся увидеть осуждение в чужих глазах. Боялся услышать оскорбление, потому что наслушался и насмотрелся в детстве. Поэтому он всегда добавляет ингредиенты в котёл рассудка и варится там до сумашедших слёз. Варится и думает, как долго ему осталось с таким образом жизни. Тигнари очень любит представлять себе разные сценарии наилучшей жизни. Он отбрасывает все свои тягости, которые сам себе придумал. Отбрасывает и рисует сказочный образ из рыцарского романа. Рисует себя в виде хрупкой принцессы, которая годами ожидает в замке-тюрьме своего спасителя, что бесстрашно освободит её. Рисует и завидует, что принцесса не боится делиться. Не боится говорить, что под охраной огромного дракона. Не боится, что принц её убьёт, решивши позариться на её сокровища. Она доверяет тому, кто её спас. А Тигнари не может ждать в замке спасителя. Не может, потому что о его заточении не знает никто. Не может, потому что никто не знает, что упускает, а без награды никто бы и не полез в побоище с драконом ради какой-то бесполезной принцессы. Никому дела нет до её спасения - никому нет дела до спасения Тигнари. Он это принял, прожил и забыл, упустив тот факт, что мозг всё запомнит и будет вечно подкидывать идею написать предсмертную записку с похожим смыслом. Написать и сдохнуть от передоза. О его любви к самобичеванию в целом знает только один человек. И то вряд ли помнит, так как оба были поддатые и не несли ответственности за то, что говорили. Не несут и нести не будут, потому что алкоголь - вещь страшная, ибо язык развязывается, а мозг даже не думает, что именно он говорит. [— Я считаю, что алкоголь наносит непоправимый вред здоровью. — говорит Тигнари, расплывчатым взглядом глядя на звёзды. Звёзды были чудесны в эту ночь. Блистали среди ночного мрака, указывая путь. Хаотично рисовали забавных зверушек и завитушки, а люди - недоверчивые создания, пытающиеся везде найти скрытый смысл - назвали это созвездиями и дали им причудливые имена. — Я полностью с тобой согласен, друг мой. Алкоголь хуже котиков в сто раз! — весьма пьяный товарищ шутливо бьёт Тигнари в плечо, смотря под ноги. На зелёную траву, оставшуюся где-то под ногами на высоте бочки из-под кваса. — Как употребляющий котики говорю - ты абсолютно прав. — Тигнари закидывает голову к небу, выливая в себя остатки сокола...] Тигнари впервые настолько доверился человеку. Доверился и пожалел, что в тот вечер вообще открыл свой поганый рот. После того вечера он больше с ним не встречался. Они нигде не пересекались - ни на улицах, хотя живут в соседних домах, ни на просторах интернета, хотя раньше сутками не вылазили из аськи. "Не пересекались, и Бог с ним" - сказал бы любой другой человек, но только не Тигнари. Тигнари знает, какой свой крест поведал тогда, помнит весь их разговор дословно. И слишком хорошо понимает людей, на свою голову. Понимает, что этот человек любит трепать языком - рассказал главный секрет своей сестры об отношениях с какой-то миловидной дамой соседу, которого знал всего ничего. Рассказал без капли совести и задней мысли и вряд ли сожалеет об этом. Тигнари не удивится, если и о его ужасной привычке рано или поздно прознают - и догадывается, кого первого упомянул бы в тетради смерти, если бы она у него была. И после пропажи этого соседа из его жизни он понял, что его не спасут. Не вытащат из собственной квартиры, успевшей стать и гробом, и сейфом, и болотом. Не обнимут, шепча на ухо тёплые слова. Не выслушают, утирая крокодильи слёзы и слушая сбивчивые рассказы со всхлипами. Не сделают ничего, чтобы помочь ему. И Тигнари смирился. Просто смирился, потому что ничего изменить он больше не в силах - они покинули его также спешно, как и люди из его жизни. Покинули навсегда и больше не вернутся. А может, именно этого он и достоин. Одинокой кончины в двадцать шесть лет от передоза или самовыпила. А когда его труп найдут - прочитают записку, гласящую о том, что его можно было спасти. Можно было, стоило чуть-чуть надавить на его хрупкую гордость. Но никто не захотел этого, а поэтому теперь пусть лицезреют его бездыханное тело и читают лживые сказки об одинокой принцессе. Читают и сравнивают с ним. Тигнари жил бы так дальше - в конце концов, одиночество имело определённые плюсы, да и трип не особо беспокоил. Но он один раз доверился. Открылся человеку, идеализировал его до мелочей, а потом разочаровался в собственных фантазиях так же, как и реальном мире, когда тот пропал без следа из его жизни. А теперь изголодавшийся по тёплым отношениям разум требует замены. Требует, да вот только найти её не может - конфликтует сам с собой по уже известному поводу, почему поиски и откладываются в долгий ящик. И лежат там настолько долго, что успели покрыться сантиметровым слоем пыли, прямо как и всё в этой квартире. Потому что уступать - удел слабых. А Тигнари считает себя сильным, пока может, потому и не уступает сам себе. Не даёт перешагнуть собственную гордость и независимость. Не даёт, а сам давится слезами каждый раз, когда невольно думает об этом. Тигнари жалок и понимает это только сейчас. Сглатывает густую слюну и чувствует надоедливый ком в горле. Ком слёз, стонов и криков отчаяния. И непреодолимое желание расплакаться прямо сейчас. Теперь он не сильный - гадкий, жалкий и лживый. Вся его независимая натура трескается подобно стёклам розовых очков. Рушится на глазах, выходя из тела обжигающими слезами. Отражается слабостью в костях, ватными ногами и поплывшим взглядом. Тигнари готов был упасть - разбить голову об угол тумбы и погибнуть без записки. Без единого обоснования свалиться, чтобы патологоанатомы всё скинули на накротическое опьянение. Скинули и забыли, празднуя очередное раскрытое дело. Тигнари готовится, а потом слышит стук в дверь. Такой чёткий, звонкий стук, будто стучали прямо по черепу. И он закончил очередной трип. Юноша поворачивается и тащится к двери лениво, а гость, решивший навестить его в непогоду, не перестаёт бить по двери, словно это ускорит момент. И он увидит хозяина квартиры - помятого, сонного, в старой одежде и побитых тапочках, с гнездом вместо волос и огромными синяками под глазами. Вот же ж удивится этот человек, когда застанет такого Тигнари. Он усмехается собственным мыслям. Тянется к ручке всё той же бледной, как у мертвеца, рукой. И с усилием открывает дверь. А оттуда на него падает туша. Тяжёлая и промокшая до нитки. Она, не спрашивая, располагает холодные ладони на шее Тигнари и утыкается лбом в плечо. И дышит загнанно, будто пятидесятикилометровый марафон пробежала. Тигнари тактично обнимает в ответ, протаскивая продрогшее тело в дом. И не смущает, что в однушке царит хаос, а в соседнюю комнату вообще никого пускать нельзя. Не смущает также то, что личное пространство нарушили так нагло и бессердечно. Но Тигнари позволяет - единожды, потому что эти крашенные платиновые волосы узнает из тысячи. Потому что знакомый запах табака въелся в одежду настолько, что даже сейчас, после многочисленных стирок, чувствовался как никогда чётко. Потому что Сайно - лицо проверенное, хоть и то ещё отвратительное. — Коллеи попала в больницу, — шепчет гость всё в то же плечо. Тигнари будто током прошибает - он подскакивает, хватая чужое лицо в обе ладони. — Сепсис. Тяжёлая стадия... — Сайно давится собственными словами, обессиленно падая на чужую грудь, услужливо подставленной в этот момент. Тигнари перебирает чужие спутанные локоны и поглаживает. Молчит, будто не знает что говорить. Знает, но не скажет, потому что слова бесполезны, когда сталкиваешься с отчаянием. Сайно нервно сглатывает и утыкается носом в шею, сгребая Тигнари в крепкие объятия. Держится, как за спасательный круг. Будто только Тигнари способен его удержать. Держится, как за выступ над обрывом. Тигнари всё понимает - он и сам в том же дерьме, что и Сайно. Только у него из близких родственников не осталось никого, а про родную мать он не помнит уже год. Он готов спасти Сайно, поддержать в трудную минуту - не потому, что он в целом был его последней надеждой на выход из дома, а потому, что они друзья. Друзья же должны друг друга выручать? — Как я мог это допустить? — безостановочно шепчет он. Тигнари всё ещё тактично молчит, распутывая жёсткие колтуны на чужом затылке. — Она ведь всегда была под моим присмотром. Я давал ей всё самое лучшее. У нас не было тайн, мы доверяли друг другу. А тут такое, ещё и в развитой форме. Шансы на выздоровление малы, понимаешь? Их почти нет, — юноша представляет Коллеи - чахленькую стройную девушку с, как он запомнил с последней встречи, нежно-салатовыми волосами и нежными, как первый снег, глазами, лежащей в больничной койке. Рядом с капельницами и устрашиющими врачами в масках. — Коллеи неизлечимо больна. Она тает на глазах. А я не могу ничего сделать. Тигнари был в похожей ситуации. Он чувствовал себя птицей в клетке - он ничего не может изменить в собственной жизни и умирает на глазах. Только чьих - вопрос получше. Но говорить в такой момент о себе, снова довериться, наступив на те же грабли, будет самым эгоистичным поступком в его жизни. — Тигнари, — зовёт его тихо Сайно, прикрыв мокрые глаза с подрагивающими ресницами. — Можно я побуду с тобой? — и задаёт внезапный вопрос, ставящий его в ступор. Тигнари не был против. Не был, пока не вспомнил, что по полу разбросано море мусора, а на тумбе до сих покоятся блистеры и шприцы. Всё бы ничего, только то, что и то, и другое относительно новое, а уже пустое вызовет вопросы. Бесчисленное множество нежелательных вопросов. Но отказывать нельзя - Бог знает, что может учудить Сайно. А так хотя бы не повесится от отчаяния в своей квартире. Хотя бы будет под присмотром такого же отчаявшегося человека, который из совести не может отказать. Не может, потому что в случае его смерти загнобит себя до того же состояния. — Можно. — мычит Тигнари сквозь зубы, давая себе мысленную пощёчину. Понимает, что от осуждения не отвертеться. Также, как и от временного сожителя. — Я когда-нибудь говорил, что ты - лучший из всех, кого я знаю? — Тигнари не видел, но чувствовал лукавую улыбку на чужих губах. И тоже улыбнулся - за компанию, чтобы своим кислым лицом не огорчать никого. В компании друг друга они могли простоять долго - бесконечно долго, пока ноги не устанут и не онемеют, свалив хозяев на пол. Даже так они продолжат обниматься в гробовой тишине, которое изредка нарушают жмыги и всхлипы. Со временем исчезли и они, а Сайно вцепился в чужое тело покрепче. Расположился поудобнее на чужом плече, вжался, как в мягкую игрушку, и готов был заснуть прямо так - в уличной одежде, на тесной кухне, лёжа на костлявом теле друга. Да только не мог так нагло пользоваться чужим телом. О личных границах он, может, не слышал, зато об уважении слыхал. Слыхал и почитает всех, кто также уважительно относится к нему. Это как зеркало. Чем лучше относишься ты, тем лучше относятся к тебе. И также работает в обратную сторону. Тигнари не знал, как скоро он будет плакаться в чужое крепкое плечо, рассказывая о том, как его ежедневно терзают собственные мысли. Терзают бесчеловечно и жестоко. Но знал, что плечо подставят, утешат, обнимут. Спасут безмолвную принцессу из заточения не ради награды. И это грело душу. Грело душу и чужое дыхание, почему-то отдающееся эхом в ушах наравне с собственным сердцебиением. Чуткий слух играл с ним злую шутку - он не слышал привычного стука капель по окну и паркету, не слышал скрежета автомобильных колёс об асфальт и рёв ветра. Только чужое сбитое дыхание и сердцебиение. На мгновение Тигнари подумал, что оглох. Тигнари понимал, почему Сайно выбрал именно его. Он молчал, беспрекословно его поддерживая. Не говорил лишнего и не давал пустых надежд. Потому что понимал, что Коллеи погибнет. А говорить, что она выживет - ложь, которая погубит в зыбучем болоте и Тигнари, и Сайно. Тогда последний будет иметь полное право винить Тигнари в смерте сестры - последнего близкого ему, если юноша правильно помнил.  Тигнари был похож на плюшевого мишку. Только не мягкий, сшитый не из плюша и имеющий более длинный хвост. В остальном более-менее похож. Даже стойкий запах порошка и чего-то ещё едва уловимого был присущ как игрушкам, так и Тигнари. И обнимать его можно было также - сгребая в охапку до хруста костей, греться о его тепло и плакаться сколько угодно. Потому что он со своим грёбанным синдромом спасателя никогда не оттолкнёт. И ещё потому, что безумно голодает по контакту. И когда кто-то его обнимает, гладит и целует - Тигнарт тает, как первый снег на асфальте, и наслаждается. И сейчас. Сайно - плут тот ещё и пользуется дозволенным больше, чем стоило бы. Потому что хитрит по возможности. Потому что жадный до безумия. И ведёт себя по-собственнически, будто Тигнари для него лишь игрушка. Игрушка, чтобы плакаться и обнимать, когда плохо. Чтобы приходить посреди ночи с дождь, уткнуться в чужую шею и вдыхать запах порошка. И знать, что тебя примут любым, поймут и простят. Сайно осторожно, будто пробуя, касается шеи губами. Самыми кончиками, словно боясь. Тигнари шумно выдыхает, открывая глаза. Хочет повернуть голову, но его тут же останавливают - мозолистая ладонь пальцами поднимает подбородок, отводит влево, чтобы не мешал. Тигнари начинает сомневаться, что у Коллеи сепсис, и Сайно из горя пришёл к нему. Дело в умении слишком хорошо понимать других людей. Слишком хорошо, чтобы в первую неделю общения понять, что из себя представляет Сайно. Догадаться, что строить настоящие сцены с убийствами, горем и плачем Сайно может за секунду было также легко, как и сосчитать до двух. И Тигнари всё понимал - понимал, что им воспользуются в своих целях, но отказаться не может. Слова застряли поперёк горла также, как и кислород. Сайно ведёт губами выше, к линии челюсти, а Тигнари задыхается окончательно. Что Сайно творит? Почему он позволяет этому происходить? Тигнари состроил себе стену одиночества. Изолировался от мира в собственной квартире, чтобы его не трогали. Лишний раз даже новостную ленту не листает - боится увидеть. Увидеть чужое счастье и начать завидовать. Потому что он, Тигнари, и без того завидует. Завидует, что им хорошо. Что они проживают травмы вместе, есть, с кем поделиться. Завидует и не краснеет, потому что и так себя топит в болоте. Однако из раза в раз находит способ утонуть глубже. Однажды ведь доиграется и утонет навсегда. Впрочем, это не столь важно. Тигнари к этой стене никого и близко не подпускал - люди ссылались на его нетактильность, в чём очень ошибались. Он не хотел привязываться. Он знает, как тяжело терять близких. Знает и повторять это не хочет, потому что тоска ест до сих пор. А еще Тигнари не умеет любить. И эта тема для в него в принципе закрыта, потому что он в этом не смыслит ни грамма. Потому что его не любила даже родная мать. Любить его не научили, не показали, как это. А Тигнари - страшный перфекционист, требующий от себя только лучшего во всём. Но знает, что в теме любви заведомо проиграл. И сопливые мелодрамы он не смотрел - боялся зависти как огня. И когда Сайно так ласково целует щёки, Тигнари не понимает, что ему делать. Даже эмоцию подобрать не может - он людей обходит за километр, а настолько близко подпускает кого-то впервые. И уже жалеет, что сделал это. Жалеет, что в целом появился на этот свет неблагополучный. Что окончил школу и университет. Что начал зарабатывать деньги и страдать. Страдать хернёй и страдать от херни. Губы у Сайно горячие, и на фоне ледяных щёк выходят большим контрастом. Горячие, как расскалённый песок. Сайно всегда невольно ассоциировался с пустыней и её бескрайними песками. Он спокоен и беспощаден, как песчаная буря, но в то же время добр и радушен, как пустынный оазис. И голос у него спокойный и размеренный, говорит ужасно правильно и понятно, отчего даже страшно становится. А после смены цвета волос он стал напоминать какого-нибудь египетского Бога ещё больше. И глаза у него блестящие и хитрые, точно лиса или кто похуже. Карие, отдающие багровым в гневе и напоминающие омуты, утягивающие за собой. Утопят и даже не моргнут. Иными словами - Сайно был картиной. Самим Аидом, поднявшимся из преисподни. И снизошедшим до таких простых людей как Тигнари. Будь Тигнари художником, определённо бы изобразил что-то подобное. И подарил этому Аиду, ставшему причиной очередных бессонных ночей с тянущими мыслями. Сайно целует губы бегло, словно смущаясь. И только тогда Тигнари реагирует - упирается ладонями в чужую грудь и давит. Тот лишь хихикает, изучая реакцию. Как хищник перед добычей - возвышается непоколебимой статуей с озорством в глазах. Смеётся над бедным Тигнари, загнав его в ловушку. И наблюдает за его самотерзаниями и попытками выбраться. Тигнари хотел открыть рот, хотел возразить. Но слова застряли в горле без возможности выйти назад, а лицо застыло в немом вопросе. И Сайно жадно пользуется ступором друга. Накрывает приоткрытый рот своим и целует, боязливо и мокро. Тигнари продолжает плавиться и бездействовать. Он не знает, что делать, потому что даже в фильмах не видел. Вживую не испытывал так тем более, о каких познаниях может идти речь. Собственная гордость также сдерживает тело. Позволяет лишь податливо открывать рот. Стучит по голове, выкрикивая что-то о том, что этого между друзьями быть не должно. Друзья могут утешить. Могут обняться на прощание или просто так. Никак не эти грязные поцелуи. Никак не горячие прикосновения под одеждой. Никак не то, что происходит сейчас. Всё та же отбитая часть не совсем здравого смысла кричала, что в этом ничего нет. Помощь другу - не более. Может, Сайно снимает так стресс. Может, от горя. Да может быть миллион разных причин. Во всей этой какофонии неслышимых звуков Тигнари и не заметил, как чужие руки во всю блуждали под свитером. Пальцы бережно перебирали рёбра, огибали впалый живот и пересчитывали позвонки. Игрались, как малые дети. Щекотали и грели кожу. Пальцы у Сайно тонкие, с огрубевшей местами кожей. Они словно бились электричеством - все волосы дыбились от них, будто электризовались. Ловкие и быстрые, как гепарды. Сколзят так правильно, умело. Конечно, Сайно делает это не первый раз. Тигнари ему даже завидовал. Зависть как репейник. Стоит один раз кому-то позавидовать - она останется с тобой навсегда. Даже если повода не будет. И это губительно влияет на перегруженный разум Тигнари. Настолько губительно, что поцелуи начинаются казаться даже приятными. Язык мастерски слился в танце с чужим, а руки обвились вокруг чужой шеи, будто давая разрешение. И Сайно знатно приободрился, хватаясь за чужие бёдра. Душой Тигнари чувствует, что делает правильно. А мозг, показывая белый флаг, сдаётся и начинает мыслить под стать ей. Мыслит со всей серьёзностью, какая только имелась. И со всей логикой, какая ещё осталась. Все тараканы, которые были в голове, захотели разом уволиться. Начали бегать по своему жилищу, как сумасшедшие. Потому что вся их система начала сбоить. Сайно поступает неправильно. А ещё неправильнее, что Тигнари поддаётся, как кукла. Но их симбиоз, построенный на неправильности и шатком доверии с присыпкой простой дружбы, выглядит потрясающе. Они дополняют друг друга - при этом настолько одинаковые, что даже мысли схожи. Схожи на том, что они оба обречены тонуть в болоте. Но вместе даже умирать веселее. Есть, с кем поболтать, да и шутить "заболтались до смерти" будет в тему. Тигнари бы и дальше жил в мечтаниях, но он знал, куда себя загоняет. Знал, чем это обернётся. — Ты слишком много думаешь, — доносится где-то сверху и только сейчас Тигнари понимает, что свитер откинут куда-то на стул, а Сайно смотрит на него. Смотрит изучающе и оценивающее. — Расслабься, а то ты как доска. Голос Сайно успокаивает. Возвращает назад, в серый и скучный мир. Разжигает в грудной клетке пожар из чувств. И кажется таким невозможным, что Тигнари не верит. Не верит до сих пор, что этот человек рядом. Расцеловывает острые ключицы и ласкается, как кот. Пальцами острожно касается сосков, на что Тигнари вздыхает громче обычного. Всё это кажется неприличным. Тигнари давно мечтал раскрепоститься так перед человеком, громко вздыхать, томно глядя в глаза, насмехаясь. Любой бы мечтал, когда одиночество начинает кружить голову.  И избавиться от страданий, одиночества и домыслов можно было сейчас - всего-то довериться фактическому незнакомцу, позволить его себя трахнуть, и дело с концом. Но собственное притоптанное чувство гордости просило хотя бы немного сопротивления. Не уж то он настолько слаб духом, что безоговорочно позволит этому случиться? Он был более высокого мнения о себе. Пока Тигнари снова гонялся в попытках определиться с тем, что ему в целом делать, Сайно успел многое. На груди расцветали наливающиеся кровью засосы, хаотично украшающие белоснежную кожу алой росписью по рёбрам. Там же красовались несколько следов от укусов. Губы покраснели от бесконечных поцелуев, а тело подрагивало в предвкушении. Тигнари не узнавал сам себя - и правда, когда он так низко пал? Сайно прижимает Тигнари поясницей к столу и смотрит в глаза. Гордо и высокомерно, так, что у Тигнари разъежаются коленки. Сайно ведёт рукой от самого подбородка, вновь утягивая в мокрый поцелуй. Минует грудь и напряжённые мышцы живота, останавливаясь где-то на резинке шорт. Большим пальцем ведёт ниже, потирая. Щёки обдаёт жаром, и Тигнари хочет выкрикнуть мольбу прекратить. Стыд переполняет весь разум так резко, что у него кружится голова. — Остано-... — Уже сомневаешься? — Сайно опережает Тигнари, отходя от него на метр. Вся духота уходит мгновенно, и Тигнари вздыхает полной грудью. Пахнет свободой и одиночеством. — Что себе надумал? Что будет больно? Или боишься посмотреть на чей-то член, кроме своего? — Сайно, тише, — Тигнари прекрасно понимает друга и не хочет ему препядствовать. Ему нравилась реакция собственного тела, он даже винил, что гордость не позволяла делать большее, чем шумно дышать и прижимать к себе. — Я... не могу. Да, я боюсь. Как никак, я впервые занимаюсь подобным. — Ещё скажи, что ни разу не смотрел порно. — Не смотрел. — Пиздишь, как дышишь. Тигнари обескураженно и огорчённо смотрит на Сайно. Их отношения и без того были натянуты, а возникшая близость натянула их ещё больше. Тонкая нить доверия вот-вот лопнет. Тигнари чувствовал себя виноватым в этом. В том, что не умеет вести себя во время секса. В том, что боится того, что априори приносит удовольствие. В том, что испытывает вину за это. А ещё в том, что заставляет Сайно нервничать. Тигнари в принципе часто испытывает вину. Это ещё с детства. Сколько Тигнари себя помнил - не прошло ни дня, чтобы он не винил себя в собственном рождении. Не прошло ни дня, чтобы он жил спокойно - без тревожных мыслей, без чувства вины. Без всего того, что заставляет его нервничать. Но на нервах строится вся человеческая - и не совсем - жизнь. Либо ты обладаешь аномальным терпением, зарабатывая себе карьеру, либо в конце концов садишься в тюрьму или самовыпиливаешься. Тигнари склоняется ко второму. — Не знаю, долго ли ты планируешь думать, — Сайно смотрит снизу вверх, сверкая глазами. Когда Тигнари успел сесть на стол? — Но с этим надо что-то делать. — и демонстративно опускает взгляд на свой стояк, виднеющийся из под плотной ткани джинс. Тигнари краснеет пуще прежнего. Раньше ему не приходилось ублажать кого-то другого. Он искренне надеялся, что не придётся никогда, но судьба решила сыграть злую шутку. И ввести его в положение, когда сделать это он должен. Нет, виновником всему, конечно, был Сайно, но Тигнари торчит ему должок. Как минимум за то, что вспомнил о нём тогда, когда мысль о передозе была близка к правде. Как максимум за то, что Сайно был восьмым чудом света.  — Нари, — о мой Бог. От этого трепетного обращания с лёгкой хрипотцой возбуждения Тигнари едва ли не свалился со стола. Сайно подвинулся ближе, упираясь пахом куда-то в коленную чашечку. — Не будь таким скромным. Тебе я прощаю любые ошибки... Этих слов было достаточно, чтобы Тигнари захотел, чтобы Сайно его отымел. Вернее, не совсем это, но в данной ситуации - да. Всё происходящее казалось натуральным абсурдом. И Тигнари предполагал, чем всё закончится. — Ты серьёзно? — Сайно спрашивает со всей строгостью в голосе, которая была возможна, когда чужая рука нарочито проходит мимо возбуждённого члена. — Нет, забавы ради дозами закидываюсь. Мне же больше некуда жизнь тратить. — Не дерзи... — Сайно смолкает резко, рефлекторно закрывая рот ладонью. От него доносится приглушённый стон - Тигнари рывком стянул джинсы и бельё, освободив орган. — А что будет, если буду? Сайно, ты мне не мать. — он ведёт рукой по члену на сухую, улавливая чужую реакцию. Тот корчится от дискомфорта, убрав руку от лица. — Но не менее близкий человек. — Сайно пальцами ведёт по чужой груди другой рукой подкидывая тюбик смазки. Продуманный хитрец. Тигнари не хотел об этом думать. Сайно знал, на что давить так, что не хотелось делать ничего неугодного ему. Давил так, что слёзы предательски появлялись сами собой, а голос начинал дрожать и ломаться. Убивал изнутри медленно, но ощутимо. И это «ощутимо» давило страшно. От него сердце останавливалось, а ноги подкашивались. Мозг в целом отказывался работать в таких условиях, и Тигнари понимал, что Сайно - либо энергетический вампир, либо грёбанный садист. Скорее всего второе. Тигнари боится собственных мыслей. Разум и талант крайне хорошо знать людей не играли на руку и ни черта не успокаивали. Наоборот - рисовали в голове мрачные картинки с собственных распятием в руках Сайно. Он давно перестал пугаться этого, больше тревожило то, что с Сайно он видится только третий раз. Третий раз за всю жизнь. И всех трёх хватило, чтобы откопать то, что грамотно скрывалось под маской великодушия. От этого становилось тошно. Тошно было от лицемерия, которым был пропитан Сайно. Тошно от его поведения. Становилось даже тошно от его касаний - хотя, казалось бы, должно быть иначе. Тигнари - артист погорелого театра, воспитанный в строгости и насилии, ему не привыкать. Не привыкать неумело играть роль добродушного человека, пока за спиной тащишь этот крест. Но играть так, чтобы все поверили, и это он считал своим талантом. Потому что за все года, проведённые в родительском доме, стал виртуозом в нелепой игре мальчишки с душой нараспашку. Он бы поступил в театральный, но перспективы не было. Да и его умения немного не вязались. Не вязалось ещё то, что Тигнари ненавидит собственные способности. Сказал бы, что ненавидит себя в целом, но были аспекты, которые нравились в себе. А врать Тигнари не умел, как бы не хотелось научиться это делать. Да и правда нешибко от вранья отличалась бы, потому что произносилась бы максимально саркастично. Саркастично и с вечным упрёком. Иногда Тигнари путался в собственных словах. Казалось, что скрывать вовсе нечего, а он и не скрывал, даже если бы было, потому что прятать всё на видном месте работает безотказно. И Тигнари прячет, потому что давно всё понял. Поэтому он прячет всю брезгливость за наигранной похотью в глазах. Прячет за влажным хлюпаньем движений по члену. Прячет снова и думает, насколько он ужасен. Лицемерен куда больше, чем Сайно, и даже не скрывает. Ну как, скрывает, но максимально красноречиво. Сайно сжимает чужую ягодицу рукой, откидываясь на стену. Кровати у Тигнари не было, впрочем как и раньше, он спокойно ютился на матрасе на полу. В комнате всё также стояла коробка с несобранной кроватью - закрадывался вопрос, зачем она Тигнари в принципе. А также злосчастная тумба, на которой всё ещё покоились одинокие блистеры. В компании со шприцом и чашкой. Сайно прожигал их ненавистным взглядом, низко простонав, когда Тигнари потирал головку. Смотрелось даже комично - Тигнари ожидал чужое восхищение в глазах, а в итоге получает ярость к тумбе и, возможно, к себе. Тигнари поглаживает орган медленно, игриво, а Сайно недовольно хрипит, будто спросонья. Это забавляет и настораживает одновременно. Впрочем, настороженность стала частью жизни. Точно также, как и умение везде находить пищу для размышлений и приходить к единому выводу. С каких пор единый вывод стал передозом? Тигнари падает на чужое плечо, когда шорты спускают. Мокрая чёлка липнет к чужой коже, пока Сайнмо рукой водит под хвостом. Тот стыдливо мечется перед глазами, но это даже смешно. Смешно то, что для Тигнари - по скромному мнению, довольно красивого парня - подобное в новинку. Чужой член он и правда видел не впервые, если картинки из учебника анатомии считаются, но краснел так густо, словно это было наоборот. Тигнари - человек-парадокс, и вполне подтверждает это утверждение. Подтверждает, сам того не ведая. И голос у Тигнари смешной. В хорошем плане - звучит по-детски, с лёгкой сиплостью, но заводит. Тигнари давно не школьник, а голос всё ещё не обрёл более грубые ноты. И не обретёт в целом, но это уже не так важно. И стоны у него забавные. Неуверенные, будто не они сейчас доставляют друг другу удовольствие. Будто не он минуту назад по-хозяйски издевался над Сайно. А теперь настала очередь мстить. Сайно трёт пальцами, играясь. Тигнари сжимается весь, подрагивая. Ему нравилась вся эта ситуация. Нравился Сайно со всеми его наклонностями и прочим. Нравилось, что над ним издеваются, проверяют на прочность. Тигнари знает, что проверку давно завалил. Ещё тогда, когда позволил тот поцелуй. Но ему это нравилось. Сайно шепчет в ухо что-то неразборчивое. Или Тигнари просто уже не различает. Но зато особо остро чувствует, как чужие пальцы оказываются внутри. Не полностью, всего лишь на фалангу, однако роли не играет. Боль отдаётся непонятным писком в ушах, и Тигнари жмурится. Крепче сжимает чужую спину, смаргивая слезу. Сайно продвигается потихоньку, медленно и плавно, что совсем на него не похоже. Пальцы Сайно двигаются максимально правильно, отчего Тигнари шумно вздыхает. Сайно лукаво улыбается и просит не царапать спину. Сайно запускает ладонь и находит чужой член, сочащийся предъэякулятом. Сайно заботливо и ласково проводит по органу, ловя губами громкий стон. Именно Сайно приносит счастье и надежду. Сайно. Сайно... он был идеальным. В буквальном плане. У него была идеальная внешность, неудивительно, что его взяли в модельное. Стройное, подкаченное тело. Острые черты лица. Обворожительная смугловатая кожа. И чудесные карие глаза, отдающие алым. Головокружительно красивые, в которых хотелось сгореть. И характер у него казался идеальным. Спокойный, но такой тёплый с близкими - таким он представлялся всем, кто не был с ним знаком ближе, чем просто друг. На деле шкаф его кишел скелетами, а лицемерие сводило с ума. В тихом омуте черти водятся. Возможно, этого он и добивался. А Тигнари, недоверчивый дурак, наивно повёлся на простой обман. Крайне не вовремя его раскусив. Тигнари прикусывает губу до крови, когда пальцы касаются простаты. Сайно продолжает улыбаться, только теперь улыбка обрела подтекст. И он совершенно не нравился. Точнее, нравился, но обычный Тигнари это бы не сказал. Тигнари, который отдаёт отчёт действиям. Тигнари, который не сходил с ума по ласкам. Хотя даже в этом нельзя было быть уверенным, разум умело подшучивал над ним. Даже сейчас шутит - начинает думать, что всем лишь бы посмеяться и забыть бедного Тигнари. Снова поцелуй, который выходит долгим и горячим. Зато отвлекает, и за заботу хочется Сайно похвалить. Но хвалить за то, что должен, коль хотел насладиться чужим телом, будет глупо. Глупо по отношению к себе и собственной гордости, которая ещё умудрялась что-то шептать. Что-то разумное. Тигнари забылся окончательно. Разочарованно заскулил, когда пальцы покинули тёплое нутро. Усмехнулся, когда его прижали спиной к кровати. И с радостью уловил новый поцелуй. Думать не хотелось. Но он думал, вопреки собственным желаниям. Потому что не мог иначе. Сайно... у него даже имя идеальное. Короткое, звучное, красивое. Оно так правильно ложилось на язык, что его хотелось произносить. Произносить громко, чётко, чтобы слышали все. И повторяли это чудесное сочетание букв вместе с ним. Отдавалось особым трепетом в глубине души. И стонать его было приятно. Оно так сладко скользило по языку, будто было создано для этого. Оставалось приторным послевкусием, даруя вечную сладость во рту. И из-за этой сладости не хотелось пробовать больше ничего, чтобы вкус сохранился как можно дольше. Разум снова пронзает похоть, когда Сайно поднимает худое, бледное бедро. Придерживает его сильной рукой, чуть сжимая. Смуглая ладонь идёт безумным контрастом с бедром. И Тигнари хочется выть. Это желание клокочет в грудной клетке, царапает, как дикое животное, и рокочет, точно гром. Сайно особо не спешит. Играется, проводя членом по промежности. Тигнари знает, что Сайно что-то от него хочет. Поэтому начинает говорить, потеряв всю былую робость. — Сайно. — Что? — мычит Сайно, наклоняясь к Тигнари и отпуская его ногу. — Долго играться планируешь? — Тигнари смотрит укоризненно и наигранно серьёзно. Сайно смеётся. — О чём ты? — накрывает член ладонью, погладив, как котёнка. — Не расслышал? Быстрее, говорю. — Что именно «быстрее»? — Да ты издеваешься... — Тигнари задыхается в тихом стоне. Закрывает глаза ладонью от стыда. — Боже, да трахни ты меня поскорее! Сайно намеренно играет на нервах Тигнари. Он это понял давно, поэтому перестал бояться говорить. Потому что молчание - в данном случае, серебро, а золото хочется получить каждому. Особенно если это золото - чей-то член, который повысил либидо до предела, а теперь отказывается это исправлять. Впрочем, уже не отказывается. У Сайно словно слетели все тормоза. Он грубо разводит в стороны чужие ноги, подхватывает одну из них и невероятно нежно проталкивает головку. Нежность шла в контраст с жестокостью, отчего голова пошла кругом. И от приятного, сладостного ощущения заполненности. Только на часть, но масштабы предстоящего он уже ощутил. Тигнари в жизни не представлял, что секс - вещь приятная. В семье тема сексуального просвещения была под запретом, а с матерью, любившей совать нос не в свои дела, такое даже узнать от друзей было нельзя, потому что она обо всём узнавала тут же. И разговоры на семейном застолье об этом не поднимались - шутки шутились, да только их смысл Тигнари не понимал. Потому что за всю жизнь только самоудовлетворением занимался. А как выглядят женские половые органы узнал только из излюбленных учебников анатомии. Для Тигнари то, что твой член может трогать кто-то другой было в новинку. В новинку было в принципе всё, что происходило. И поцелуи с Сайно - тоже. Когда Сайно входит до конца стало понятно, что всё былое - ничего, по сравнению с этим. Тигнари, возможно, мазохист, а, может, просто разум поехал окончательно от новых ощущений и романтизирует боль, но она правда приятная. Пульсацией отдаётся где-то в голове и шумом в ушах. Тигнари не слышит, насколько громко он простонал имя Сайно, когда тот толкнулся. Знает только, что Сайно это слышит и улыбается ещё больше. Возможно, откидывает голову назад в наслаждении. В общем, он определённо доволен собой. А Тигнари им.  Потому что за час он получил столько удовольствия, что хватило бы осчастливить всю его жизнь, начиная с рождения. Пусть Тигнари и не сильно понимал, что именно его так радовало весь процесс, но он был счастлив, что это происходит. Счастлив, что им пользуются. Ведь о нём, как минимум, вспомнили. И как максимум, позаботились о комфорте обоих сторон. Это восхищало. Тигнари привык жить в одиноком и меркантильном мире, где никому нет до тебя дела. Привык, что люди делают что-либо ради выгоды. Привык давиться своей «невинностью» в старой квартирке, утешая себя - маленького ребёнка среди больших монстров - тем, что одиночество временно. Что оно обязательно исчезнет, и он не умрёт с тридцатью котами в одной квартире. Да и денег на содержание всех тридцати не хватит. Привык жить без чьей-либо помощи, самостоятельно добиваясь успеха, прорабатывая травмы(хотя это больше напоминало пытку мозга) и мечтая о счастливой жизни. Казалось, а чем Тигнари был не доволен? Жильё, еда, вода, тепло и свет. У многих даже этого нет, а ему всё не то. Жильё теряло свой смысл, если его не с кем разделять. Ничто не заменит душевные посиделки за сигаретой на окне. Никто не подарит пироженое на день рождение и не встретит с блинчиками после работы. Никто не подаст в старости воды, никто не принесёт её, потому что неохото вставать с тёплой постели. Тепло чужого тела под боком не заменит никакая горячая вода, а любимый человек - самый яркий свет во всей жизни. А Тигнари понимал, чему лучше отдать предпочтение. Пятнадцать лет холостяцкой жизни потребность в человеке росла в геометрической прогрессии. И растёт до сих пор, раздувшись, как рыба-фуга. И этот шар лопнет совсем скоро. И всё желание вырвется отчаянным криком до сорванного голоса, крокодильими слезами и безысходности до потери сознания. Тигнари не хотелось себя доводить до этого состояния. Он и так был на грани, пока не появился Сайно. И не протянул руку помощи. Почти руку... Тигнари чувствует чужое горячее, сбитое дыхание прямо у себя на шее. И видит лицо Сайно, удовлетворённое и спокойное. С души сразу как будто камень спадает. Сайно сцеловывает чужой особо громкий стон, когда проходится по простате. Улыбается, напоминая довольного кота. Ему явно нравится всё происходящее, и он особо не задумывается. Зато прекрасно понимает, что кое-кто думает чересчур много. И всячески пытается отвлечь. Грудь снова покрывается новой россыпью засосов и поцелуев, рисующей непонятный, запутанный узор. Свободная рука шарится по спине, нарочито задевая основание хвоста и нежно проходясь, вновь пересчитывая позвонки. От щекотки Тигнари смеётся и дёргается, тут же давясь очередным стоном. Хочется заткнуть собственный рот, но руки крепко сжали простынь, не желая отцепляться. Тигнари будто перестал управлять собственным телом. Заперся глубоко внутри черепной коробки, где мысли то и дело проскакивали на большом экране. Начиная безобидным "как до этого дошло?", заканчивая восхищённым "чёрт, а это безумно приятно". Тигнари в жизни бы не подумал, что ощущать чужой член внутри себя - приятно. И проверять желанием не горел. А тут всё так удачно сложилось. И свободный член нашёлся - а Сайно услужливо его одолжил. Неспокойная рука проводит по плоскому животу, самыми кончиками. Нежно спускается ниже, прямо к половому органу. Пальцы цепляются за чужую головку, смазывая предъэякулят. Ласкают эрегированную плоть, аккуратно проходя по всей длине, ощупывая каждую венку. Тигнари ловит улыбку Сайно туманным взглядом. Сайно слишком много улыбается в его компании. Наверняка смеётся над наивным Тигнари. Радуется, что его план по совращению сработал на ура. И думает, что прибегать к лжи про состояние Коллеи не стоило. Наверное думает об этом. Тигнари поймал себя на мысли, что пытается сам себя успокоить. Коллеи - не последний человек в его жизни, и будет очень неприятно, если она правда погибнет. Это сильно ударит по Сайно. Он останется совершенно один. Некому будет дать очередной любовный совет. Не с кем будет играть в видеоигры и смотреть фильмы до ночи. Никто не сможет скрасить серые и унылые дни. Тигнари его понимал. Сайно постоянно меняет темп. То лениво, почти нехотя толкается глубоко, задевая комок мышц и каждый раз вызывая долгий и громкий стон. То резко, почти по-звериному, но не так глубоко, ограничиваясь короткими тихими вскриками. Тигнари ведёт от этого контраста, и он окончательно падает бездыханной тушей на матрас. Сайно - чёрт бы его побрал - наклоняется к уху и горячо, без капли стыда, шепчет: — Я скоро кончу... Тигнари непонятно отчего краснеет, отворачиваясь. У Сайно абсолютно отсутствовало чувство стыда. Или он так старательно пытался это изобразить. Он был грёбанным извращенцем, который наверняка пил чай с молоком. И для него произносить подобное было обычным делом. Только более низким и хриплым голосом. Тигнари подумал, что прямо от него бы кончил. Сайно совершает несколько медленных толчков, неоднократно задевая простату, и замирает в тихом стоне. Голос меняет свой тембр, ломаясь довольным скрипом. Тигнари сцеловывает стон, соскочив с чужого члена. Жадно цепляет Сайно за подбородок и тянет на себя, заключая в мокрый поцелуй. Внизу живота тошнотворно тянет, и он выгибается навстречу руке. Та слегка замедляется, а потом и вовсе исчезает. А у себя на животе Тигнари чувствует стекающие капли. И ловит звёзды перед глазами, отчего рука неожиданно ослабевает, и они стукаются лбами — Сказать честно, — начинает Сайно, прокашлявшись. Ложится на матрас как следует, утягивая обескураженного Тигнари на себя. — это было просто чудесно. Я в восторге. Тигнари молчит, переваривая произошедшее. Говорить сил не осталось. Мозг после оргазма в принципе отказывался воспринимать какую-либо информацию. — Знаешь, тебе бы поменьше думать. А то живёшь в своём мире, а я думал, что труп трахаю. — шутит Сайно и смотрит неодобрительно, но крайне ласковые объятия говорят об обратном. Ему нравится всё то, что произошло. — ...Коллеи точно больна? — Тигнари подскакивает на собственном месте, садясь на колени. — Да... Ты думал, я тебе соврал? — Сайно округляет глаза в изумлении, заливаясь низким смехом. Он так редко смеётся. — Какой же ты дурак, Нари. Если бы я хотел воспользоваться твоим телом, придумал бы что-то более филигранное, чем болезнь Коллеи. В голове снова что-то переключается от этого хриплого «Нари». Остальные слова Сайно прошли мимо ушей. — Да, ты прав. Мне явно стоит поменьше думать. — В следующий раз не забудь проявлять больше эмоций. Ты не один здесь, и это не твой сон. — Следующий раз?... — Не думай об этом. Давай лучше поспим. А с тобой  я разберусь утром. — Сайно снова тащит Тигнари на себя, располагая его голову у себя на груди. Гладит по спине, убаюкивая. Тигнари знает, что ждёт его завтра. И даже не попытается придумать отмазку. Потому что обманывать самого себя - глупо и неуважительно к себе, а он себя частично любит. А потому не планирует врать. Да и зная категоричность Сайно в вопросе наркотиков это было бы бесполезно. Все их последствия на лицо. Тигнари падает на грудь Сайно, тяжело вздыхая. Мыслительный процесс и секс забрали у него абсолютно весь запас, который он копил, пока смог потребовать у Закарии выходной. И Сайно так нагло воспользовался всеми его сбережениями. А может, оно и к лучшему. Веки стали тяжёлыми, будто к ник кто-то привязал пятикилограммовые гири. А Морфей ехидно хихикает, готовя свои руку для крепких объятий, чтобы заманить Тигнари с своё царство... Тигнари правда стоит поменьше думать. И научиться ловить момент.