Я невозможно скучаю

— В этом ты собрался на бал? Серьёзно, Russland? — Пруссия фырчит, окидывая Брагинского с головы до пят прищуренным взглядом, сложив руки на груди. Тот выглядит несуразно в своём тёмном, потрёпанном кафтане — и где только достал это старьё? — странных штанах, спасибо, что не мятых, и абсолютно нелепых ботинках; на голове взлохмаченное чёрти что, а на лице смесь из неловкости и недовольства. — Это мне говорит солдафон? Гилберт, ты хоть когда-то ходишь не в форме? — Иван повторяет позу и взгляд Байльшмидта, поджимая губы. Пруссия вновь красовался в красивом цветастом камзоле, шейном платке — наверняка шёлковом — и шляпе, ещё более глупой, чем вся ситуация. Однако, к несчастью России, ему это до безобразия, до боли в груди и учащённого дыхания, шло. Сам Иван не привык выглядеть так — по европейски пафосно и вычурно, блистая одеждой и обилием липовых комплиментов. И что Гилберт в нём нашёл? — Ты без пяти минут Империя! Разве твой Петер не надаёт тебе ещё больше подзатыльников за такой вид? — Гилберт вскидывает руки к нему, словно намереваясь молиться своему Богу, но в итоге лишь сжимает переносицу, выдыхая сквозь сжатые зубы что-то на немецком, а после подходит ближе, дёргая Ивана за кафтан, — Снимай это безобразие. — Пруссия не дожидается реакции и начинает снимать одежду России сам. Тот лишь упрямо не помогает, но и не противится. — Russland.       Гилберт смотрит на него серьёзно, сведя брови и слишком резко дёргая ворот. В его кровавых глазах неодобрение и нетерпение. — Там будет Франц, бровастый, Холл, мать его! Если не ради меня, то хоть для дружка приоденься. — Байльшмидт едва ядом не брызжет, не смотря в глаза Ивана. Тот морщится и ловит руки Пруссии, снимая кафтан сам. Гилберт ухмыляется, но в этом нет и ни капли весёлой насмешки: только издёвка и злоба. Руки Пруссии сжимаются, замечая, как быстро Россия меняет свой внешний вид на приемлемый. — Не ради него, Берт, — тихо произносит Иван, проходя мимо Байльшмидта, отшвыривая платок, куда-то в сторону. Пруссия молча следует за ним, сглатывая едкий комментарий.

***

      Иван заливисто смеётся, игнорируя недовольные взгляды Родериха. Он всё равно уже уходит — взял, что ему надо — и скатертью дорожка. Пруссия тянет губы в оскале, но это больше напоминает улыбку, чем все его дежурные маски вместе взятые. Гилберт разливает вино по бокалам, галантно передает Брагинскому, а другой рукой хватает его, поднося чужие холодные пальцы к губам, оставляя на них поцелуй: почти невесомый, но до того обжигающий, что Россия замолкает, а Австрия неодобрительно сверкает линзами очков, громко хлопая дверью. — Ты был обворожителен, meine Liben. — Гилберт успевает коснуться запястья губами ещё несколько раз, пока Иван не фырчит, отбирая руку назад, смотря на прусса из-под полуопущенных ресниц. — Как и ты. Думаю, в этот раз мы действительно преуспели, не так ли? — Свечи на столе трепещут стеснительно, чувствуя себя лишними свидетелями этого разговора, застенчиво искрят, переливаясь красно-оранжевым. Мужчин это ни капли не волнует, как и карта Речи Посполитой, вся деленая и переделенная, выкинутая куда-то кпод стол. — Я был счастлив разделить этот момент с тобой. — И не только момент, — усмехается Россия, качая головой и делая первый глоток вина, — кислятина, — отзывается он и смотрит на Гилберта, медленно переводя взгляд с глаз, на тонкие губы. Пруссия качает головой, тянется к нему через стол, наконец целуя: жадно, кусаясь до крови, нещадно и напористо.       Случайно задетый бокал падает и разливает алую жидкость на карту.

***

— Значит, ненападение? — Россия смотрит скептично, рассматривая чужое лицо. Гилберт пожимает плечами и тянет руку к чужой, намереваясь коснуться холодной кожи чёрными перчатками, но Иван одёргивает его, отходя. Байльшмидт сжимает челюсти, всё же производя задуманное — намного крепче и жёстче, чем раньше. — Таков план. Зачем нам война, meine Shatz? Ты уже мой, — поцелуй на пальцах грубый и шероховатый. Брагинский морщится и отрывает руку, одним махом ударяя Пруссию. На бледной щеке расцветает отпечаток ладони. — Я не твой, — мрачно заявляет Россия, игнорируя чужое, почти звериное, рычание и собственную боль в груди, словно сердце вот-вот вновь вывалится из груди.       Пруссия поджимает губы, потирая лицо, а после усмехается и нет в этом вновь ни любви, ни радости — уверенность и знание о чём-то, что Ивану ещё не известно. — Ненадолго.

***

— Я ненавижу тебя, — пистолет в руках не дрожит, уверенно смотрит в грудь Байльшмидта. На чёрной форме не видно алой крови — ни чужой, ни своей — но Иван её чувствует, сжимая оружие до побелевших костяшек, до судороги, молнией пробежавшей по руке.       Где-то на фоне эхом раздаётся очередной взрыв, гул самолётов, а в голове — крики и плач собственного народа, их боль, их страх. Гилберт улыбается, протягивая руку — хоть сейчас пистолет выхватывай. Иван смотрит не отрываясь, едва вздрагивая при этом жесте. Байльшмидт подходит ближе, дуло упирается в грудь, прямо к сердцу.       Рука в чёрной перчатке отбрасывает отросшую чёлку с чужих глаз, оглаживает лицо и сжимает подбородок — останутся синяки — притягивая ближе. От Гилберта пахнет порохом, дымом и кровью. Иван отрывисто дышит, словно задыхаясь. Пруссия улыбается. — Стреляй.       Раздаётся выстрел.       Иван промазал.

***

      Победа чувствуется как первый дождь, после длительной засухи, как распустившийся цветок на пустынной земле.       Как удар под дых.       Иван измучен, едва стоит на ногах, делая внимательный вид, слушая условия капитуляции и дыша через раз — только ртом — пока взгляд всё время соскальзывает на немцев. Людвиг непоколебим, но видно в его глазах что-то похожее на боль. Бедный мальчик, не привык к подобному ещё. Гордость уязвлённая плещется в его взгляде.       Германия не интересен Брагинскому.       Пруссия держится лучше — множество войн за его спиной, привыкший ко многому, но взгляд на России не задерживает дольше, чем на секунду, каждый раз рассматривая понемногу, боясь увидеть картину целиком. Под его глазами синяки, кожа из алебастровой превратилась в блёклую, пыльную, с ярко выраженными царапинами. Стоит ровно, плечи расправлены, но Иван знает, что он может лучше, что Гилберт стоит лишь чтобы не пошатнуть уверенность брата ещё больше — на свою гордость ему уже плевать — нет той смертельно красивой формы, нахальной улыбки, попыток коснуться России.       Они слушают молча, подписывают так же в тишине, только кровь в собственных ушах бьёт набатом, да поскрипывание ручки о бумагу — того глядишь и порвёт.       Иван поднимает взгляд и видит в красных глазах что-то такое, отчего сердце замирает. Гилберт позволяет маске ненадолго сползти, ещё больше видна смертельная усталость и смирение.       Он вновь знает что-то.

***

— Пруссия расформирована, — словно невзначай бросает его начальник, проходя мимо.       Сердце с глухим стуком вываливается на пол.

***

      Иван бледен, стоит один в потрёпанном старом пальто, которое пропускает любое дуновение ветра, смотря на прибранную могилу; руки мелко дрожат, укладывая на холодную землю букет белых цветов. — Ушли, — едва слышно, словно и вовсе не сказано. — До единого.       Отросшие волосы лезут в глаза, дождь мелкими каплями оседает на макушке и тонкой ткани, скатывается по безымянному надгробию. Брагинский опускается на колени, пачкая штаны в траве и грязи, сжимая грудь — кашель неистовствует, расцветает красными пятнами на чёрной перчатке.       Порыв холодного ветра напополам с дождём приносит запах пороха и крови, мягко оседая на пальцах, пробирая до костей. Россия жмурится, касаясь губами угла бетонной плиты. — Я невозможно скучаю… — Ветер сдувает волосы с чужих глаз, обводя лицо, — Я очень болен, я почти умираю… — Россия улыбается, касаясь пальцами цветов. В груди тянет, тянет до безумия, до воя гортанного. Кашель приходит с новой силой, кровь окрашивает белоснежные бутоны. — Напоминает о твоих поцелуях…       Иван смеётся тихо, сжимая плиту и грудь — если сердце выпадет сейчас, то больше никогда не вернётся, но Брагинский уже не уверен, так ли оно ему нужно.       Порывистый ветер мягко касается чужих губ. Слёзы не находят выхода, оставаясь комом в горле и узлом где-то под рёбрами; оставаясь отражением могилы с белым цветами, окроплёнными кровью, в остекленевших глазах.