Демоны не молят о Рае

***

      Кроули думает, что, вероятно, война между Адом и Небесами была бы лучшим вариантом, чем то, что произошло вместо.       Кроули ощущает себя так, как ему положено по статусу. Огромным комком ничтожности и грязи. Он чёртов Демон. Самое низкое существо в системе ценностей этой планеты. Нет ничего удивительного в том, что его отвергли, верно?       Кроули ощущает, как трясутся его руки и дрожит что-то внутри груди. Он такой дурак.       Он позволил себе на секунду поверить, что это возможно.       Что кто-то вроде Ангела согласится провести вечность только с ним. Вдвоём.       Кроули чёртов демон, змей-искуситель, падший ангел. И он поверил в идею Рая вдвоём.       Кроули ещё и идиот.       Когда до ушей доносится знакомая трель соловья, он выключает радио нервным движением руки. Что там делают люди в таких ситуациях? Дышат? Считают до десяти? Кроули чертовски плохо, ничего из этого не помогает.       Ангел такой Ангел. Чистый, непорочный и, несмотря на всё случившееся дерьмо, всё ещё верный Небесам. Как будто что-то могло быть иначе. Кроули думает о том, что он демон, ему необходимо злиться на Азирафаэля, рвать и метать, убивать за отказ и сжигать эту планету за то, что та заставила его пройти через это. Он думает об этом и не может.       Потому что Азирафаэль всё ещё центр его мира. Всё ещё самое невинное и близкое создание, которое он будет защищать до конца своей никчёмной жизни. Конечно, он будет злиться, будет тосковать и пытаться напиться в хлам, но это… ничего не изменит. Ангел всё ещё его единственный друг. Так больно и так верно. Друг. Что-то, что обычно отсутствует у демонов, и что-то, чего Кроули стало так чертовски мало.       Однажды он сказал, что выбор своей стороны гарантирует одиночество. И Азирафаэль согласился. А потом они просто были…вместе. Вместе наблюдали за падением Римской Империи, вместе пили за признание Шекспира, вместе расследовали дело Джейн Остин, будь она неладна со своими романами, вместе наблюдали за войнами, вместе отменяли Апокалипсис. Они определённо были вместе всё это время.       И Кроули позволил себе поверить в мечту. Всего лишь на мгновение, прежде чем реальность ударила его лбом об острый осколок стекла. Кроули знал, что Вельзевул что-то скрывает, знал, что Гавриил вёл себя странно, но даже он не мог предполагать подобного исхода. Вот так просто. Архангел и Князь Тьмы. И никаких тебе условностей. И, честно говоря, это подарило ему огромный повод для надежды. Вот, Ангел, посмотри, это не аномалия, это возможно, это то, с чем мы уже сталкивались, понимаешь? Кроули был уверен, что проблема, которая может возникнуть, — это проблема принятия и допустимости. Но разговор с Ниной и Мэгги и тысячи лет совместной жизни на Земле дали ему повод думать, что шанс на понимание весьма высок.       Кто бы подумал о том, что реальной проблемой по итогу станут Небеса, вставляющие ему палки в колёса в очередной раз. Небеса вновь прокляли его так, будто он снова виноват. Тогда он был виновен в вопросах, сейчас в чувствах. Небеса определённо не научились шутить за столько тысяч лет.       Из его груди вырывается истерический смешок. Будь Шаркс здесь, то сказала бы что-то про земное влияние. И Кроули согласился бы, потому что земное влияние и правда огромное. Слишком, слишком он стал человечен. Наверное, пора исправлять это. О, Сатана, Азирафаэлю это не понравилось бы.       И даже в такой ситуации Кроули продолжает думать о том, что понравилось бы одному небезызвестному букинисту, а что нет.       Бросив взгляд в сторону, он замечает, что ангельский лифт закрылся. Закрытые двери открывают чертовски огромную дыру в его груди. Но он сможет справиться с этим, верно? Выбор своей стороны ведь сулит одиночество. За столько тысяч лет он должен был понять это, верно?       Глаза за тёмными очками наполняются предательски человечными слезами. Такими, которые были бы уместны у Нины и Мэгги, но не у демона из Преисподней.       Он не плакал с тех пор, как его низвергли. С тех пор, как боль от падения не пронзила каждую клеточку, каждый мускул и кость его человекоподобного тела. С тех пор, как он в первый и последний раз молил о смерти.       История циклична, говорили люди. И были чертовски правы, потому что глубоко внутри он снова был готов молить о пощаде. Молиться одному Ангелу, своему другу и Богу. Был готов молить непонятно о чём. О пощаде ли, о Рае ли или об Аде.       Осознание того, что всего лишь один Ангел смог сотворить с ним такое, не новое, но всё равно заставляет замереть на месте. «До чего же ты довёл меня, Ангел», — думает он. И мысль так громко звучит в его голове, что стук дверцы машины остаётся незамеченным. — Кроули?       И чего он не ожидает, так это голоса с соседнего сидения. Чертовски знакомого голоса, который заставляет его нутро загораться желанием, который заставляет его чувствовать себя лучше, который дарит ему чувство спокойствия одним лишь своим звучанием. Кроули чертовски напуган, потому что ангельский лифт уже закрылся, унося на Небеса Метатрона и… И Азирафаэля, который смотрит на него с соседнего сидения. — Кроули? — повторяет Азирафаэль, и Кроули слышит, как надламывается чужой голос, будто это демон отверг Ангела, а не наоборот. — Что ты… — он запинается, зная, что его нижняя губа трясётся слишком заметно. Чёртово земное влияние. — Лифт уже уехал, Ангел.       Привычное обращение слетает с губ непроизвольно. Думается, что разговор в книжном ясно дал понять, что отныне нужна дистанция, но некоторые вещи Кроули просто… неподвластны. Некоторые вещи для Кроули просто недоступны. — Я… я знаю, что он уехал, — неловко улыбается Азирафаэль, и Кроули так слаб перед желанием провести рукой по этим губам, вкус которых ему довелось испытать лишь раз. Но этот единственный раз он будет хранить глубоко в себе, чтобы в самом холодном уголке Ада он мог согреться от мысли о нëм. — Тогда что ты здесь делаешь? — обессиленно отвечает Кроули, не в силах больше смотреть на чужое лицо. Слишком близко, слишком нужно.       Азирафаэль тоже на мгновение отворачивается к окну, смотря на двери того самого лифта. Глубоко вдохнув полной грудью, он возвращает свой взгляд к демону на соседнем сидении. Морщинки на лице расправляются под тяжестью уверенности, которая заставляет Ангела начать говорить. — Знаешь, я думаю, Небеса — это хорошая идея…       Кроули думает, что это чёртова шутка. Потому Небеса стали тем, что заставило их выбрать разные пути снова и Ангел так просто начинает говорить про их пользу… Кроули зол. Он так зол, на себя, на них, на Ангела. — Прекрати, Азирафаэль, — неожиданно шипит он. — Светлая сторона — это не то, о чём я хочу слышать сейчас, понимаешь? Не то! Ты должен знать, что я чертовски, мать его, зол, и это… — Прости меня.       И Кроули замолкает. Как и гул в его груди. Как и шальные мысли в голове. Он молчит несколько секунд, прежде чем отчаянная и натянутая улыбка ложится на его рот. — Ты жесток, Ангел. Очень жесток. — тихо-тихо выдыхает он.       И Азирафаэль поджимает губы, признавая свою вину. Пальцы, нервно перебиравшие подолы его неизменного жилета, неуверенно сжимаются в кулаки, прежде чем Ангел решается заговорить. Его голос дрожит, когда он спрашивает: — Кроули, позволишь мне…кое-что сделать?       И кто он такой, чтобы отказать. Никогда не умел этого делать. Даже в самых дерьмовых ситуациях, когда отказ помог бы сохранить достоинство и выйти сухим из воды. Пытался и каждый раз возвращался, выдавая вынужденное согласие.       Потому что хотелось ближе, хотелось нужнее.       Кроули неуверенно кивает, пристально следя за действиями Азирафаэля, скрываясь за тёмными очками.       Мягкая улыбка трогает губы Ангела. Он мнётся несколько секунд, сжимает и разжимает кулаки, а после медленно поднимает руку к чужому лицу. Застывает перед ним, едва заметно касаясь щеки, а следом скулы. Кроули готов был гореть в Аду за одно лишь это касание, так оно близко и нужно. А потом Ангел мягко берётся за дужку очков, стягивая их на себя.       Кроули слаб. Чертовски слаб. Дрожь в его груди накрывает с новой силой и он уже не ощущает своего тела, не ощущает в себе сил отказаться и уехать, чтобы история из магазина не повторилась вновь. А ещё Ангел такой чертовски красивый и это отвлекает, заставляя сидеть на месте и вцепиться руками в руль. — Я почти согласился, — произносит Азирафаэль. Его голос становится твёрже с каждым новым словом, его взгляд начинает светиться всё ярче с каждым новым словом, оковы, которыми он держит Кроули рядом с собой, становятся всё крепче с каждым новым словом. — Почти согласился, но потом Метатрон сказал что-то про Второе Пришествие и… и я подумал, что не хочу участвовать в чём-то столь масштабном без…без тебя, Кроули. Думаю, Метатрон… Думаю, он понял всё по моему взгляду, поэтому он сказал выбирать то, что я считаю желанным, а не нужным. Он сказал что-то про земное влияние и…и…и он был прав.       Азирафаэль смотрит в чужие глаза, ловя в вертикальном зрачке отражение своего лица. Близко, нужно.       Кроули думает, что, вероятно, война между Адом и Небесами была бы лучшим вариантом, чем то, что произошло вместо. А ещё он думает, что готов уничтожить и Ад, и Небеса, если те посмеют сейчас что-то испортить. Надежда чертовски человечным бутоном расцветает в груди. И в Аду его засмеяли бы, а на Небесах брезгливо поморщились бы, но когда Кроули было не плевать? Когда ради одного букиниста он не был готов остановить чёртов Апокалипсис, лишь бы тот был доволен? — Ангел… — срывается с его губ тихий вздох.       Тоска по тому, что у них могло бы быть, захлёстывает его. Кроули так чертовски слаб перед этими ангельскими глазами. Всегда был. — И я выбрал. — уверенно говорит Азирафаэль.       Кроули застывает. Ангел выбрал. Выбрал между ним и Небесами.       Лифт закрылся несколько минут назад, а Азирафаэль до сих пор сидит в его машине.       Осознание пронзает Кроули насквозь. Прошивает тело тонкими, но прочными нитями с одного конца и оплетает Ангела с другого. Что-то неземное и огромное расцветает в его груди. Кроули не знает, что делать в таких ситуациях, как с этим справляться. Он пытается дышать, как советуют люди, но это выше его сил. — Думаю, Гавриил и Вельзевул ещё не успели добраться до Альфа Центавра, тебе так не кажется? Мы…мы могли бы опередить их в этом.       И Азирафаэль улыбается так широко и нежно, как не улыбался никогда. Прикасается к чужим щекам так, как не прикасался никогда. Планирует то, что планировал лишь в самых дальних и закрытых уголках души. — Ангел, ты… — Кроули выдыхает так сильно, что лёгкие скручивает в спазме, но ему плевать. Ему нужно сказать так много, но он может так мало. Потому что кажется, будто любая мелочь способна разрушить это, способна заставить превратиться всё происходящее в галлюцинацию, в придурь его сознания, и Кроули… Кроули не готов столкнуться с этим. Поэтому привычное обращение — это всё, что может сорваться с его губ.       Где ты, там Рай, да? А ведь чёртов Гавриил оказался прав, думается ему. — Вдвоём? — спрашивает Азирафаэль, придвигаясь ближе.       Кроули молчит несколько секунд, силясь поверить в происходящее. Глаза Ангела сверкают привычным теплом, согревающим чужую змеиную душу. Ответ очевиден. — Вдвоём, — отвечает Кроули, наклоняясь так, чтобы столкнуться с Ангелом.       Горячее дыхание согревает его губы, и Кроули думает, что готов быть проклят Небесами вновь, готов молиться и плакать снова, лишь бы это не прекращалось. Лишь бы их вечность была только их.       И она будет.       Только после того, как Ангел станцует ему прощение.