билет на шесть утра в один конец

долгие поездки утомительны своей укачивающей тоской, пейзажами, с которыми увлекательнее всего наблюдать за соревнованием поиска отличий со стороны смотрящего и тщетными попытками нескончаемых просторов их спрятать. они разочаровывают своим интригующим ожиданием, которое всегда находит способ расколоться о действительность, что никогда не сходится с картинкой в голове. меньше думаешь — крепче спишь, но неровные рельсы сталкивают макушку с жёсткой стеной купе, и сон в очередной раз откладывается до момента, когда все различия будут уличены в стараниях скрыться в скорости колёс поезда. джорно привык к тому, что все ожидания оказываются стёрты в пыль до самого фундамента, а любые планы разваливаются на кусочки, как только ты позволяешь себе поверить. он никогда не верил в одиночество родного дома, который было даже стыдно называть таковым, не стремился сбежать в поисках лучшего, а его беспросветный мрак встречал с притворной радостью, не стесняясь с улыбкой врать о том, что она ему даже нравится. казалось привычным называть всю авантюру с билетом в один конец импульсивной и непредсказуемой, но непонятная теплота разливалась в груди джорно, была в ней такой чужой и непривычной, и оттого узнать о ней хотелось всё — начать с того, что способно её породить, закончить на стараниях превратить её в нечто большее, присвоить себе и вылепить то, что позволит вновь и вновь возрождать внутри эти чувства. холодный ветер с дождём стали чем-то привычным и обыденным. джорно привык засыпать под шум дождя и просыпаться, когда тучи сгущались где-то в лёгких, с каждым вдохом тяжёлые капли оседали на стенках, и дышать становилось невозможно. за тёмными облаками не видно звёзд и их причудливых узоров, сквозь них невозможно разглядеть солнце во время рассвета, за собой они скрывают ярко-розовые, бордовые закаты. нескончаемая ночь — всё, что джорно когда-либо знал. и нет в этом ничего романтичного — ночи одинокие, с морозцем, инеем остающимся на плечах, ключицах и кончике носа, с потрескивающими от жара дровами, нескончаемо напоминающими о своём невесомом присутствии, с вьюгой, что стучится в окно, собирается ворваться сквозь тонкую трещину в стекле: таком хрупком, что кажется, будто вся плоскость стекла — сплошное сплетение трещинок, что вот-вот соскользнут по поверхности друг друга, и осколки рассыплются повсюду, оставят шрамы и порезы, а пространство заполнит хаотичное движение потоков ветра. джорно бережёт их как тайну: не подпускает никого даже на шаг за очерченную ярко-красным границу, следит, чтобы ничто не сумело ускользнуть от его бдительного взгляда и пробраться наружу, но в тайне мечтает, чтобы в этом городе нашлось хоть что-то, способное впустить внутрь пару солнечных зайчиков резвиться и без устали бороздить выцветшие в бескрайней темноте колосящиеся поля, которым неизвестны чужие нежные прикосновения и тёплые, как лучи солнца, слова. неаполь не встречает его как-то особенно: джорно в этом городе готов утонуть с первым вздохом, и именно понимание того, что здесь он наконец никому не нужен, и его потенциальную пропажу даже никто не заметит, делает этот вздох таким обречённо-лёгким. здесь он не знает никого, и никто не знает его, и потому что дышать тут выходит так просто и глубоко, и перед глазами иногда возникают незнакомые до этого дня цвета, очертания, которые прежде можно было лишь вообразить в трещинах на потолке в особенно пустые вечера, когда сон отказывается прикладывать усилия и смыкать веки. в абсолютно непривычной, но сладостно-приятной фрустрации, родившейся из первого впечатления от города, джорно добирается до неприметных малоэтажных улочек неподалёку от центра и, в очередной раз сверившись с адресом, заходит в нужный ему дом, поднимается на несколько этажей выше, только сейчас понимая, каким утомительным оказался окончательный виток переезда. джорно монотонно стучит во входную дверь — никакого ответа, — недолго подумав, роется под ковриком и находит два ключа, скреплённых железным колечком. после несложных манипуляций замок на двери окончательно поддаётся, и джорно делает первый шаг в крохотную прихожую квартирки, которая станет его постоянным местом жительства на неопределённое время. — ты, должно быть, джорно джованна? холодок пробегает по его спине в хороводе с мурашками, и он поспешно оборачивается в сторону незнакомого голоса. за круглым столиком на залитой светом кухне сидит он: с идеально спадающими на плечи волосами, где в причёске каждая прядь лежит к соседней самым правильным и естественным образом, подпирает ладонью подбородок, и из-за этого большеватая футболка оголяет косточку, выступающую у плеча, а взгляд джорно ненароком цепляется за аккуратные розоватые ногти и руки, что выглядят практически сотканными из шёлка, его ресницы чуть подрагивают, когда губы трогает насмешливая ухмылка. свет из окна напротив слепит джорно, пока все его мысли разбредаются в самых противоположных направлениях, и из своих рук он отпускает все шлейки, что могли удержать хаотичные потоки внутри черепной коробки. бруно вопрошающе смотрит на него, вскинув брови, и уже собирается повторить свой вопрос снова, когда джорно замечает его секундное цоканье языком, у которого получается мгновенно что-то убить внутри него, а затем тут же воскресить. — джорно, — он коротко кивает. — джорно джованна. — ты там застыл, джорно джованна? — бруно улыбается и тихо смеётся, прикрывая губы ладонью. пока за окном щебечут птицы, внутри джорно умудряется разразиться шторм. мысли, спутываясь в клубок, натыкаются друг на друга, словно разбиваются корабли, неожиданно встречая друг друга в беспокойных волнах, и все члены экипажа тонут, ледяная вода заполняет каюты, мачты трещат от ужаса и паруса в страхе дрожат, когда к ним прикасается дыхание бушующего ветра, и чернеющая вода так манит, что джорно практически ныряет с головой. на размякших, словно вата, ногах джорно подходит ближе, всё это время буквально не отводя глаз, не моргая, дабы не пропустить ни мгновения, обдумывает каждый свой шаг, боясь потревожить красоту напротив случайным колебанием воздуха, которое он может неосторожно вызвать. — меня зовут бруно, — он вновь улыбается. джорно задумывается о том, что любой, кто ещё сохраняет рассудок, с радостью бы возложил к ногам обладателя этой улыбки всё, чем смог обзавестись в мире. — ты, наверное, ожидал тут встретиться не со мной, но мой друг попросил помочь ему. бруно протягивает ему связку ключей, и когда заворожённый, будто застывший джорно очевидно, не собирается её забрать, кладёт на стол. бруно в лёгком раздражении отводит от него глаза и вновь цокает языком, улыбку, размазанную по губам, сменяет привычное спокойное выражение лица. — давай сюда те ключи, что ты нашёл у входа, — он раскрывает ладонь и в ожидании смотрит на джорно. — а сам возьми нормальные. ключи от почтового ящика, от калитки, и держатся не на соплях, — бруно пожимает плечами и встаёт из-за стола. — наслаждайся всеми прелестями жизни. джорно наконец выдаётся шанс разглядеть его глаза: синие-синие в свете солнечных лучей, до невозможности глубокие, с витиеватыми узорами светлых цветов, распустившихся где-то около зрачков, с тёмной каёмкой, похожей на горный хребет, ещё отчётливо видимый после заката, и джорно бы с неописуемым удовольствием тонул в них, пока жидкость окончательно не заполнит его лёгкие. бруно отводит взгляд — реальность напоминает джорно о том, что всё ещё присутствует в этой комнате. он хочет изгнать её навсегда — сократить всю вселенную до размеров солнечной кухоньки, остановить время в этой конкретной точке и разглядеть всё в мельчайших деталях, а когда не останется ни сантиметра, куда он не добирался, перекроить картинку, чтобы вновь создать что-то прекрасное. если бы бруно знал, куда джорно заводят его размышления, наверняка бы убежал без оглядки. но он стоит, вертит в руках ключик от входной двери и любуется неаполем, что имеет свои пороки и слабости, и сейчас, только-только разбуженный жарким солнцем, нежно потягивается и ленится в свой законный выходной, и бруно так им очарован. — запиши мой номер, — он вновь смотрит на джорно, всё его внутренности снова оказываются на паузе, внимая каждому звуку. — я живу недалеко, если будут вопросы, то позвони, — он записывает складные цифры на клочке бумаги и оставляет его на столе. — а лучше — напиши. так точно отвечу. он хлопает джорно по плечу и направляется в сторону входной двери. всё мироздание для джорно сейчас держится на простенькой бумажке с десятью цифрами и незамысловатой подписью "бруно буччерати". возможно, благодаря ей весь этот город имеет смысл, возможно, всё, что он когда-либо делал, привело его сюда, и оно того определённо стоило. джорно бы повторил всё снова, снова и снова. — пока, джорно джованна! — смеётся бруно из небольшой прихожей, что заставляет джорно обернуться в его сторону и улыбнуться в ответ. — может, мы с тобой ещё увидимся, — и дверь за ним закрывается. уже в одиночестве джорно решает прогуляться, освоиться на новом месте, может, найти ещё немного причин полюбить неаполь, хотя сегодняшнее утро бесспорно превратило его в самый лучший город, где джорно довелось побывать. небо целиком укрывает простыня заката, но у джорно внутри на повторе злополучные десять часов утра, что никак не подойдут к концу, и его одиннадцать не хотят наступать. джорно не против — раз он не может на самом деле остановить излюбленный момент, он сделает вид, что всё получилось, пока это на самом не станет правдой. пока любые десять утра не превратятся в сегодняшние. для джорно неаполь похож на нескончаемую сказку, в которой всё отсылает к главной героине: синева облаков, развернувшись спинами к небосводу, бархатный прибрежный ветер, ласковый смех возлюбленных, прогуливающихся у моря. гуляя, джорно встречает его отражения в глади воды, в лучах солнца, в силуэтах широких юбок итальянок и неопрятных рубашек их кавалеров. всё заставляет душу цвести теплотой, и прогонять её нет ни малейшей желания. может, они ещё увидятся.