our friendship

Страшно было представить, что подумала бы мама — женщина советской закалки — если бы словила их той ночью.    Борис отложил газету, когда снова зашел на кухню. Мужчина тяжело, даже грузно, сел на скрипящий стул, выдыхая и складывая руки на груди. Антон не знал, что мог сделать отец, если узнал, если и вправду поверил, если не оправдает. Страх подобно зыбучим пескам поглощал тело, разум, не давал сконцентрироваться и думать здраво, логично. Тянувшаяся в душе вьюга ужасала, заставляла бледнеть. Все замирало, даже Рома, уставившийся прямым взглядом в глаза главы семейства. Казалось, хулиган пытался в них прочесть какой-либо ответ на свой вопрос: был ли Петров старший заядлым комсомолом, каким было его детство, не нарушал ли он сам когда-либо установленные обществом правила. Но все было тщетно, в комнате тишина резала уши, звенела в голове, выла свистом. Антон было порадовался наступившей тишине, дающей хоть малую возможность подумать, принять решение, как тут отец глубоко вздохнул. — Я как-то был в консерватории. — начал мужчина, смотря в голубые глаза сына своим беспристрастным и холодным взглядом. — Ходили туда послушать музыку бесплатно вместе с Кариной, ведь были студентами и денег ни на что не было. — Борис потянулся за чашкой горячего чая, сухие грубые руки отца обдало паром, клубы полетели вверх, вздымаясь и кружа, заставляя чувствовать жар в комнате. — И вот тогда я впервые увидел двух целующихся девушек за ширмой. Я опешил, ведь Союз не позволял, ведь все мы коммунисты и комсомолы, а тут такое… — отец хмыкнул. Этот жест, как и текст всего, что сказал мужчина, настораживал блондина, но виду он не подавал, лишь тупил взгляд в пол и нервно сжимал пальцы. — Мне было девятнадцать лет! Я никогда представить себе такого не мог, особенно после всего, что мы пережили, после надзора, который был в Союзе. Так вот… — он перевел дыхание, откашлялся, высовывая кулак в грубом, смирительном жесте. — Мне мерзко было слушать то, что говорила Оля и Карина с утра, поэтому попытайтесь либо развеять мои сомнения, либо побыстрее собрать вещи и свалить из этого дома, не возвращаясь больше никогда. Антон испуганно посмотрел на отца, в то время как Рома продолжал напряженно сверлить взглядом Бориса. Тысяча мыслей пронеслись в голове, сердце отбивало чечетку где-то в горле, не давая возможности сказать что-либо. Губы будто слиплись, а во рту стало так сухо, что вымолвив бы Антон слово, то удивился бы собственному нарочито нервному голосу. — Не понимаю о чем Вы, Борис Палыч. Да, ночью приходил я. — Ромин голос громом разрезал угнетающую тишину, заставил взбудоражиться, поднять взгляд на серьезного, но такого на вид спокойного хулигана. — Про то, что это был я, даже скрывать смысла нету. Вот не было у меня времени зайти проведать. Знаю, этот оболтус пиво любит, но попросил принести ночью, ибо Вы запретили. Не спорю, налажали, нельзя так было, но ничего такого между мной и Тохой быть не может. Да как вообще… — тон Пятифан не дрогнул, казалось, вранье — а то, что он говорил, и подавно не сошло бы за правду — его второе имя. Глубокая морщина на лбу хулигана протестовала такому громкому заявлению главы семейства Петровых, тонко сжатые то ли от нервов, то ли от гнева, губы смотрелись очень убедительно. Рома даже изменил тактику, решив, что лучшая защита — как говорится — нападение. — Как Вы могли подумать обо мне так?! А о собственном сыне?! — спокойный, размеренный голос все повышался, натягивая нервные окончания до предела. Казалось, одна неправильная фраза, или неправильно построенное предложение с подтекстом и пиши пропало. — Я понимаю, что Вам это рассказала Оля, но она ведь ребенок! Её слова я бы вообще делил на три! Разве девчонке в одиннадцать лет известно, как пацаны любят потянуть по пивку?! Конечно, нет! У неё переходной возраст, юношеский максимализм! — хулиган скривился, нахмурился, глядя на Бориса, как на главного дурака этой жизни. Ромка свел брови к переносице, сложив руки на груди и состроив грозный взгляд. Старший Петров угрюмо окинул взбеленившегося Пятифана взглядом, недовольно осадив его собственными серыми глазами. Обстановка накалялась, Антон не хотел влезать в разговор, ведь его вспотевшие руки и надломившийся голос могли выдать их с потрохами. — Ты, Рома, мне зубы не заговаривай. — Борис кинул на парня серьезный, осуждающий взгляд, пытливо вглядываясь в зеленый омут. — Оля может и выдумала, но Карина-то… Мужчина тщательно подбирал слова, делая долгую, затяжную паузу, стараясь найти четкое и логичное объяснение своих домыслов. Заметив некую минутную растерянность старшего, Пятифан решил брать напором, убеждать сразу, не ожидая никаких упреков, не давая времени обдумать логическую версию и наконец сделать те самые верные выводы. Хулиган понимал, что сейчас, когда они с Антоном даже школу не закончили, не получили никакого должного образования, он не может позволить родителям узнать что-либо. Это перечеркнет будущее Петрова и самого Пятифана, с корнем вырвет любые надежды быть принятым, оставаясь в гармонии и финансовой стабильности. Куда б им было пойти, если бы все узнали правду? Бомжевать на вокзале, перебиваться минутным наслаждением быть вместе и покупать дешевые беляши, а после умереть в один день от обморожения или ещё чего. Самый негативный исход не был просчитан, но любой из продуманных, казался сущим бредом и точно тем, чему нельзя случиться. Пусть лучше они узнают, когда уже не смогут ни на что повлиять. — Нет, ну это на голову уже не налезает! Я вон с Полинкой встречаюсь, а девки они такие, им все внимание и все время уделяй, для братка и минуты найти не могу, а тут нашел и что?! Окрестили «педиком»?! И кем Вы меня после этого считаете? Думаете, что я и Тоха можем так поступать?! Да мы с ним за Морозову в восьмом классе друг другу морды били, а тут — приехали! — Рома всплеснул руками, да так возмущенно, что Антон и сам чуть не поверил в его выдуманный рассказ. Казалось, горькая и тягучая нервозность начала расплываться, топиться где-то внутри. Казалось, что узел страха, затянувшийся внизу живота, расплескался в воздухе вместе с хлопком Пятифана. Уже не было так страшно, как на начале разговора. Оставалось только надеяться на то, что эта версия убедила старшего Петрова, и на всем этом можно поставить жирную точку. Сердце Антона сжималось от такого ласкового «Полинка» и такого грубого, отчужденного, неродного «Тоха», будто он впервые услышал эту форму обращения от Ромы. Блондин даже на секунду скривился, но быстро смахнул налившиеся слёзы, как и любые другие эмоции, оставшиеся незамеченными отцом. Парень боялся быть пойманным холодным взглядом серых глаз. И как он не заметил, когда именно глаза отца стали такими холодными и выжидающими. Он смотрел с толикой брезгливости и какой-то чужды, будто не знал Антона вовсе, будто не был его родителем, не приложил руку в воспитании. После этой мысли Петров внутренне посмеялся, ведь руку Борис прикладывал только в буквальном смысле. Отец не спешил смотреть на сына, его внимание было сосредоточено на активно жестикулирующем и протестующем Ромке, который, как думал Борис, вскипал от злости и негодования, желая восстановить справедливость и собственную честь. Глава семейства Петровых смягчился, растерянно, почти что бегло, смотря на Пятифана, раздумывая. Лицо Бориса не выражало особых эмоций, в серых гнусных глазах ничего не виделось. Казалось, что на тот момент, отцу было даже все равно, главное было поставить точку. Груз мешков под глазами показывал усталость от столь длительной жизни и пройденного пути. Будто Борис совсем не хотел разбираться, а лишь прикидывался обиженным, чтобы не быть отчитанным Кариной. Мужчина тяжко вздохнул. — Ну и почему Вы молчите?! — возмутился было Рома, стараясь тянуть мазу до конца, ведь от этого напрямую зависело их с Антоном благополучие. — Вы задели мою гордость, мою честь, посмели высказать подобное мне в лицо и теперь молчите?! — Пятифан нервничал. Авантюра, к которой он прибегнул, могла выйти совсем другим боком, шансы были пятьдесят на пятьдесят, было тяжело предугадать исход подобного разговора. Антон наблюдал за парнем со стороны, поддерживая его тираду своей несокрушимостью и отстраненностью. Глаза отца забегали от одного подростка к другому. Борис тяжело вздохнул, поправляя переносицу старых очков указательным и большим пальцем, попутно массируя точку лба между бровями. Свет на кухне качнулся, тень Карины — казалось, такая же колючая и неприятная, как и мороз на улице — окинул треть комнатки, сдавливая сознание Антона, не давая мыслям прогрессировать, а эмоциям держаться в равновесии. Мать всегда умела выводить на чистую воду до того, как начала пить. С её приходом на кухню, в душе стало неспокойно и будто песочные часы вновь перевернули. Борис же оглядел хмурым взглядом бывшую супругу, подмечая про себя, что и вправду, её слова нужно делить как не на два, так на три. Конечно, Петров старший был в курсе зависимости Карины и понимал всю ответственность. Мужчина оценивал её внешний вид, морщинистое лицо, приобретавшее желтоватый оттенок, как и зубы. Бардак на голове, втянувшаяся шея, натянутая кожа, пересохшие губы и трясущиеся руки. Глубоко посаженные, когда-то яркие и пылкие карие глаза, стали блеклыми и тусклыми. Огонек в них тухнул, посадка становилась все глубже, веки заплывали. Последствия алкоголизма казалось отобразилось на её лице самым ярким своим аспектом. — Ладно, Ромка, ты уж извиняй нас, старых. Сам знаешь, какими эти женщины бывают впечатлительными. Насмотрятся своих сериалов, да газет сверху почитают и все им мерещиться. — Борис старался натянуть улыбку, но получилась страдальческая лыба, да такая уставшая, что и говорить больше не хотелось. Отец семейства протянул Пятифану руку, дабы свести их перепалку на нет и остаться в мирной позиции. Спор был исчерпан, устранен, и подтверждение этому было рукопожатие. Карина же была недовольна таким раскладом. Её тень до сих пор давила на Антона, заставляя прятать глаза и устремлять их куда-либо, лишь бы не смотреть на мать. Ему было чрезмерно стыдно, неловко, некомфортно в этой комнате. Стул поделился ещё на два, когда Карина стала в любимую позу в форме буквы «Ф», повесив кухонное полотенце себе на плечо. — Что это значит, Борь?! Ты думаешь, я все придумала?! Считаешь меня сумасшедшей?! — тон, который подобрала мать был явно не лучшим, поэтому отец взбешенно привстал, оборачиваясь к женщине. — Ну, давай, скажи ведь! Думаешь, что я сошла с ума?! — Потом поговорим, Карина. Не при детях. — его тон был суров и настроен остаточно. Спор был исчерпан, и как бы мать не старалась его продолжить или выдвинуть свою аргументацию, все её слова прерывались холодным, жестким взглядом серых глаз. Когда Борис мягко отодвинул бывшую супругу в сторону, выходя из «комнаты допроса», Карина зло окинула взглядом сына и Ромку, который так и стоял, оперевшись руками на стол. Женщина намеревалась что-либо сказать, упрекнуть, уколоть хоть чем-то, но громкий визг и зов Оли со второго этажа, заставили её гневно развернуться, быстро устремляясь к дочери. Пятифан же довольно улыбнулся, мягко очерчивая своими пальцами чужую руку, втирающую холодный пот в ткань спортивных домашних штанов. Рома нежно очертил пальцем скулу, переходя к ушам. Его губы расплылись в улыбке, аккуратно цепляя указательным пальцем мочку уха Антона. Блондин же резко повернулся, скидывая руку, боясь быть замеченным или пойманным. Ромка ухмыльнулся такой скорой и незамедлительной реакции, и ещё больше умилялся тем, как Петров залился краской. Антон только и прошептал губами «идиот», после чего Пятифан гнусно оскалился, поддаваясь вперед и целуя.   Под подошвами хрустел снег, тайга встречала Ромку то ли жалобно, то ли злобно склонившимися деревьями, которые подобно лозе вились, их ветки цепляли друг друга, затмевая проход, заставляя любого, кто сунется сюда, обязательно поцарапаться. Пятифанов проваливался в сугробы, которые ловили блики солнца и казались яркими, неестественно белыми, что аж слепили глаза. Контраст тайги помог парню расслабить глаза и идти дальше.    Рома все думал о том, что случилось в доме Петровых. Да, конечно, хулиган и сам понимал, что родители Антона никогда не смогут принять это. Да он и сам еле принял такую тягу, а тут люди родившиеся во времена ещё не разваленного Союза, люди, которые воспитывали дух «коллективизма», жили по так называемым «совковым» обычаям. Пятифан задумался, а смогут ли они когда-нибудь принять это? А его мать?    Ромка вспомнил, как мать рассказывала ему о своей подруге — небольшой блондиночке тёте Ире — которая вышла замуж за гея — такого же невысокого, но довольно статного Игоря — а потом нагло застукала своего муженька с любовником прям на горячем. Мать Пятифанова, рассказывая эту историю, фыркнула, назвала всё произошедшее «гадостью», ненавистно проскрипела зубами.  — Но, мам, тётя Ира ведь сама его выбрала. Видели глазки, что ручки брали, как говорится. — Ромка закинул руки на груди, оглядывая женщину, после чего принялся допивать кофе, который остыл ещё с минут пятнадцать назад. Пятифан недовольно цокнул языком, когда мать жестом показала ему заткнуться, но хулиган видимо молчать не собирался. — Ну, что ты палец мне показываешь? Я разве не прав?  — Ой, да ты тут у нас самый умный! — женщина фыркнула, закатила глаза, складывая стопку книг, лежащую на старой пыльной полке, уже раз двадцатый, не меньше. Она нервничала, ненавистно перебирая все, что шло к рукам. — Да, дурой была, что за Игорька-то вышла. Это ей все говорили, но только подумать! Словила не с девкой, а с мужиком! — мать всплеснула руками, будто открыла для себя ещё один мир, в то время как Ромка скривился, оставляя холодную чашку на твердом деревянном столе, немного отодвигая её от себя. — Ну, она на него в суд, а его убили, представляешь?! Ром, я-то понимаю, что он сделал неправильно, но убить! Это даже у меня в голове не укладывается. Можно ведь отправить лечится, ещё что, но не убивать!    Ромка выгнул бровь от удивления, немного закашлявшись. В его голове ещё не укладывалось, как можно убивать людей за то, какими они есть, хотя он и сам, будучи подростком, считал свою тягу омерзительной и неправильной, но разве за это его можно убить? Забрать жизнь у человека просто потому что он не такой как все?    Сейчас бы Пятифанов ни за что не скривился, да и не было уже такого презрения к чему-либо «неестественному». Но история про убийство Игоря надолго отложилась в его памяти. Даже сейчас хулигана передернуло. Хоть и Союз давно был развален, но волнение все равно оставалось, неприятное чувство расползалось внутри, поэтому парень достал сигарету и закурил.    Думать стало проще. Пятифанов на секунду задумался о лечении. Казалось, эта глупая мысль только могла проскользнуть и исчезнуть, но она задержалась в голове. Рома встряхнулся. Он не должен был думать о таком, это ведь правильно любить человека, просто общество этого ещё не уяснило, но придет ведь время, когда все встанет на свои места. А может и вправду они с Антоном больны и надо лечиться? Может, стоит задуматься, попытаться предотвратить, а не лететь с головой в омут?    Мысли постепенно добрались и до глупого маминого журнала, на который Рома, будучи подростком, наяривал, пытаясь оправдать себя тем, что не мужчины его влекли, а обычная тяга к новому, ещё неизведанному.  — Игоря-то вылечить можно было. — нарочито проговаривала женщина, ходя со стороны в сторону, перебирая вещи, протирая их. — Такой ведь грех на душу брать, Ром! — Пятифанова полоснула тряпкой по полке, вздымая затхлую пыль, заставляя запах распространиться. Пахло отчетливо старой древесиной, ненавистно пряной елью и чем-то ещё, чего Рома никак не мог уловить. — Молодые ведь и глупые. — женщина продолжала выговариваться, кажись, эта история и вправду сильно её задела. — Мам, Игорю было тридцать семь. — хулиган недовольно провел кончиком большого пальца по ободку чашки, кофе больше не грело, не обдавало теплым паром руки, керамика остыла; напиток оставлял после себя только горьковатый вкус арабики, неприятно оставляя кислинку во рту. Парень отставил от себя злополучную чашку, рассматривая незамысловатый рисунок на ней. Черно-красным по белому был выведен флаг союза и короткая надпись «Рожден в СССР» которая так бесила. Кружку подарил отец, раньше он называл её бесценной, ведь «Керамика, сын, не фуфло алюминиевое», а сейчас всё менее белая внутри, она покрывалась разными отметинами кофе или чая, если Ромка забывал её сразу сполоснуть.  — Так молодой ведь был! Тридцать семь. Ром, мне тридцать пять. — женщина наконец-то покончила с злосчастной полкой, приступая к телевизору. Старый, с выпученным экраном и антеннами по сторонам, он выглядел нелепо и никогда не вписывался в интерьер, хотя тогда Рома этого слова и не знал, но прекрасно понимал, как и то, что накрывать телек полотном или салфетками — бесполезная вещь. — Ирка сказала, что мол лечение это все глупости, а я верю, что надо хотя бы попробовать, понимаешь, Ром? Ну, так она ведь кого слушает, сразу в милицию понесла! Тьфу, дура. — мать беспокойно задвигала тряпкой по экрану, который с каждым прикосновением бился током, посылая негромкий звук по комнате. — Говорят, знахари такое могут вылечить, да и врачи могут!  — Мам, да что ты заладила, Игорь да Игорь, а? Ну, будто без него не обойдемся. Ирка дура, Игорь бедный, земля ему пухом, понял я уже, понял. — недовольство и раздражение росло по мере того, как мать нервно покосилась на сына, недовольно цокнув и поджав губы, а после уселась на диван, сцепив руки в замок, перебирая пальцами воздух. Рома криво посмотрел на женщину, не совсем понимая, что случилось и почему она себя так ведет, да и какая причина такого глупого и долгого разговора только на счет Игоря.   От подобных мыслей хулигана отвлек громкий шаг чужих ботинков. Паша, опустив голову, сбавил темп и шел медленнее, разглядывая сугробы под ногами. В тайге его силуэт казался мрачным, громкий топот ботинок и неприятный писк снега смешивался в адскую какофонию и будь Паша в тайге ночью, то его запросто можно было счесть за того самого маньяка.  — Че тут делаешь, Киров? — Ромка, без всякой симпатии, таранил парня взглядом, после чего кинул бычок в сторону. Послышался тихое шипение снега и громкое чавканье, под звук которого Паша подошел ближе.  — Иду к тебе. Дело ведь есть. — негромко, угрюмо, безо всяких эмоций и искренности выдавил тот. Киров спокойно поглядывал на Ромку, пытаясь будто выбить ответ.    Антон же сидел дома, осматривая зимний пейзаж за окном. В радио с помехами активно пела Нина Бродских свою лучшую песню «С любовью встретиться». Петров подмахивал головой в такт, вырисовывая на листке очертания своей любви. Мама на кухне подпевала, сестра сидела рядом, играя в Денди, отец что-то чинил на первом этаже. Казалось, что вся семья забыла о ночном приключении, и вообще обо всем, что случилось. Будто разговора и вовсе не было.    С первого этажа донесся ненавистный треск, а после и громкий звон домашнего телефона. Карина засуетилась, быстро пройдя на шум. Антон немного напрягся, ссутуливши плечи. Парень подсуетился, прикручивая радио. Теперь он различал только речь матери, которая удивленно его позвала. — Антон! Тебя к телефону, девочка какая-то. — звучало мило, в голосе матери проскользнул какой-то намек, но Петров лишь закатил глаза, поправив очки. Антон быстренько спустился по лестнице вниз, скрипнули старые половицы, а трубка так и была зажата рукой Карины. — Это твоя девочка?    Мать выглядела счастливой, её брови заиграли, а на лице сияла улыбка. Даже Борис отвлекся, вдумчиво глядя на сына. Только Оля осталась наблюдать за игрой, шумно цокая языком, когда проигрывала. — Нет, одноклассница, скорее всего. — холодно отрезал парень, перенимая трубку и прикладывая её к уху. Треск, шумные помехи, запах старого пластика и пыли. — Да? — Привет, Петров, давно тебя не слышала. Приходила к тебе в больницу, а ты никак не приходил в сознание. Как ты вообще? Чего не приходишь? Чего не звонишь? — от Калимовой полились вопросы один за другим. Девушка лепетала все быстро, будто они не виделись десяток лет, стараясь узнать все подробности жизни.  — И тебе не хворать, Ань. — Антон тихо засмеялся в трубку и по-глупому улыбнулся. Одноклассница казалось беспечной, но заинтересованной, а что ещё важнее — встревоженной. — Всё нормально, давай встретимся и…  — Всё обсудим! Да, Тоха, сегодня, приходи ко мне, прямо сейчас… или нет! — одноклассница быстро протараторила, на секунду затаив дыхание, после чего громко вздохнула и по звуку прижала пальцы ко лбу. — Я такая плохая подруга! Нет-нет-нет! Никакого хождения по гостям ко мне. Я приду к тебе, с подарочком и извинениями! Все, Петров, буду через час, жди, прихорашивайся и никаких отмазок, понял меня?    Антон посмеялся, прикрывая глаза. Даже учащенный гудок в трубке, извещавший о конце телефонного разговора, не заставил расстроиться. Повесив трубку и услышав характерный щелчок, Петров повернулся к проходу. Карина довольно смотрела на сына, будто поддерживала какую-то известную одной ей идею.  — Эта девочка твоя подружка? — мать улыбалась заговорщически, что явно не пришлось парню по вкусу.   Антон лишь тяжело вздохнул, сказав, что у подруги уже есть партнер, а после прошел мимо под непонятные ему возгласы матери. Борис же махнул рукой, мол «пусть сами разбираются» и продолжил свое дело. Оля и ухом не повела.  — Это твоя подруга? Как её зовут? — сестра выжидающе глянула на брата, отложив джойстик. Её светлые глаза уставились на парня, внимательно изучая любую реакцию.  — Аня. Одноклассница моя. — Антон приобнял девочку за плечи, потрепав по макушке. Оля недовольно вздохнула, начиная что-то бубнить себе под нос.   Сестра выглядела мило и парень был доволен видеть её такой, а не заплаканной и отрешенной. Казалось, все начало налаживаться.  — Мама кричала на тебя и Рому. Вы сделали что-то плохое? — девочка перебирала диски, выбирая что посмотреть. Перекладывая старые пыльные пластиковые коробочки, она просматривала названия. — Ты не обиделся на то, что я сказала?  — Нет и нет, Оль. Мы не делали ничего плохого и я совсем не обижаюсь. Ты ведь маленькая. — Антон спокойно перебирал блондинистые волосы на голове девчонки, всматриваясь в экран, на котором виднелись помехи. Серо-белые полосы разразились по старому телеку, расползаясь как черви. Оля нахмурила белые брови, обижаясь.  — Я не маленькая. Это вы себя ведете как дети. — сестра дернула носом кверху, показывая собственное недовольство. Антон улыбнулся, чмокая Олю в висок, после чего довольно поднялся на ноги. — Познакомишь меня с Аней?    Девочка с интересом глянула на уходившего брата, стараясь выглядеть менее заинтересованной. — Да, познакомлю. — парень улыбнулся, поправляя очки.  — И… и… — она запнулась, стараясь выглядеть максимально уверенно. — Мне одиннадцать, скоро будет двенадцать. Я понимаю, что для тебя кажусь малявкой, но… — Оля запнулась, отведя глаза. — я желаю тебе только всего самого лучшего, Тоша. И… если это лучшее с Ромой… — имя девочка выделила шепотом, нарочито прикрывая рот с одной стороны, будто рассказывала секрет. — то я никому не скажу.    Антон улыбнулся, выдав смешок. Оля выглядела, как маленький шпион, которому доверили самое важное дело сравнимое со спасением целого государства.  — Тебе не хватает трубки и глупой шляпы. — брат вышел в проход, оставляя сестру в недоумении, но та лишь закатила глаза, насупившись.    Время пролетело быстро. На радио крутились старые песни, перебивавшиеся шумом и треском, мать перемывала посуду после готовки, отец собирал вещи в чемодан. В дверь позвонили. Торопливые шаги на пороге, бурный разговор мамы, которая была рада новоиспеченной «невестке», отец, хмуро поздоровавшийся, заинтересованная Оля, выглядывавшая с дверного проема второго этажа, разглядывая ожидаемую гостью.  — Привет, Ань. — Антон провел одноклассницу наверх, усаживая на своей кровати.    Девушка протянула парню подарок в пакете с ручками, на тумбочку выложила содержимое пакета и в последнюю очередь достала бутылку лимонада. — Это было трудно тащить к твоему дому, Петров, но я рада, что ты очухался. Рада, что тебя спас Пятифанов, рада, что маньяка поймали. Вообще, рада за всё. Уезжала в город на четыре дня, заходила перед этим к тебе, а ты ещё в койке был, мне стыдно очень, что не проведала. — Калимова тараторила быстрее обычного, видимо, девушке и вправду было неловко. — Все, харе мне болтать, говори, как жизнь. — Ну… — Антон теребил в руках пачку печенья, которую ему принесли, после чего плотнее прикрыл входную дверь в свою комнату. — С Пашей разобрались, мы с Ромой вместе…  — Что?! — Аня открыла рот в изумлении, хватая воздух как рыба, после чего приложила руку к сердцу, пребывая в нелегком шоке. — Вместе?! Держите меня семеро, Петров! И рак на горе не свистнул, и я не умерла, а вы вместе! Слава Богу, ну, тут конечно как сказать, не то, что Бог, а наверное сам Сатана вас свел! Это очень хорошая новость! — одноклассница сложила руки на коленях, многообещающе улыбаясь и подмигивая. — Ну, колись тогда, как оно? М?  — Нас чуть не спалили мои. — Антон засмеялся, после чего Аня залилась гоготом, будто это был самый лучший анекдот в жизни.  — Вы конечно даете! — Калимова отпила лимонад с горла, после чего выпустила смешок. — И как выпутались?  — Ромка все решил.  — Ох, ну он у тебя ещё то решало. Я ещё вот чего пришла. Полину недавно видела и… Короче, некрасиво у нас получилось. Она пиздела за спиной про твоего… ну, скажу Ромео, звучит круто. Так вот, пиздела она про твоего Ромео, что они женится собираются после того, как он в армии отслужит. Ты ничего не подумай, это слухи, просто говорю, что надо перетереть с Ромкой на счет этого. Не с проста ведь. — Аня замялась, будто хотела что-то добавить. Антон чувствовал, как гнев внутри нарастает, как растет недоверие и ненависть, как гнусная обида пожирает изнутри. — Я ей вмазала за кривой базар, ибо знаю, что все не так. Ромео-то уже давно твой, это я поняла, но вот незадача. Катька сказала, что там все серьезно, у них какой-то то ли договор, то ли уговор. Петров… нет… Тоха, ты мой хороший друг и я бы хотела тебе этого не говорить и бла-бла-бла, но каждый человек заслуживает слышать правду. Не знаю, врет она или нет, но что-то здесь нечисто, понимаешь? То есть, Ромео точно бы так не поступил, но что-то в этом есть. — Калимова выдохнула, закончив свой рассказ.    Антон чувствовал себя неловко, то ли от того, что про это ему рассказала одноклассница, а не новоиспеченный парень, то ли от того, что это все обман, и Рома с ним ради потехи или жалости.  — Я разберусь. У тебя как с Катей-то? — парень попытался перевести тему разговора на более приятную, стараясь не портить настроение, выровнявшееся после утреннего разговора с родителями.  — Да все порядок. Как-то выровнялось. Она конечно недовольна ситуацией с дракой, как и её мать, как и все-все-все. Но… сейчас все окей. Я больше за тебя волнуюсь, чем за себя. Это у тебя, кажись, есть проблемы. Я могу помочь, если есть чем. — девушка мягко улыбнулась, её русые косы мигом спали с плеч и она казалась милой, доброй и искренней от этого облика. — Ты не обращай внимания на эту задротскую прическу, бабушка любила заплетать мне косички, а после её смерти я плету их только перед днем поминок, в их день и один день после. Короче говоря, даже с косичками я могу разнести кого-угодно в пух и прах, Тоха, только попроси.  — Ты выглядишь как семиклассница. — Антон улыбнулся, казалось, смущение, распространившееся на лице одноклассницы, его раззадорило и он загоготал, прежде чем смахнуть невидимые слёзы, поправив очки. — Не злись главное.    В комнату с тихоньким топотом заглянула сестра, неуверенно разглядывая гостью. Оля смущенно посмотрела на брата, замечая на столе вкусняшки, которые она так сильно любила. Девчонку одолело желание поскорее познакомиться с таинственной подругой Антона, узнать, кто она, кем приходится на самом деле. Парень подозвал к себе сестру, усаживая её рядом с собой на кровати, предлагая что-угодно с тумбочки. Оля захрустела печеньем, внимательно всматриваясь в глаза Ани.  — Я Аня, одноклассница твоего брата. — Калимова протянула руку для приветствия, на что сестра Антона странно покосилась, а после — обтерла грязную руку о край домашних штанов, стряхивая крохи, для рукопожатия. — Ты выглядишь как семиклассница. — Оля удивленно рассматривала маленькую девчонку с косичками, милые и добрые большие карие глаза, веснушки на лице Калимовой, её курносый нос и слегка большеватые щеки. Особенно девочку удивляли колготки в крупную белую точку и рубашка.    Антон залился смехом снова, указывая пальцем на Аню, и смеясь с её реакции. Одноклассница засмущалась, фыркнув что-то себе под нос, после чего гордо вздернула нос кверху и сложила руки на груди. — Все вы Петровы такие.   Парни же в то время уже расходились. План прошел на отлично, поэтому Рома, довольный и радостный, с подбитым носом и неизменно хорошим настроением возвращался домой на транспорте. Электричка довольно быстро привезла его к родному поселку, где его сразу встретили два «сообщника». Бяша довольно курил, поглядывая в сторону вздымавшегося вверх дыма, иногда пиная под ногами снег, в то время, как Паша сидел на лавочке, рассматривая раскатистое, но голое поле в дали. Взгляд Кирова метался от одного дерева к другому, останавливаясь на узорах февральского неба.  — Ну че, пацаны, как прошло все? — Ромка довольно выскочил из электрички, сразу же набрасываясь на Бяшу с рукопожатием и крепкими объятиями, в то время как Паше досталось несмелое и быстрое приветствие. — Как по маслу надеюсь? — Лучше не бывает, Ромыч, на. Все на мази, на. Молчит как рыба, фотки нашли, вот только Полинку иди сам обдирай, не наших рук дело, на. — Игорь предложил сигарету, от чего Рома радостно закивал, доставая одну из пачки и прикуривая. Темень быстро начинала накрывать поселок, где-то вдали блекла полоска заката, которую Паша успел рассмотреть со всех возможных сторон и ракурсов. — Ну, спасибо и Пашке, не зассал малый, сделал свою работу.  — Да ему и ссать нечего, делал такое раз сто. — Рома недовольно пробурчал, стискивая сверток табака в зубах. Киров же издал истерический смешок, махая головой. Паша полез в карман и протянул сжатый фотоснимок. Ромка быстро выхватил его и посмотрел. Фото старое, еле разглядеть можно было что-либо, но рисковать он не стал, поднес зажигалку к углу. Небольшой язычок пламени сразу занял уголок фотокарточки, воспламеняя бумагу. Неприятный запах, распространившийся в воздухе на пару секунд, и тлеющая бумага оказалась в снегу. — Ладно, я пошел, бывайте. — Паша криво улыбнулся, притаптывая снег одной ногой. Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке, был взвинченным и нервным; компания Ромы ему точно была не по душе.    Бяша пожал руку Кирова, и последний поплелся со станции прочь. Игорь же в свою очередь принялся рассказывать, как все было. — И, короче, он такой «Да вы че ахуели?», на. — бурят залился хохотом, поправляя сигарету за ухом, в то время как Рома думал о чем-то своем. Парень все никак не мог понять, как ему лучше подойти к Полине, что сказать, как заставить отдать фотокарточку. Ромка закурил ещё одну, не особо вслушиваясь, что говорит ему Игорь. Друг заметил растерянность, после чего остановился, закидывая одну руку на плечо. — Ромыч, че случилось, на? — обеспокоенный взгляд бурята проскользнул по серьезному лицу друга, успокаивающе хлопая того по плечу, но Ромке легче не становилось. — С этой дурой разобраться надо теперь, блядь. — парень недовольно пнул снег под ногами, после чего устремил взгляд в небо, прикрывая глаза. Рома только и мог представлять, какой омерзительный разговор ожидал его в скорейшем будущем. — А ты, блять, так ей и скажи, на. Мол нахуй ты мне сдалась, я тя не люблю, раз такую мазу двинешь, дура, на. — Бяша активно жестикулировал, пытаясь передать суть и точный тон важной фразы. — Типо насильно мил не будешь, срастется слюбиться, это всё фуфло, на. Ромыч, запускать нельзя, Антошке твоему-то дойдет, что с Полинкой у тебя что-то крутиться мутиться, на. Он не тупой, четыре глаза ведь. Всё видит, на. — Будаев закончил свое объяснение крепким стискиванием дружеского плеча, после чего выбросил окурок. — Ты не ссы, на. Главное на корне обрубать, понял? Рома криво ухмыльнулся, но кивнул. Была в словах друга доля правды. И не абы-какая, да и сам парень понимал, что Антону будет неприятно слышать подобные слухи, ведь Морозова уже и так треплет всем про свадьбу. Решать вопрос надо было срочно. Розовая полоска зимнего неба переливалась на фоне сумрака тайги, летел пар, исходящий изо рта, громко шуршал снег. Мороз, обвивший кончик носа, заставлял посильнее укутаться в кожанку, пряча половину лица, в то время как уши, неприкрытые короткой и глупой шапкой, становились алыми, такими, как всегда были на дне рождении. Ботинки пробивали толстую снежную кору, которая задубела под сильным холодом, неприятный ветер дул в лицо, заставляя слёзы иногда скатываться по щекам. До места встречи оставалось идти не так долго, но неприязнь и отчуждение принуждали замедлить темп, нехотя оторваться от снега, смотря вдаль, где должна была появится до боли знакомая фигура.    Дойдя до злополучного голого дерева, Ромка оглянулся по сторонам, ища глазами знакомый силуэт. Черная макушка медленно двигалась на встречу, на девушке было длинное пальто, сапожки на маленьком каблуке. Рома рассмотрел её макияж, от чего недовольно вздохнул, прокручивая про себя «я ж не на свидание её звал». Полина помахала рукой, стремительно приближаясь, её шапка с помпоном колыхалась на морозном ветру из разу в раз придавая элегантному образу детской глупости.  — Приветик. — девушка смущенно улыбнулась, собираясь прижаться к телу Ромы, выставляя руки для объятий, но парень выставил руку, показывая свое нежелание проявлять любую близость. — Полин, вот зачем я пришел, знаешь ведь? — закурив сигарету, Ромка вопросительно посмотрел на Морозову. Та лишь то ли нервно, то ли взбешённо перебирала высившиеся из-под шапки прядки брюнетистых волос, смущенно покусывая губы и раз за разом вздыхая. — Знаешь значит. И знаешь по что я пришел, так ведь? — Полина не отвечала, лишь тупила взгляд в снег, неловко переминаясь на толстом снегу. Парень закатил глаза, не желая играть в молчанку.    Ромка громко цокнул языком, продолжительно затягиваясь. В воздух полетели клубы дыма, а левый глаз пришлось зажмурить, чтобы не обмораживать пальцы на руках, которые были уже в карманах.  — Не хочу. — язвительно и резко ответила Морозова, насупившись и грозно топнув. — Не хочу отдавать тебе то фото, и тебя отдавать кому-либо не хочу. Петрову тем более. — девушка грозно блеснула синими глазами, стараясь прочесть растерянность в глазах Ромки, но парень лишь вздохнул, считая её фразы детскими и привередливыми.  — Я не игрушка, поняла? Меня, блять, не купить и в рамки не поставить. Отдавай фотку, а то силой заберу, и не своей. — парень ухмыльнулся, зная, что Полину такой расклад не удовлетворит, но девушка так просто сдаваться не собиралась. — Неа, Пятифанов, не отдам. Пусть твои дружки и залезут в мой дом, как и в дом Сидорова, но я спрятала её там, где никто не догадается. — она злорадно ухмыльнулась, обнажая белый ряд зубов. Казалось, Морозовой даже приносит удовольствие такой изощренный способ держать людей возле себя. — Да и сказала ведь, если не мне, то никому, понял? — Полина грозно ткнула пальцем Ромку прямо в грудь, сразу пряча бледные пальцы в карманы.    Парень цокнул языком, перекатав собственный гнев во рту, прекрасно понимая, что просто так не отделается. Мозг работал не на сто процентов, ведь выдать какую-то контратаку не мог, да и придумать что-либо против первой скрипки школы было сложно. Не курит, не пьет, с кем-попало не сношается и не водится. Вот дал же черт такую проблему на голову. Уходил от неё Ромка выжатым и вялым, не зная, как правильно поступить. Скорее всего, не зная, как даже решить это. Ноги сами привели его к дому Петровых, где он, спокойно разглядывая тени в окне на втором этаже, разглядел нежданного гостя.    Кулаки машинально сжались, внутри забушевала ревность и ненависть, зубы яростно заскрипели, когда такой милый и домашний Антон, его Антон смущенно потирал шею, улыбаясь во все тридцать два Кирову, сидящему на стуле напротив. Ромка недовольно постучал во входные двери. Открыла ему уставшая мать, которая без вопросов пропустила внутрь ещё одного гостя, недовольно подметив, что сегодня у них «проходной двор». Ромка быстро взобрался на второй этаж, в то время как парни даже не заметили метушни на первом, да и гостя в прихожей тоже не услышали.  — И че делаешь тут? — взгляд брюнета упал на тумбочку, на которой лежали гостинцы, принесенные ещё Аней Калимовой, о которой Рома точно знать не мог.   Антон неуверенно закопошился, весь смех и приятную атмосферу как рукой сняло. Воздух тут же пробрало напряжение и недоумение, казалось, что грозный оскал Ромы заставил даже Антона чувствовать себя неловко и суетливо. Паша же в свою очередь, встал, оборачиваясь на пятках к блондину, протягивая тому руку. — Ладно, я пошел. И это, договорим потом как-нибудь. — Киров почесал затылок в неловком жесте, прокручиваясь на пятках и направляясь на выход, обходя в дверном проеме Ромку. — Потом может и не настать, фраер! — парень грозно крикнул вслед, протискиваясь в маленькую комнатку блондина. Антон удивленно поправлял оправу очков, искоса поглядывая на своего бойфренда. — Че он тут забыл? — Ромка с долей неуверенности глянул на Антона, испытывая внутреннее раздражение, хотелось вернуться к Паше, «потолковать» с ним так, как это привык делать Пятифан, расставить с Кировым всё по своим местам. А может и не хотелось, а может просто было желание надавать ему по морде и выкинуть в снег, как псину. — Ну, Тошик, я жду ответа. Блондин закатил глаза, недовольно сложив руки на груди в непримиримом жесте. Антон блеснул своими глазами на Ромку, стараясь выглядеть менее раздраженным и взбешенным от столь наглого вмешательства. — Извиниться приходил. — каждое слово Петров будто пережевывал и выплевывал, а после недовольно добавил: — Допрос окончен? Ромка взбеленился от такого, как ему казалось, неуважения. Ведь что можно было делать с Кировым в столь поздний час, чего Петров так радужно ему улыбался и чесал свою шею, прикрывая недавние отметины, оставленные хулиганом? — Нет, не окончен. — раздраженно подметил Рома, стараясь не срываться и подобрать слова как можно тщательнее. — Меня бесит, что этот вылупок приходит к тебе, ещё и приносит сладости, пытаясь сгладить свою вину. Он ведь подонок! — Пятифан сжал руки в кулаки, после чего вздохнул, сокращая расстояние между ними. Ромка нежно погладил Антона по плечу, пытаясь всмотреться в голубые глаза, получить желаемые ответы. — Меня тоже бесит, что ты крутишь шашни с Полиночкой за моей спиной! — имя девушки блондин проговорил нарочито сладко и приторно, кривляясь и вороча носом перед брюнетом. — И ты тоже был подонком, каждый заслуживает на прощение и возможность исправиться! — Какая Полина, Антон? Я ведь… да сдалась она мне! — Ромку будто током ударило, каждая мышца напряглась, а замешательство в купе со стыдом затягивалось в тугой узел. — Они с Ваньком меня шантажировали, точнее пытались, но мы их обломали, только Морозова до сих пор… — Хочет тебя, да? А ты ей отказать не можешь? Свадьбу играть думаете? Позовешь меня, надеюсь? — все фразы были пропитаны ядом и болью, на глазах Антона появились слёзы гнева и отчаяния. Казалось, будто решение довериться самому непостоянному человеку в его жизни, обретало свой негативный характер. — Да что ты говоришь-то?! Да пусть Бяша с твоим Пашенькой на пару докажут тебе то, что я сказал! Я просто не хотел, чтобы ты лишний раз за меня волновался! Ну! Какая свадьба, что ты себе напридумывал? Я только тебя люблю! Только тебя! — последние слова Ромка шептал Антону прямо в нос, немного подогнувши колени и смотря в глаза, которые тупили в пол. Блондин совсем не хотел их поднимать. Не хотел, чтобы его слабость в какой раз была замечена. Страх разбитого сердца так сильно пленил его душу, что любое предположение, любая выстроенная гипотеза, заставляла глубоко уйти в себя, задуматься, сделать неправильные и поспешные выводы, решить все наперед, «предугадать», расстроиться и расплакаться. Антон не хотел в какой раз собирать свое сердце по кускам, не хотел отдавать его тому, кто мог предать, соврать, стыдиться собственного нутра. Блондин до сих пор не был уверен, что Рома осознавал, что именно значили те слова. Что именно значило «я тебя люблю». — Так почему к Полине сразу пошел, а не ко мне? — резкий вопрос ударил как обухом по голове. Тихий всхлип и гневный взгляд голубых взгляд заставил задуматься. Антон резко скинул руки с плечей, стараясь отбиться от собственного парня, ожидая правды. Рома ненавистно сцепил зубы, мысленно убивая Пашу за развязанный язык и неумение правильно изъяснять собственные мысли. — Потому что вопрос надо было решить незамедлительно. Кто знает, что стукнет ей в бошку? — Рома попытался возобновить физический контакт, но Антон лишь увернулся от цепких рук, стараясь не смотреть на хулигана. — Ты мне не веришь? Да чем мне доказать? Как показать то, насколько сильно я тебя люблю? В комнате повисла тишина на пару мгновений. Был слышен лишь шум передачи в комнате на первом этаже, которую смотрела мама и мелодичный саундтрек «Русалочки», которую пересматривала Оля. Рома застопорился, ожидая ответа, парень поник, не понимая, как оправдать себя, как не выглядеть подонком в глазах Петрова. — Говорить только правду. — Антон несмело посмотрел в глаза Ромы, который тут же опустил голову, как виноватый ребенок. — Я понял тебя. Больше никогда не совру тебе, хорошо? Я расскажу тебе всё, о чем мы с Полиной говорили. — Ромка секундно подумал, после чего протянул руки и добавил: — После того, как ты меня обнимешь. Антон покрутил носом, но все же вздохнул, примирительно расставив руки в стороны для объятий. Долго уговаривать парня не надо было. Ромка чмокнул Петрова в макушку, приглаживая спину, приговаривая что-то ещё. — Почему Паша приходил? — хулиган на секунду оторвался от блондина, смотря тому в упор в глаза. Антон указательным пальцем поправил сползающие очки, неловко глядя на Рому. Казалось, вопрос был неуместен, да и что говорить-то после всего, что натворил Киров. С распростертыми объятиями его никто не ждал, но и плеваться в спину не собирался. — Приходил проведать. Это Аня занесла. — парень указал взглядом на сладости, лежавшие на тумбочки, мирно улыбаясь. Он устал, весь прошедший день непрошенные гости и неприятные ситуации настигали его тут же, как настроение успевало подняться. Казалось, все в тот день шло наперекосяк. Антон устало свалился на кровать, подхватывая подушку, засовывая себе под голову. Рома сел на край кровати, аккуратно проводя рукой по колену блондина. Петрова кинуло в жар. Казалось, что пальцы Ромки действуют специально, гладят и манят, чтобы получить желаемое. Пятифан же сидел, задумавшись, ему было стыдно за ситуацию с Полиной и он все думал, как бы поднять настроение своему партнеру, а его действия не казались ему вызывающими или подводящими к чему-то большему. Парень просто утопал в своих мыслях, стараясь держать связь с реальностью через физический контакт с Антоном. — Ром, перестань. — надломившийся голос блондина наполнила хрипотца, бледные щеки залились краской, а очки неловко сползли набок. Ромку передернуло, парень на секунду остановился, заметив столь взбудораженный взгляд голубых глаз, а после оскалился, уперев щеку в ладонь. Улыбка Пятифана походила на Чеширского кота, улыбался парень во все тридцать два, догадываясь почему ему бы стоило перестать. Ромка потянулся за поцелуем, стараясь не свалиться на Антона, на что последний поддался, сплетаясь языком с чужим. Топот на лестнице заставил парней быстро отлипнуть от друг друга, взбалмошно улыбаясь. Антон поправил очки, растрепав копну волос, как бы ставя её на место, в то время как Рома поправил штаны, откашлявшись. В комнату тихонько зашла Оля, радостно накидываясь на хулигана с объятиями. — Ты пришел! Я знала, что ты придешь! — девочка радостно протянула руки, а Ромка в свою очередь поднял её за подмышки и начал кружить вокруг себя под взбудораженный и довольный визг. Антон довольно улыбнулся, наблюдая за такой картиной. — Ну ты, Олька, и вымахала! — Ромка посмеялся, когда поставил девчонку на землю, стряхивая воображаемый пот со лба. Парень довольно засмеялся, увидев насупившиеся брови младшей, после чего щелкнул её по носу. — Шучу я, мелкая, шучу. Девочка недовольно покружилась вокруг себя, потом взглянула в зеркало, стоявшее в комнате брата, после чего недовольно и недоверчиво уставилась на Ромку: — Врешь ты все! Врун! Врун! — Оля показала старшему язык, угрюмо уставившись на хулигана. Антон наблюдал, как Ромка пытался успокоить его сестру, извинится перед ней, неловко почесывая затылок. Петров улыбался во все тридцать два, казалось, картины милее на этом свете он ещё не видел. Рома был похож на маленького ребёнка, когда обхаживал Олю, предлагая ей покататься на его спине в знак извинения или конфеты, залежавшиеся в кожанке. День прошел мимолетно, отпечатавшись в воспоминаниях только тяжелым грузом, свалившимся с плеч, когда Оля довольно шурша конфетами ушла из комнаты, а Рома аккуратно поглаживал по плечу своего парня, успокаивающе рассказывая о всем, что случилось. Антон иногда отрывал голову от подушки, задавая текущие в его голове вопросы, и получая ответы, укладывался обратно, слушая размеренный рассказ. — Хоть бы словом обмолвился, партизан. — недовольно прохрипел блондин, выплескивая из легких последние силы. — Что-что? — хулиган, до этого сидевший и спокойно ведущий рассказ длинной истории, удивился такому резкому её прерыванию. — Партизан, ты, Ромка, говорю. Ничего не рассказываешь. — Антон поднял взгляд на парня, выжидающе смотря на хулигана. Пятифан неловко почесал затылок, как умел только он. Петров давно начал подмечать эти глупые привычки, и каждый раз умилялся такому искреннему и доброму Роме. Казалось, время в такой момент замирало, давая свободу полету мысли. И Антон летел. Летел далеко назад, в прошлое, где они были друзьями, где всё было так же. Жаркий июльский день стоял на дворе, в беседке было невыносимо душно, постоянно кусали комары, липкий пот рвался наружу, стекая по лбу, мышцам, и даже, казалось, пальцам. Ромка в своей фирменной кепке опирался на ведро с водой, стоящее на столе. Антон сидел рядом, уставший, ненавистно пропитанный жарой и духотой полуденного солнца. — А я говорил, что дрова колоть надо утром, а не в два часа дня. — Петров выдохнул, в который раз умываясь уже теплой водой. — Балбес ты, Пятифанов, балбес. Антон закатил глаза, прикрываясь панамкой, стараясь спрятаться от всей духоты витавшей в воздухе. Ромка же неловко почесал затылок, криво ухмыльнувшись. — У тебя работенка, Петров, еб твою мать какая сложная. Складывать уже сделанное. — Пятифан кинул на парня недовольный взгляд, последовав его примеру, умывшись. — Параша, надо новую набрать. Ромка поднялся, стряхивая с затасканных спортивных шорт опилки, хватая ведро за металлический ободок. Его руки дрожали, еле сгибались пальцы, мышцы напрягались при каждом движении, спина горела красным. Антон засмотрелся, ненадолго правда, но засмотрелся. Ярко красные и фиолетовые царапины на спине указывали на тяжелую работу, которая заставляла мышцы расти быстрее обычного. Ромка постоянно расправлял правое плечо, крутил руки и влево и вправо, но это действие приносило больше боли, чем расслабления. И до того смуглая кожа, теперь была похожа на цвет капучино, или на то самое какао, которое заваривала мама с утра. — Блядь! — хулиган вскрикнул, зашипев. — Как же горячо, сука, как же горячо! — Пятифан неистово начал тараторить одну и ту же фразу, стискивая зубы, заставляя вены на шее вздуться, характерно вытягивая кадык, по которому лился пот. — В воду, балбес, в воду! — Антон тут же взъерошился, встал на ноги, не зная куда себя деть, что сделать, как помочь. Перехватив руку Ромки, Петров быстро всунул её в воду, смотря на то, как парень продолжал мучиться от боли. — Больно! — Да выдохни ты, блять! — Антон гневно прокричал, смотря на недоумевающего Пятифана, который учащенно задышал, стараясь выдохнуть, боль понемногу отступала, на смену ей приходило ощущение ненавистной жары. Когда парни снова плюхнулись по местам, Ромка под нервное шипение разминал руку, в то время как Антон прикрывался панамкой, вытирая накатившую струю пота. — Ты охренел, Тоха. — недовольно заметил Пятифан, учащенно выдыхая и вдыхая. — Совсем уж распоясался, балбесом меня раз десять назвал. Пластинка заела? — хищно оскалившись, Ромка подпер подбородок рукой, выжидающе глядя на Антона. — Дебил больше нравится? — Петров ухмыльнулся, не видя ничего и ничего не замечая. Панамка прикрывала глаза, давая только представлять как выглядит собеседник. Черная пелена перед глазами успокаивала, заставляла расслабиться и чувствовать покой, почти что засыпать на месте. Рома же, не видя никакой должной реакции своего друга, решил действовать радикально. Парень поднялся, подмечая, что Петров и не шелохнулся. — Ну, попробуй, назови. — Пятифан аккуратно положил руки на ведро, стараясь не ошпариться ещё раз. Антон же усмехнулся, размеренно выдыхая. Такая провокация ему казалась весельем, чем-то смешным. Парень думал, что его берут на понт, и решился ответить, посмеяться в ответ. Петров открыл рот, чтобы сказать то самое слово, но как только он начал, в рот ему затекла вода, которая полилась после по всему телу, заливая панаму, шорты, легкую папину футболку и грязные ноги. — Блять! — Антон поперхнулся, скидывая мокрую панамку в сторону, и ненавистно глядя на своего недообидчика. Петров сверлил взглядом залившегося гоготом хулигана, который держался за живот, откинув ведро в траву. Ромка подобрал воображаемые слёзы, показывая другу средний палец, казалось, в знак отместки за оскорбления. — Че еблет скривил так, Антошка? — Пятифан насмехался, показывая невинное личико, будто он совсем к этому не был причастен. — Думаю как тебя огреть этим ведром. — Петров стряхнул воду, снимая футболку. — Ты все равно дебил! Ромка же в шутку разозлившись подошел вплотную, хватая Антона за ребра и начиная свою пытку в виде щекотки. С беседки лился смех. Казалось, жара, пот, неудобства, все это было не помехой. Раззадоренный смех летал в воздухе. Сладостная радость, жара от тела друга, его крепкие руки. Ничего не изменилось. Изменилось только их отношение к друг другу. Оно стало более теплым, раскрепощенным, искренним. Более интимным. — О чем задумался? — Ромка щелкнул блондина по носу, засматриваясь в голубые глаза. Пятифан остановился, переставая гладить плечо, аккуратно сжимая его в своей грубой мозолистой руке. — Вспомнил, как ты меня облил водой в беседке. — Петров усмехнулся, а потом и засмеялся, увидев замявшуюся физиономию. — Балбес. — Бляха, Петров, ещё раз так меня назовешь и… — Ромка замялся, вновь почесывая затылок, думая чего бы сказать, чтобы и не грубо, и не слишком мягко. — И что ты сделаешь, партизан? Будешь молчать до конца моих дней? — Антон засмеялся, смотря на злого и раздраженного парня. — Откушу тебе нос. — огрызнулся Пятифан, не желая продолжать перепалку. Парень сложил руки на груди и отвернулся, в то время как Антон продолжал заливаться смехом, но когда перестал и тронул за плечо брюнета, тот развернулся и поднял его с кровати, закинув на плечо. — Поставь! Поставь на место, кому говорю, Рома! На мне очки! — Петров нервно и легонько бил Ромку в спину, но тот не поддавался, начиная ещё и подпрыгивать. — Я тебе говорю, Пятифан, блять, ты за это поплатишься! — угроза звучала смешно и неуверенно, теперь смеялся Рома, кружа блондина и подпрыгивая то на одной, то на двух ногах. Время казалось безмятежным. Все было прекрасно. Конец этого дня удовлетворил, заставил засыпать с дурацкой лыбой на лице, думая о последующем, таком же, как надеялся Антон, приятном дне. С самого утра Рома решил разобраться с главной проблемой. Сон был крепким, даже прекрасным, сладостным. Все было прекрасно и хорошо, хотелось упиваться этим чувством. В душе приятно вилось и росло чувство любви, мысли о последующей встрече казались такими близкими и интимными. Не было желания делиться этим, даже рассказывать. Это было его, личное, собственное счастье в воплощении Антона Петрова. Такого неспешного, нервного, неуклюжего, но милого, любящего, честного и искреннего. Его. Позвонил телефон, заставил проснуться, оторваться от теплой кровати и медленно пошагать в след за звуком. В телефоне неразборчиво для утреннего мозга говорила мать. Рассказывала о скорейшей встрече, предупредила, что хочет обсудить очень важную тему, и что будет вечером. Ромка после этого звонка отрезвился, полностью проснулся, понял всю серьезность. Да, безусловно, не хотелось совсем говорить о Полине, рассказывать небылицы, поэтому было принято решение говорить честно, без подводных камней. Во второй половине дня на пороге стоял Бяша, выжидающе стуча в открытую дверь по привычке. — Знаешь же, что открыто, дурень! — с порога рявкнул Рома, недовольно открывая дверь. Будаев улыбнулся, замечая здоровый вид своего друга, а после предложил покурить на улице, чтобы взбодриться. Пятифан накинул куртку и вышел на крыльцо, опираясь на обмороженные металические перила. Подкурив, разговор пошел. — Здорово выглядишь, Ромыч, на. — Игорь был в приподнятом настроении, расхваливая Пашу за вчерашние проделки и ловкие трюки. — Он четкий тип, на, просто не туда свернул. Кстати, че с Полинкой решил? — Ниче, сука она и все. Не согласилась отдать. — Пятифан пускал дым в небо, нервно потирая запястья. Парень почесал затылок, задумываясь над произошедшем. — Не знаю че делать. — Да останься с ней на ночь и прошманай все вещи, на. — Бяша с удивлением глянул на друга, поднимая бровь. Бурят сплюнул в сторону, шмыгнув носом, ожидая ответа. — Не могу. Блять, не могу. — Ромка смотрел в одну сторону и говорил все с отвращением. Он загнал себя в уголок, не зная как из него вылезти самому. От такой мысли и собственной беспомощности парень начинал злиться. — Из-за Тохи? — Игорь неловко дернул губами, глянув куда-то в сторону, нехотя предполагая самый понятный исход. — Вы… вы типо… — Не типо. Да, мы встречаемся. — последнее признание вышло совсем тихим, что Будаеву пришлось напрячь левое ухо, ведь правым он слышал хуже. — Ну и заявление. — бурят на секунду затих, обдумывая, что сказать, как поддержать, как улетучить неловкость и напряжение. — Рад, че ещё сказать-то. Наконец у тебя яйца появились, на. — Че ты мелишь, мудень? — Ромка недовольно и как-то по-девчачьи глянул на друга, совсем не понимая о чем тот говорит. Бяша же посмеялся с такой реакции, выбрасывая окурок в снег, а после доставая новую сигарету. — Принять себя у тебя получилось. Вот и яйца появились, на. — Будаев увернулся от грозного подзатыльника, прилетевшего от Ромки, после чего засмеялся. — Щас без зубов вообще останешься за такой базар. — хулиган недовольно покосился на друга, но после тепло улыбнулся. Комфорт в словах Бяши его успокаивал, парень успокаивал его, уверял в правильности своего выбора. Ромка понимал, что он не один, и бурят никогда его не осудит, не скажет что-то плохое об их взаимоотношениях с Антоном. Это радовало, давало возможность раскрепоститься рядом с другом, довериться полностью, не боясь быть осужденным. — А с Полинкой вот че. Я перетру, на, с Пашкой. Мы как-то её подловим, так что, Ромыч, на, не очкуй, все пучком будет. — Будаев показал другу большой палец вверх, похлопав того по плечу. Пятифан улыбнулся, казалось, впервые так искренне и восторженно, что проблемы решаются без его участия. Они немного посидели, поговорили о жизни и Игорь ушел. За ним остался только холод и сквозняк. Конец февраля будто затянулся, снег начал немного таять, но быстро замерзал, образовывая толстую корку. Женщина в толстой шубе и норковой шапке медленно, утопая в железных сугробах, передвигалась по поселку, волоча сумку за собой. Ромка же выжидающе стоял на пороге, ожидая. Огни мерцали вдалеке, за тайгой, где прятались жизни почти всех односельчан. Тут же, в кромешной тьме, окрашенной только небольшой толикой света от лампочки, висящей над входной дверью, не было ни одного уличного фонаря. Лишь блеклый тусклый огонек на горизонте дал понять, что мать уже близко. Время близилось к восьми вечера, тьма была непроглядной, когда мать приблизилась к порогу, сразу же кинулась в объятия, оббивая снег с подошв ботинков. — Ну что, Ромочка, как оно? Как жизнь самостоятельная? — женщина глядела на сына, перехватившего пакет с продуктами и идущего позади, что бы помочь ей раздеться. — Нормально, мам, без изменений. Как всегда. — Пятифан отвечал неохотно, совсем нехотя выдавливая из себя слова. Парень уже понимал в какое русло скатиться разговор, мысленно обдумывая ответы. — А где Полиночка? — мать сконфужено раздевалась, скидывая шапку на ближайшую полку, её щеки раскраснелись от колючего мороза, удивленный взгляд метался по всему дому. Женщина не дождалась ответа, даже когда сняла обувь и поправила пряди, выбившиеся из прически. Ромка же стоял, облокотившись о дверной проем, сложив руки на груди, обдумывая, как правильнее всего преподнести всё матери. — Ну… — он тяжело вздохнул, собираясь с последними силами, чтобы выдавить из себя внятный и оправданный ответ. Признаваться сейчас было бы самым глупым решением, ведь не умела женщина держать язык за зубами, да и отправила бы сына в лечебницу, как психа, а он-то всего лишь любит другого человека! — Она беременна? Ей стыдно передо мной появляться? — мать протараторила свое предположение прежде чем парень успел хоть что-нибудь сказать, а заметив растерянность на его лице, так и вообще схватилась за сердце, присаживаясь на ближайшую поверхность. — Ромка, ты что… Это же… — Да что ты вообще такое говоришь, мам. — парень недовольно скривился, одаряя мать осуждающим взглядом. — Нет, мы не… — А что? Ты её обидел, да? Что-то не то сказал? — женщина тараторила быстрее обычного, не давая даже возможности впихнуть хоть единое слово. — Давай я денег дам, извинишься перед ней. Или… или что? Или ты ей в чем-то отказал? Она уже хочет пожениться? Или хочет подготовку устроить? Возможно, хочет наконец-таки сделать вечер с родителями?! — глаза Нины Ивановны загорелись огоньком надежды, будто именно этого она и ожидала. — Или вы мне сюрприз решили сделать и уже решили на счет свадьбы? Ты уже… — Хватит! — Рома гневно прервал лепет старшей своим громовитым голосом, почти что возмущенным и ненавистно обидчивым. — Не неси чепуху, ясно? — гнев переполнял его до кончиков пальцев, казалось, это всего лишь слова, надежды матери, но сколько в них таилось пренебрежительного отношения к выбору собственного жизненного пути сына. Женщина почти что лишала его выбора такими словами, манипуляциями, фразами. Пятифан разъяренно взъерошил волосы, гневно вздыхая. — Я не встречаюсь больше с Морозовой. — Да как так, Ромочка? Да что же это с тобой? Что случилось, она тебя расстроила? — Нина Ивановна взволнованно поднялась, делая шаги навстречу к сыну, от чего Рома недовольно хмыкнул. — Нет. Мы с ней и не встречались. Я просто не хотел тебя расстраивать, но сейчас пришло то самое время. Морозову я не любил, приходила она к нам, чтобы ты меньше волновалась, а сейчас мне это надоело. — Пятифан скривился от слез матери, считая их очередной манипуляцией. Его бесила такая бурная и необъяснимо тоскливая реакция матери, на что она рассчитывала, чего хотела, разве она сама не замечала, насколько ему не комфортно рядом с Полиной? Разве ей было важно только продолжение рода и глупый статус женатого мужчины? Столько возмутительных и противоречивых вопросов возникало в голове, столько ненависти к собственному родному человеку, будто он видел свою мать впервые. Нина Ивановна начала свои уговоры, тараторила все самые глупые версии примирения, но Рому это уже не волновало. Его бесили все уговоры поговорить, помириться с ненавистной Полиной, подумать «сто раз о старости и о внуках». — Нет. Сказал нет. Сколько раз я должен повторять? Это моя жизнь, мам. Я решаю с кем быть, с кем строить свой путь, что делать. Мне не десять лет. — Пятифан так недовольно отодвинул мать в сторону, что та охнула, пряча лицо в ладони. — Да что ты драматизируешь?! Я что, по-твоему, единственную Полину в жизни видел?! Да есть человек в сто раз лучше неё! Полина, Полина, Полина! Сама на ней и женись! Парень просто сплюнул в сторону воображаемое «фу», вздохнул, хватая куртку и уходя на крыльцо. Ему уже не хотелось с ней говорить, видеться, обсуждать что-либо, будь это Полина или учеба. Он признался, дал матери право знать о том, что она не может больше смотреть на фальшивую картинку и планировать его жизнь. Пятифан задумался, подкуривая сигарету, все теперь казалось простым и решаемым, даже слёзы матери не тронули его, не заставили отказаться от своего выбора. Он и не заметил, как ноги принесли его к дому Петровых. Рома улыбнулся, заметив свет горящий на втором этаже. Сугроб, ведущий к окну уже подтаял, но возможность проникнуть в покои блондина осталась такой же прямой, как и всегда. Ромка запросто забрался по морозной корке, аккуратно стуча в закрытое окно. Старое дерево тряхнуло пылью, за стеклом появилось такое родное и удивленное лицо Антона, который уже был готов открыть вход для ожидаемого гостя. Петров улыбнулся, потер глаза, открыл защелку, помогая Пятифану прочесать белую потрескавшуюся краску подоконника спортивками. Ромка же тихонько проник в комнату, сразу же заключая Антона в объятия. Парень улыбнулся, чмокнув блондина в нос под его милый и тихий смех. Каждое движение Петрова, каждая его реакция распаляла в душе тепло, заливала внутреннюю пустоту комфортом и любовью. Казалось, рядом с Антоном он нашел тихий морской причал, который радовал. Как отдых на море, в лагере или просто поход с друзьями в лес. Каждая встреча с Петровым дарила немыслимое облегчение, чувство будто за спиной вырастали крылья. Тепло дарило улыбку, заражало атмосферу в комнате нирваной. Эйфория рядом с блондином ощущалась чем-то иным, неизведанным, обожаемым, родным. Они почти не говорили, лишь обнимались и изредка целовались. Ромка листал рисунки, пропитанные нежным и чутким чувством, умиляясь, целуя блондина в макушку. Антон лежал на груди Пятифана, слушая его размеренное, спокойное дыхание. Все превратилось в вакуум, ничего вокруг не имело никакого смысла и значения. Только они имели весомую роль, могли повлиять на друг друга. «Эмоциональное заражение» прошло на отлично. Даже рассказанная Ромкой история про мать не заставляла расстраиваться. Лишь давала возможность убедиться в серьезности намерений, возможности довериться, спокойно отдыхать рядом с достойным и надежным человеком. Рома уперся носом в блондинистую копну волос, раз за разом вдыхая родной запах. Такой яркий, мятный, свежий аромат домашнего Антона. Пятифан улыбался как ребенок, казалось, больше ни что не испортит его настроение. Так оно и было. Все плохое сменилось на хорошее стоило только Петрову поднять свои голубые глаза и о чем-то попросить. Он выглядел как ребенок, как милый маленький уличный кот, ожидавший ласки, нежности, любви. Ромка смотрел на рисунки, листал их, каждый раз комментируя чем-то коротким по типу «мило», «смешно», «о, это я помню», а Антон лишь поворачивался на Ромкиной груди, тихо шепча «нравится?». И каждый раз ответ был положительным. Да как что-либо в Петрове могло не нравиться? Все его занятия, действия, привычки, все казалось таким естественным и любимым, не хотелось даже отрывать глаз. Голубые глаза сравнимые с двумя глубокими озерами, тихим морем или летним чистым небом, были искренними, теплыми, наполненными радостью и нежностью. Зеленые напротив, напоминающие зеленый лес, тайгу по весне или же ель, смотрели с упоением, стараясь подметить каждую деталь, запечатлеть все в памяти. Запомнить Антона таким раз и навсегда. Таким домашним, милым, открытым. Любовь уже казалась что ни на есть правильной. Что Антон, что Рома считали это лучшим выбором в жизни. Пусть столько пришлось пройти, и придется столько же преодолеть, они каждый вечер будут окутаны теплом друг друга. Будут в вакууме собственной любви и нежности. Будут вместе. Всегда.